Без тебя

Это било под дых. Максим проснулся с резким вдохом, будто до этого он тонул. Тигра пискнул, отбежав на край стола. В лаборатории было темно и прохладно. Максим дёрнул головой и увидел: тёмная ночь. Он проспал до самой ночи. В ламинаре всё сияли хромогенезы. Было пусто и неправильно. Максим извиняюще погладил Тигру, пытаясь успокоить и его, и себя. А потом другой рукой открыл телеграмм.

Рыжий:

*фото*

эти посчитали тебя иисусом

вторая колония на тебя обиделась

а третья вернулась в самое начало

так держать

короче я пойду, отсыпайся

меня на выходных кста не будет

уезжаю

не скучай тарасенко

И в конце был смайлик поцелуя. Максим щурился от белого свечения и не хотел понимать. Он смотрел на экран минуту. Пять. Десять. Тигра возмущённо мяукнул и перебрался к нему на колени. Максим механически почесал его за ухом, не отрывая взгляда от строчки: уезжаю Без объяснений. Без «куда». Без «надолго». Просто — уезжаю. Как будто это нормально. Как будто можно написать «не скучай» с поцелуйчиком и исчезнуть на целые выходные. Как будто Максим — это человек, который не умеет скучать. Пока Максим с трудом собирал вещи, он разглядывал фото. Колонии сияли на тёмном фоне — малиновые, золотые, зелёные. Данила подписал их пальцем в редакторе, криво, по-детски: «Иисус», «обиженные», «возвращенцы». Максим смотрел на фото и чувствовал, как в груди разрастается что-то липкое, горячее, неуправляемое. Это просто коллега, — нервно сунул он папку в рюкзак. — Просто напарник. Просто рыжий, который лезет не в свои протоколы и пьёт твой кофе. Он увеличил фото. В углу кадра, случайно, краем — отразилась чья-то рука. Веснушки на костяшках. Максим смотрел на эти веснушки и не мог отвести взгляд. меня на выходных кста не будет «Кста». Он даже написал «кста». Не «кстати». Сократил, как в переписках с тем самым другом, с бывшими коллегами, с людьми, которых не боишься побеспокоить. Максим вдруг остро, до боли в зубах, осознал: он для Данилы — свой. Не «Тарасенко, младший научный сотрудник, проект «Биоплёнки», не мешать, не трогать, не приближаться». А просто — свой. Человек, которому можно написать «кста» и смайлик с поцелуем. Человек, которого можно оставить на ночь в лаборатории — и уехать на выходные. Человек, который не спросит, куда. Потому что не имеет права спрашивать. Дорога до дома казалась жутко долгой. Это било под дых.

◌ ◌ ◌

Это сводило с ума. Тигра потихоньку привыкал к дому. Обхаживал каждую комнату, обнюхивал каждый уголок и каждую вещь Макса. Это было странно и едва уловимо неприятно. Никто, кроме мамы и Лизы, не имел права трогать его вещи. Ну, теперь ещё и Данила прибавился в этот список. Макс фыркнул и заварил чай. Теперь ещё и выкладывал чашку корма Тигре. Жизнь с кем-то звучала греческим мифом. Вымышленной Вселенной. Детской сказкой. Жизнь в одиночку звучала правдивее. Но вот Тигра снова облизал остатки корма со рта и потопал к нему. Лапкой, на которой почти не было когтей, шаркнул по пижамным штанам. Макс смотрел на него сверху вниз. И не мог не улыбнуться. Не мог смотреть серьёзно, хмуро. Будто это существо могло страшно обидеться на него. Будто Тигра мог довериться ему так, что Макс мог бы подвести его. Он должен был стать лучшим хозяином для этого котёнка. Никогда не бросать. Никогда не подводить. И всегда — много гладить. Впервые Макс почувствовал спонтанный порыв нежности. Ему просто захотелось затискать котёнка. Бурчать ему глупости. Вместе фыркать. Макс не смог сопротивляться. А после Тигра уснул прямо у него на руках. Макс замер, не веря. Этот котёнок, который встретился с плохими людьми. Который должен был бояться всех. Который должен был бежать, царапаться, шипеть. Он уснул у него на руках. Руках, которые могли убить колонию бактерий. Руках, которые из-за сертралина были способны дарить только холод. Руках, которые могли разбить и сломать что угодно — из-за проклятого тремора. Тигра уснул. Доверился ему окончательно. В горле встал ком. Ноги сами повели его в спальню. Он уложил Тигру на своей подушке — чтобы тот не пугался его отсутствия. А потом Макс пошёл в коридор, намереваясь забрать рюкзак. Телефон завибрировал.

Рыжий:

норм всё?

