Без тебя

Это чувство настигло в пасмурное утро.

Вы:

ты придёшь?

Первое сообщение в чате с «Рыжий». Максим закусил губу и устремил взгляд в окно. Небо превратилось в точку Вселенского хаоса — чёрное, без единого просвета. В одиннадцать утра было неестественно темно, как в последних числах декабря.

Рыжий:

хз, погодка такая себе

*стикер*

Максим нахмурился, разглядывая подозрительно прищуренную собаку. Фыркнул. Поставил реакцию — нелепый огонёк.

Рыжий:

тогда сегодня по домам

Тогда сегодня по домам. Отлично. Максим наконец-то сможет побыть один в своей лаборатории. Эта мысль так вдохновила его, что он быстрее собрался. Жёлтое такси подъехало к хрущёвке. — До института. Он уткнулся в телефон. Новая статья про чудотворцев-американцев, что изобрели лекарство от диабета. Которое никогда не дойдет до этого забытого Богом наукограда. Действительно, замечательные новости. — Э-э, выходи, бля! Максим вздрогнул. Расплатился. Вышел под тяжелое, свинцовое небо. Где-то далеко раскатисто ухнул гром. Он натянул капюшон и нырнул в подъезд. В холле было темно. Светлана Николаевна сегодня не работала — и хорошо, не будет дышать этой сыростью. Здание казалось заброшенным. Отключённое электричество. Ни горячей воды. Ни одной живой души. Ни одной. Кроме бактерий. Максим перелез через турникет, зашёл в охранную будку. Ключи висели на месте. Он взял нужный и вышел в коридор. Коридор никогда не нравился ему. Он был длинным, тёмным и пах медицинским спиртом. В детстве пахло так же. Больницы. Мамины слёзы. Врачи, которые разводили руками и говорили: «Вероятно, это в его голове». А потом был психотерапевт, таблетки и пустота, в которой можно дышать. Максим остановился перед дверью лаборатории. Ключ задрожал в замке. Почему я думаю об этом сейчас? Он нажал на ручку. И вошёл. В лаборатории было тихо. Холодильник гудел. Микроскопы ждали. Максим сел за свой стол. Включил лампу. Достал журнал. Рядом стояла пустая чашка Петри. Он смотрел на неё дольше, чем нужно. Это просто чашка, — сказал он себе. — Ты всегда работал один. Затем перевёл взгляд на соседний стол. Там стояла кружка. Недопитый кофе давно остыл, на поверхности образовалась мутная плёнка. Данила забыл её помыть. Максим смотрел на кружку. Потом на чашку Петри. Потом на свои руки. Он не заметил, как пальцы коснулись пустого места на столе — там, где лежал чужой телефон, чужие ключи, чужая жизнь. Пусто. Холод пополз от затылка вниз, по позвоночнику. Всегда было пусто. Ты привык. Но он не привык. Он забыл, как это — когда пусто. Потому что три года пустота была нормой, а три дня рыжего хаоса — катастрофой. Он открыл журнал. Ручка коснулась бумаги.

Образец 207-Д2. Окрашивание: —

Ручка не писала. Макс смотрел на чистую строку и вдруг понял: он не помнит, зачем пришёл. Не помнит, какой краситель хотел проверить. Не помнит, на какой минуте снимать показания. Макс резко отодвинул журнал. Встал. Подошёл к шкафу с реактивами. Руки дрожали. Таблетки. Он судорожно похлопал по карманам. Куртка. Рюкзак. Внутренний карман. Блистер остался дома. Он замер. Без таблеток мир не рухнет. Он пропускал дозу и раньше. Один раз, два, пять. Ничего страшного. Просто станет чуть громче. Просто пустота взорвёт барабанные перепонки. Просто он снова, как в пятнадцать, упадёт в обморок в одиночестве — и никто не поможет. Он закрыл глаза.

Ни в коем случае не закрывайте глаза. Ваша фантазия слишком яркая.

Слишком поздно. Трёшка в Кинеле. Серая кошка на подоконнике. Папин крик. Мамины слёзы. Лиза, прячущаяся за его спиной. Лиза... Будь у него опухоль, он бы назвал её Лизой. Просто чтобы помнить о ней каждый день и каждую ночь. Её маленькие ладошки, разрисованные фломастерами. Её смех — чайкой, заливисто, до икоты. Её испуганные карие глаза, когда за стеной скрипела кровать и раздавались глухие шлепки. Её украденный из Универсама роллтон — мама опять лежала недвижимо весь день. Синяки. Она учила их не замечать. Папа забрал Лизу. Они уезжают в Петербург. Письмо. Расплывшиеся от слёз буквы. Жираф из столярного кружка — кривая шея, точёные глаза-бусинки.«Лучшему братику!». Кошка Маруся на её руках. «Она любит тебя, люби и ты её!» замолчизамолчизамолчизамолчи Не замолкало. Картинки вспыхивали и тут же гасли перед его карими, залитыми слезами глазами. Сердце бухало где-то в горле. 120 ударов в минуту? 140? Он забыл посчитать. Кудри упали на лоб. Ему показалось — это Лизы. Забавно. Они были близнецами. Максим всегда знал: сердце у них было одно на двоих. Им не нужны были клятвы на крови. Они просто родились вместе. Значит, должны были быть вместе всегда. Ему было семь. Ей — столько же. И это был его первый день рождения без девочки с шоколадными косичками.Первый день бесцветной жизни без близняшки рядом. Он долго думал, как это называется. Родственная душа? Он думал, это про романтику. Про глупые книжки, где люди ищут друг друга через океаны. А оказалось — про сестру. Которая знала про украденных динозавриков. Про обзывательства мальчишек. Про то, что мир иногда кажется серым и чужим. Сердце разрывалось. Гортань горела. «Лиза, я тебя никогда никому не отдам!». Ноги побежали. Он вылетел на улицу, поскользнулся и рухнул на колени рядом с помойными вёдрами. Удар. Боль. И первый за долгие годы всхлип. В ответ — писк. Тонкий, испуганный, отчаянный. Максим резко повернул голову. Дрожащий, тёмный, едва заметный комок. Котёнок. Его выбросили. С использованными прокладками. С прогнившей кожурой от банана. Как мусор. Сердце совершило мощный, болезненный импульс. Руки задрожали — от ярости на весь чёртов мир. Он содрал с себя куртку, на которой уже намерзали сосульки, и с бесконечной осторожностью укутал котёнка. Дождь лил, не переставая. Чёрный. Морозный. Бесконечный. По дороге домой Максим не чувствовал тела. Только уши — ловили писки и жалобные мяуканья. Только грудь — в которой что-то, наконец, оттаяло. — Поехали домой, — сказал он. Котёнок молчал. Но когти разжал. Это чувство настигло в пасмурное утро.