Без тебя

Это заставляло мир трещать по швам. На улице было пасмурно, холодно и погано. Снег таял, дядя Вова ворчал всё сильнее, валясь бессильно на согнувшуюся лавку. По дорогам стекала грязь. Серая, жидкая и мерзкая. Кроссовки, утопая в ней, промокали насквозь и противно хлюпали. Почему-то Максим хотел сравнить это со своим детством. Странно, наверное. Он задумался ровно настолько, чтобы опять забыться и потеряться. — Максик! — голос Светланы Николаевны выдернул его из вакуума. — Ну здравствуй, птичка моя! Он кивнул автоматически, уже протягивая руку к бахилам. — Ты сегодня задержался, — сказала она. — Я уж думала, не заболел ли. — Всё в порядке, — ответил Максим. Она улыбнулась ему той улыбкой, которой улыбалась только ему. И этот маленький островок тепла в сером коридоре всегда возвращал его сюда, на Землю. — Завтра испеку тебе пирожков с капустой, как ты любишь. А то ты у меня умный, но такой худющий... — Спасибо, Светлана Николаевна. Хорошего Вам дня. Поднявшись наверх, он с удивлением обнаружил, что лаборатория уже открыта. — Кашин? — нахмурился он. — О, саламчик, — тот оторвался от микроскопа. — Да проснулся сегодня чёта рано, вот, решил изменить концентрацию красителя. Тот сидел, пил кофе и листал его записи. Как ни в чём не бывало. — Нет и это не обсуждается. Протокол утверждён, — он подошёл к нему и аккуратно закрыл флаконы. — Да протоколу этому сто лет в обед. А науку никто не отменял, — фыркнул Данила. — Ну ладно, как знаешь... Слушай, а Светлана Николаевна... у неё сегодня день рождения? — Откуда я знаю, — Максим рылся в лабораторных шкафчиках, стоя к нему спиной. — Ну вы же с ней… ты же у неё любимчик. Максим промолчал. Он правда не знал. Она никогда не говорила. — Ладно, — Данила сунул телефон в карман. — Я на перекур. Через десять минут он вернулся, сел за стол, что-то черкнул в блокноте. Потом поднял взгляд. — Тарасенко, а Светлана Николаевна какой цвет больше любит? Ты же знаешь. Максим замер. — Что? — Ну, я просто подумал, может, тюльпаны взять, но вдруг у неё аллергия или она розы предпочитает... Ты ж с ней восемь лет, должен знать. Максим смотрел на него. Ручка в пальцах застыла. — Я... — начал он. И замолчал. Он не знал. Она пекла ему пирожки с капустой. Звала «птичка моя». Спрашивала про голову. Гладила по плечу. Но он не знал, какие цветы она любит. — Жёлтые, — сказал Данила сам себе, листая телефон. — Точно, вахтёрша сказала — у неё в палисаднике всегда жёлтые росли. Значит, жёлтые тюльпаны. Окей. Он поднялся, на ходу натягивая куртку. — Я быстро. Ты если что, смотри там, у меня в чашке кофе остался, не выливай. И вышел. Максим остался один. Он смотрел на дверь. Потом на чашку Данилы. Потом на свои руки. Ручка всё ещё была зажата в пальцах. Он разжал их. Положил на стол. Ты ж с ней восемь лет. Должен знать. Он не знал. А через полчаса у Максима затекла спина. Он откинулся на спинку стула, потер шею. В лаборатории было тихо. Холодильник гудел. Кофе Данилы окончательно остыл. Максим вышел в коридор. Ему не нужны были реактивы. Не нужна вода. Просто захотелось пройтись. Он завернул за угол. И увидел. Данила стоял у гардеробной, согнувшись в три погибели, а Светлана Николаевна обнимала его за шею. — Ой, Данечка, — всхлипывала она. — И Максик уже поздравил меня с днём рождения, и ты теперь... Спасибо вам, голубчики мои... Максим замер. Она думала, что он поздравил. Она не заметила, что он не пришёл вместе с Данилой. Не спросила, где его цветы. Не обиделась. Просто... включила его в этот момент, потому что он всегда был рядом. Восемь лет. Она привыкла, что он есть. А его не было. И она не заметила. — Он у меня такой умный, такой хороший, — говорила Светлана Николаевна, гладя Данилу по плечу. — Вы с ним похожи, оба душевные... Данила что-то ответил — Максим не слышал, что именно. В ушах шумело. Он развернулся. И пошёл обратно. Дверь лаборатории закрылась, отрезая его от жёлтых тюльпанов, от Светланы Николаевны, от всего. Он сел за стол. Открыл журнал. Посмотрел на чистый лист.

