Без тебя

Это убивало живого. Впервые в этом городке он курил, не в силах улыбнуться новому дню. Сердце сжималось в тисках, брови были нахмурены. Серая, тоскливая зима оставалась за спиной — автобус до Серпухова уходил в семь утра. Данила сидел у окна, смотрел, как полузаброшенные пятиэтажки сменяются заснеженными полями. В салоне пахло соляркой и сыростью. Старушка с сумками дремала через проход. В Серпухове он пересел на электричку. Вагон был старый, прокуренный, с облупившейся краской на поручнях. Бомж в углу тихо матерился сквозь сон. Компания подростков гоготала над чьим-то видео в телефоне. Данила вставил наушники, но музыку не включил — просто заткнул уши, чтобы не слышать.

Искан:

у леры в 14 уроки закончатся

пойдёшь в эту шаражку?

Телефон завибрировал в кармане. Данила достал, глянул на экран. Ответил, почти не глядя:

Вы:

хз

я на месте

сначала на кладбище

Искан:

крепись, чувак

Он посмотрел в окно. Мелькали платформы, столбы, сухие деревья. За каждым поворотом Москва становилась ближе.

Вы:

стараюсь

Электричка доползла до Курского вокзала. Данила вышел в подземный переход, смешался с толпой, нырнул в метро. Вагоны здесь были другие — чистые, яркие, гудящие кондиционерами. Люди смотрели в телефоны. Никто не смотрел друг на друга. Он пересел на Сокольническую линию. Поезд нёс на юг, мимо станций, названия которых он когда-то знал наизусть. «Тёплый Стан». «Саларьево». «Филатов Луг». На эскалаторе в лицо врезались выхлопные газы и мороз. Город встречал равнодушно. На кладбище он купил цветы у бабульки у входа. Две белые розы. — Дороговато, — сказала бабулька, протягивая сдачу. — Но красивые. Данила кивнул. Не стал объяснять, что Коля ненавидел белые розы. Что в детстве, когда по радио крутили Шатунова, Коленька морщился и говорил: «Фу, белые розы, как салфетки». А потом подпевал, потому что не умел по-другому. Данила тогда смеялся. Теперь — нет. Он шёл по расчищенной дорожке, сжимая стебли в кулаке. Снег поскрипывал под ногами. Сосны стояли чёрные, мокрые. Где-то каркала ворона. Вот и участок. Вот и... Он положил розы на снег, прямо перед камнем. Белое на белом — почти не видно. Только бутоны чуть желтеют, как старая бумага. — Привет, Коль, — сказал Данила. Помолчал. — Я принёс твои любимые. Голос сорвался на последнем слове. Он усмехнулся — зло, надрывно, сам над собой. — Ну, ты понял. Он сжал руки в кулаки, резко выдыхая. Потом достал сигарету. Прикурил с третьей попытки — ветер, пальцы не слушались. — Представляешь, уже шесть лет с тех пор, как тебя нет. Он выдыхал с шипением, словно хотел что-то выкрикнуть. Злобно шмыгал носом. — Но я справляюсь, не переживай. — Руки всё ещё дрожали. — Правда, справляюсь. Помолчал. Затянулся. — Неделю назад устроили в новый проект. — Он усмехнулся, но уже по-другому, почти тепло. — Там один есть... Ты бы видел этого чудика с бактериями! Он издал звук, похожий на смех, но по лицу текли слёзы. И при этом он улыбался — впервые за весь день. — Он прям дурачок. Решил их разукрасить, что-то там проверить... Он странный, но... — Данила запнулся, подбирая слово. — Вроде нормальный. Чем-то напоминает тебя. Он замолчал. Долго смотрел на портрет. Потом опустил голову на холодный камень. Прижался лбом к табличке, к фотографии, где Коля серьёзный, как будто уже знал. — Хуёвую фотку выбрали, — сказал он почти без голоса. — Надо было ту, с твоего восемнадцатилетия. Помнишь, ты там с рюмкой? Мать тогда ругалась, а ты ржал... Он улыбался с зубами, широко и открыто. Но как же больно давила ему она на лицо... Улыбка сползла. Данила смотрел на брата и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное. — Я так скучаю, сука, — выдохнул он. — Как же я скучаю. Тишина. А потом его прорвало. — Долбоёб ты конченый! — заорал он в это серое небо, в эти сосны, в этот чёртов камень. — Ну вот какого хуя ты подох, блять, Коля?! Он бил табличку — глухо, тяжело, пока костяшки не лопнули. Кровь размазывалась по граниту, по датам, по имени. Данила тяжело дышал. Слёзы мешались с кровью на пальцах. — Прости, — сказал он тихо. Голос сел, сорвался в хрип. — Или... Так вроде старшие братья не поступают. Но... знай, что я правда старался. И стараюсь до сих пор. Он провёл саднящими пальцами по лицу брата. По холодному граниту, на котором Коля улыбался чужой, неудачной улыбкой. Время сдохло. Данила не знал, сколько просидел — полчаса, час, вечность? Только холод в коленях и запёкшаяся кровь на руках говорили, что он всё ещё здесь, в этом мире. Потом встал. Пошатнулся. Выдохнул. И через час вышел с Хованского кладбища. Внутри было пусто. Снаружи — та же серая зима. Это убивало живого.