Ну вот опять он. И что он имеет в виду? Ему просто интересно с научной точки зрения — смог ли организм Максима выжить после суточного бодрствования и последующего отключения в лаборатории? Или ему интересен… Макс замер с телефоном в руке. Или ему интересен я? Он смотрел на экран. Две точки пульсировали в графе «печатает». Данила что-то писал. Стирал. Писал снова. Макс ждал. И, наконец, сообщение упало.

Рыжий:

ты как вообще

переживаю просто

Переживает. Макс перечитал это слово три раза. Не «интересуюсь». Не «надо для отчёта». Не «спрашиваю, потому что вежливость». Переживает. Он стоял в коридоре своей пустой квартиры, смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то со скрипом оттаивает.

Вы:

жив

Отправил. Потом, после паузы:

Вы:

тигра уснул у меня на руках

не знаю, почему он мне доверился

Данила ответил почти мгновенно.

Рыжий:

потому что ты хороший

просто сам этого не замечаешь

Макс смотрел на эти строки. Ты хороший. Ему не говорили этого десять лет. Мама говорила: «ты умный». Психотерапевт говорил: «у Вас ремиссия». Настя говорила: «ты гений, Макс, но с тобой невозможно работать». Никто не говорил: «ты хороший». Он не знал, что делать с этими словами. Они не помещались в груди. Они жгли горло.

Вы:

спасибо

Одно слово. Сухое. Короткое. Безликое. Он ненавидел себя за это «спасибо».

Рыжий:

всегда пожалуйста

ладно, отдыхай

завтра позвоню

Позвоню. Не напишу. А именно позвоню. Макс вдруг испугался. Не того, что Данила позвонит. А того, что он хочет, чтобы он позвонил.

Вы:

хорошо

даня

Он отправил и замер. Имя. Впервые в переписке. Не «Рыжий». Не «Кашин». Просто — Даня. Две точки запрыгали. Потом пропали. Потом появились снова.

Рыжий:

спокойной ночи, макс

Экран погас. Макс стоял в коридоре. Тишина. Потом он медленно сполз по стене на пол. Поджал колени к груди. Прижал руку ко рту. Потому что ты хороший. Просто сам этого не замечаешь. Он сидел на холодном полу в прихожей и смотрел на дверь спальни, где спал Тигра. Переживаю. Завтра позвоню. Спокойной ночи, Макс. Десять лет. Десять лет он не позволял себе. Десять лет он контролировал, глушил, замораживал. Десять лет он был прозрачным, серым, белым. Десять лет он был — пустотой. А сейчас эта пустота заполнялась. Рыжим цветом. Веснушками на костяшках. Словом «хороший». Именем, произнесённым чужими губами. Он не заметил, когда потекло. Сначала просто защипало в носу. Потом сдавило горло. Потом — мокрое, горячее, солёное — побежало по щеке. Он не всхлипывал. Он просто сидел, прижимая ладонь ко рту, и смотрел в одну точку. А слёзы текли сами. Без спроса. Без контроля. Без таблеток.

Ты просто очень устал. Десять лет. Это долго — быть сильным.

Он не был сильным. Он просто научился не чувствовать. А сейчас чувства вернулись — и их было слишком много. Как вода, которая копилась за прорванной дамбой. Как лава, которая ждала тысячу лет. Он плакал не из-за того, что искал междустрочье в чужих сообщениях. Он плакал, потому что нашёл.

«Без тебя я бы умер».

Без Данилы он бы не умер — нет. Он бы продолжил существовать. Пить таблетки по расписанию. Ставить эксперименты по протоколу. Мыть чашки Петри и складывать папки по алфавиту. Но он бы никогда не узнал, что он — хороший. Макс сидел на полу и плакал. Беззвучно. Без надрыва. Без сцен. Просто — впервые за десять лет — позволял воде течь. Тигра не проснулся. Телефон молчал. А в груди, там, где десять лет была только пустота, теперь пульсировало что-то тёплое, живое, неуправляемое. Он не знал, как это называется. Любовь? Привязанность? Просто усталость? Неважно. Важно, что это было. И это было впервые за десять лет. Макс поднялся с пола. Ноги затекли. Лицо мокрое. Глаза красные. Он посмотрел на своё отражение в тёмном зеркале прихожей. Ты похож на человека, — сказал бы Данила. — На человека, у которого есть кот. Макс криво улыбнулся. Пошёл в ванную. Умылся ледяной водой. Вернулся в спальню. Лёг на краешек кровати, стараясь не потревожить Тигру. Долго смотрел в потолок. Потом взял телефон. Открыл чат. Напечатал:

Вы:

даня

я тоже переживаю

Отправил. Выключил экран. Закрыл глаза. Тигра во сне перевернулся на другой бок и ткнулся мокрым носом ему в шею. Макс не открывал глаза. Но рука сама нашла тёплый рыжий комок и притянула ближе. Это сводило с ума.