Образец 207-Д2. Окрашивание: —

Ручка не писала. Максим смотрел на записи и пытался вбить в свой разум гвозди, которые могли бы удержать его здесь, в этом теле, в этой реальности. Гвозди не держались. Это заставляло мир трещать по швам.

◌ ◌ ◌

Это противоречило всем протоколам. Данила вернулся — Максим не заметил, когда. Он просто поглотил себя работой, красителями и чернилами. А когда он открыл реактив, намереваясь вылить его в стакан, то почувствовал что-то тёплое и странное на своём запястье. — Стой, у тебя же вроде тремор. Дай я. Максим замер, как дикий зверёк, которого заметил волк. — Кашин, у меня нет тремора. И убери руку, — прошипел он. Данила убрал, но его любопытство никуда не пропало. — А что ты делаешь? Максим не ответил. Его пальцы всё ещё помнили тепло чужого запястья — хотя Данила уже убрал руку. Это было похоже на фантомную боль. Только наоборот. — Краситель, — выдавил он наконец. — Новый состав. Нужно проверить стабильность при комнатной температуре. — Можно посмотреть? Максим молча подвинул пробирку к краю стола. Данила наклонился. Его рыжие волосы снова упали на лоб — он рассеянно сдул их, даже не заметив. — Синий, — сказал он. — Очень красивый. Как... Он запнулся. — Как что? — спросил Максим, не поднимая глаз. — Не знаю. — Данила вдруг улыбнулся, но как-то странно — не своей обычной широкой улыбкой, а тихо, будто про себя. — Как будто внутри что-то подсветили. Максим поднял голову. Данила смотрел на пробирку, на этот мутный, ещё не отфильтрованный синий, и в его взгляде не было ни научного интереса, ни оценки эффективности. Только детское восхищение. Красиво, — сказал он тогда, в их первый день, глядя на биоплёнку в микроскоп. Ты сам это придумал? Но цвета подобрал ты. Максим вдруг остро, до рези в груди, осознал: Данила — единственный человек, которому было не всё равно, какого цвета у него бактерии. — Это для биосенсоров, — сказал Максим, и голос прозвучал сухо, будто он отчитывался на кафедре. — Если биоплёнка контактирует с патогеном, она меняет pH среды, и краситель сдвигает спектр поглощения. Синий становится зелёным. — То есть, — Данила нахмурился, вглядываясь в пробирку, — если рядом появляется что-то опасное, он... перекрашивается? — Да. — Он предупреждает. Максим кивнул. Данила помолчал. Потом тихо сказал: — Это очень круто, Тарасенко. Но что если... Данила не дождался ответа. Он уже смешивал — уверенно, без лишней суеты, будто делал это сотню раз. Синий и алый. Две капли в пустую чашку Петри, потом пипетка, потом смыв, потом краситель на готовую биоплёнку. Максим смотрел на его руки. Длинные пальцы, веснушки на костяшках. Никакого тремора. Никакой неуверенности. — Ты… — начал он, но голос сорвался. — Сейчас, секунду, — Данила приник к окуляру. — О. — Что «о»? — Посмотри сам. Максим не хотел. Он знал, что увидит. Зелёный горел ярче. Красный стал глубже, насыщеннее, почти кровавым. Синий матрикс светился, как неоновые вены на старых фотографиях космоса. — Эффективнее, — сказал Данила. — На двадцать три процента, я примерно прикинул. Максим молчал. Внутри него поднималась волна. Не гнев. Нет, гнев был бы привычным, контролируемым. Это было что-то другое. Липкое, горячее, неуправляемое. — Протокол утверждён три года назад, — голос звучал плоско. — Я проверял все