◌ ◌ ◌

Это могло растопить трупный лёд. Школа номер 7 стояла серая, облезлая, с вечно сломанной вывеской и сугробами у крыльца, которые никто не чистил. Данила смотрел на неё из-за дороги, прислонившись к покосившемуся фонарю. Он курил. Уже третью за последние полчаса. Пальцы замёрзли, но он не чувствовал. Внутри всё ещё было кладбище. Коля. Кровь на граните. Белые розы, которых никто не любил. А здесь — обычная жизнь. Дети, которые через полчаса выбегут из этих дверей, будут смеяться, материться втихаря, писать контрольные и мечтать уехать. Уехать. Данила затянулся. Выдохнул дым в серое небо. Он знал, о чём они мечтают. Он слышал это сотню раз: «Данила Владимирович, а в Европе химия такая же?», «А правда, что в Америке школы другие?», «А как поступить в МГУ, чтобы свалить отсюда?» Дети немой страны. Дети, которые уже родились в мире, где всё заблокировано, где «свобода слова» — это шутка, где будущее — если повезёт. Дети, которые к совершеннолетию так и не увидят мира за пределами этой серой полосы. Он не знал, что им сказать. Не знал, как объяснить, что даже если они уедут — внутри останется этот город, эта серость, этот снег. Что от себя не сбежать. Но он хотя бы мог дать им химию. Мог зажечь эти глаза, когда в колбе что-то зеленело или взрывалось безопасным фейерверком. Мог сделать так, чтобы ЕГЭ не казалось концом света. У них должно быть будущее. Пусть даже они в это не верили. Он докурил, пристыженно оглянулся (учителя всё-таки не должны курить у школы) и затоптал бычок в снег. Достал Дирол — арбузный, дурацкий, но хоть запах перебить. — Хо, Данилка, ты что ль? Голос выдернул его из мыслей. Данила обернулся — и невольно выпрямился. — Доброго дня, Юрий Юрич. Юрий Юрич был старый, седой, с вечным свитером под пиджаком. Он работал здесь ещё когда Данила сам был пацаном. Сейчас они пожали друг другу руки — и Данила поймал себя на том, что делает это механически. — Ну как там с наукой? Получается? Данила задумался. А что конкретно должно получаться? Лекарство от всех болезней? Не получилось. Спасти брата? Не вышло. Жить нормально? Тоже так себе. Он опустил глаза, помял карманы. — Да. Получается. Юрий Юрич кивнул, хлопнул его по плечу и пошёл дальше, а Данила остался стоять. А потом дверь школы распахнулась — и из неё вылетела розовая копна волос. — Даня, ну наконец-то! — Лера выглядела растрёпанной и уставшей, как всегда после седьмого урока. За ней, как цыплята за наседкой, бежала толпа школьников. И тут они его заметили. — Данила Владимирович! Десяток голосов — вразнобой, кто-то радостно, кто-то удивлённо, кто-то с наглой подростковой ухмылкой. И Данила улыбнулся. Впервые за сегодня — по-настоящему. Не той кривой улыбкой, которой он прикрывал боль, а широкой, открытой, с зубами. Он не был строгим учителем. Он вообще сюда пришёл только ради денег и потому что Лера могла устроить по блату. А потом... Потом он просто начал рассказывать. О том, что любил. О химии, которая для него была не формулами, а цветом, жизнью, магией. Он не пытался, не врал — просто говорил, как есть. И они поверили. Сотня старшеклассников, которые на его уроках с энтузиазмом