переменные. — Три года — это много, Тарасенко. Бактерии адаптируются. Методики устаревают. — Данила говорил спокойно, без вызова, просто констатировал факты. — Твой протокол работал. Но это работает лучше. — Ты не имел права. — Знаю. — Ты даже не спросил. — Ты бы не разрешил. Максим сжал край стола так, что побелели костяшки. — Правильно. Потому что это мой проект. Мои расчёты. Мои ошибки. Моё — всё. Данила смотрел на него. В его голубых глазах не было обиды. Только усталость и какая-то тихая, взрослая печаль. — Я знаю, — повторил он. — Это твоё. Я не претендую. Он отодвинул чашку Петри на сторону Максима. Отодвинул аккуратно, будто возвращая украденное. — Я просто… мне интересно. По-настоящему. Не ради отчёта, не ради гранта, не чтобы доказать, что я умнее. Просто интересно, как оно работает и что будет, если… Он замолчал. Потом поднял взгляд. — Можно мне тут быть? Просто быть? Данила наклонился, присев на краешек стула, чтобы поймать его взгляд и заставить себя услышать. Максим смотрел на чашку Петри. На синий и алый, которые смешались в фиолетовый — идеальный, насыщенный, живой. — Я три года работал один, — сказал он. — Мне не нужен напарник. — Я знаю. — Ты мешаешь. Ты трогаешь мои вещи. Ты пьёшь мой кофе. Ты оставляешь везде свои следы, как… — Как кот? — подсказал Данила. Максим не ответил. Но угол его рта истерично дрогнул. — Я постараюсь меньше мешать, — сказал он. — Не трогать твои вещи без спроса. Купить свой кофе. И следы… ну, следы останутся, я не умею иначе. Но я хотя бы буду мыть за собой посуду. Он улыбнулся — своей обычной, широкой, солнечной улыбкой, от которой у Максима почему-то начинало покалывать в пальцах. — Договорились? Максим смотрел в его сторону. На рыжие волосы, постоянно спадающие на глаза. На веснушчатые руки, которые сделали его работу лучше, чем он сам. На эту дурацкую улыбку, которая никак не исчезала. — Я подумаю, — сказал Максим. Данила кивнул. Не стал давить. Просто вернулся к своему столу, взял телефон, начал что-то листать. Через минуту Максим подвинул к нему чашку Петри. — Посмотри динамику роста, — сказал он, не поднимая глаз. — На третьей минуте там артефакт, я не понимаю, это загрязнение или кавитация. Данила посмотрел на чашку. Потом на Максима. — Хорошо, — сказал он тихо. Максим отвернулся к своему журналу. Ручка уже коснулась бумаги, когда он почувствовал скользящее движение у виска. Он замер. Пальцы Данилы — осторожно, почти невесомо — зацепили прядь его кудрей, убрали за ухо. И тут же отпустили. — Что?.. — голос Макса сел. — Мягкие, — просто ответил Данила. — Как мицелий. И приник к окуляру. Макс смотрел на него. На его профиль, на рыжие ресницы, на спокойное лицо человека, который только что сделал нечто совершенно невозможное и, кажется, даже не придал этому значения. Висок горел. Там, где секунду назад были чужие пальцы, кожа пульсировала мелкой дрожью. — Это... — начал Макс. — Что? — Данила оторвался от микроскопа. Во взгляде не было ни намёка на провокацию. Он действительно не понимал. Ты не имеешь права трогать меня без разрешения, — должен был сказать Максим. Убери руки и никогда больше не смей, — обязан был сказать Максим. — Ничего, — в итоге пробормотал он, опустив взгляд в журнал и продолжив писать. Это противоречило всем протоколам.