спрашивали, как делать качественный самогон, вкусный парфюм и разноцветные жидкости в колбах. Которые тащили ему свои «гениальные» идеи и тупые мемы про химию. Которые писали ЕГЭ и переживали так, будто от этого зависела их жизнь. А он переживал больше. Потому что у них должно было быть будущее. И Данила, сам того не замечая, делал для этого всё, что мог. — Ну что, химики-наркоманы, — сказал он, пытаясь обнять всех и сразу, — рассказывайте, чего без меня натворили. Они вывалились на крыльцо всей гурьбой — человек десять, кто в чём. Курильщики тут же зашуршали пачками, прикрываясь спинами от директорских окон. Остальные облепили Данилу, как будто он голливудская звезда, а не бывший учитель, который заглядывает раз в полгода. — Данила Владимирович, а вы надолго? — А вы к нам не вернётесь? — А чё вы в этом Пущино забыли? Он только усмехался, трепал кого-то по макушке, кивал, отшучивался. — Ой, а у нас теперь новая химичка, — скривилась брюнетка из одиннадцатого. — Идиотка полнейшая. Ничего не объясняет, только орёт на всех. Мы там неделю не могли понять, почему реакция идёт, а она: «читайте учебник». — Да вы и так тупые, — ляпнул кто-то сзади. — Сам ты! Данила засмеялся — впервые за день. Этот гомон, эта дурацкая перепалка, эти вечно невыученные уроки — всё это было жизнью. Простой, дурацкой, настоящей. — Мы скучаем, — сказала тихо брюнетка, и в её голосе вдруг не осталось пафоса. — Серьёзно. Приезжайте чаще. Данила моргнул. Горло на секунду сжалось. — Я постараюсь, — сказал он. И сам не понял, врёт или нет. Лера стояла чуть поодаль, прислонившись к перилам, и курила, стряхивая пепел прямо в сугроб. Она смотрела на эту сцену — на Данилу в кругу детей, на его улыбку, на то, как он на секунду становится собой — и в глазах у неё было что-то тёплое и горькое одновременно. Она знала. Всё. Про Колю. Про те ночи, когда Данила звонил ей в четыре утра и молчал в трубку. Про то, как он уехал в этот грёбаный Пущино, потому что в Москве задыхался. И сейчас она смотрела, как эти дети делают то, что не мог сделать никто: возвращают его к жизни. Хоть на минуту. Хоть на этот дурацкий разговор про новую учительницу, которая «идиотка полнейшая». Она улыбнулась — и в улыбке была благодарность. Этим детям. Этой серой зиме. Этому дураку, который всё ещё пытается. — Ладно, мелюзга, — сказала она, выбрасывая бычок. — Хватит терроризировать человека. У него ещё дела. — Какие дела? — заныли девчонки. — Взрослые, — отрезала Лера. — Идите уже, контрольные учите. Они разбегались нехотя, по одному, но каждый на прощание оборачивался — кто-то махал, кто-то кричал «приезжайте ещё», кто-то просто смотрел. Данила стоял и смотрел вслед. В груди что-то щемило. — Хорошие они, — сказал он тихо. — Ага, — Лера закурила новую. — Бесят, конечно, но хорошие. Помолчали. — Ты как? — спросила она, не глядя. Данила не ответил. Он просто стоял и смотрел на серое небо. Лера вздохнула. Сунула руку в карман его куртки, сжала замёрзшие пальцы. — Пошли. Искан уже заждался, наверное, всё пиво выдул. Данила кивнул. Пальцы в ответ сжал — чуть-чуть, на секунду. И они пошли. Это могло растопить трупный лёд.

◌ ◌ ◌

Это значило — помнить. На квартире Искандера всё осталось прежним: те же кухонные шкафы, то же Монте-Карло по радио и кириешки со вкусом красной икры. Но в этот раз не пиво. — Ну, кхм, за Коляна! Хороший был пацан, — начал скомкано Искан, подняв рюмку. Выпили, не чокаясь. Даже Лера согласилась на одну рюмку. Данила не поморщился, Искан хрустнул солёным огурцом, Лера запила апельсиновым соком. Водка обожгла горло и разлилась теплом в груди. Данила смотрел в пустую рюмку и думал, что не сможет вспомнить то, что зарёкся забыть. Но они помнили. И сегодня он специально увеличил дозу спиртного в крови. — Ну и как ты там, в своём Пущино? — спросил Искан, наливая по новой. — Не сдох ещё от скуки? — Дышу, — усмехнулся Данила. Лера смотрела на него поверх своей рюмки. Взгляд — рентгеновский, всё видящий. Она молчала, но Данила знал, о чём она думает. «Мы остаёмся одни в этом мире». — Там чудик один есть, — сказал он вдруг, сам не ожидая. — В лаборатории. С бактериями. Ну, я тебе рассказывал. Искан поперхнулся огурцом. — Додик тот что ли? — Он. Бактерии красит. В разные цвета. Чтобы видеть, как они общаются. Пауза. — И чё, общаются? — спросил Искан осторожно. Данила пожал плечами. — Не знаю. Но красиво. Он хотел сказать больше. Хотел рассказать, как этот чудик с тремором засыпает в лаборатории, как пахнет его кожа, как он улыбнулся — первый раз за десять лет — когда увидел котёнка. Хотел рассказать всё, что знал. Но вместо этого просто пил. Лера отвела взгляд. Искан закурил в форточку. На кухне висела тишина. Только радио бормотало что-то невнятное. — За брата моего, — сказал он тихо, и они выпили снова. Никто не чокался. Никто не говорил тостов. Просто пили, потому что так надо. Потому что бог устал их любить.  А они — нет. Они всё ещё помнили. — Мать заболела, — поделился Искан спустя какое-то время. — Денег нет вообще. Врач сказал, операция нужна, а я... Он не договорил. Махнул рукой, налил себе ещё. Данила смотрел на него. Шесть лет назад Искан сидел так же, когда Коля умирал. Только тогда Искан ещё пытался помогать, искать деньги, врачей, хоть какие-то варианты. А сейчас — просто сидел. Потому что понял: иногда вариантов нет. — А у нас в школе вообще дурдом, — Лера закурила, стряхивая пепел в пустую пачку. — Родители — чокнутые, завуч платит копейки, коллеги истерички. Жду каникул, чтобы просто не сдохнуть. — А деньги? — лениво спросил Искан. — А деньги... — она махнула рукой. — Когда-нибудь... Дань, а ты чего молчишь? — Лера оторвалась от своего монолога про завуча. Данила дёрнулся, будто его выдернули из сна. — Да так... Слушаю. Лера и Искан переглянулись. — Ага, слышно, — хмыкнул Искан. — Ты там в своём Пущино вообще с людьми разговаривать не разучился? Данила усмехнулся. — С одним разговариваю. С чудиком. — С чудиком? — переспросила Лера. — Это который с бактериями? Данила кивнул. — И чё за чудик? Данила помолчал. Потом сказал: — Он... другой. Не такой, как мы. Он всё измеряет. Пульс, таблетки, протоколы. Думает, что если всё контролировать — не будет больно. Лера внимательно смотрела на него. — А ты? — Что — я? — Ты так раньше тоже думал. Данила дёрнулся, будто пощёчину получил. — Я до сих пор так думаю, — сказал он тихо. — Просто он это делает честно. А я... я сбежал. За окном темнело. Снег всё падал. Серый, мокрый и который никогда не растает. Данила смотрел в одну точку, крутил пустую рюмку в пальцах. Потом, словно сквозь сон, достал телефон.

Вы:

норм всё?

ты как вообще

переживаю просто

Отправил. Убрал в карман. — Ты чего? — спросила Лера. — Да так... — он поднял глаза. — Налей ещё. Она налила. Данила выпил, не чокаясь, и посмотрел в окно. Он не знал, что в эту самую минуту, за двести километров отсюда, в пущинской хрущёвке, человек с рыжим котёнком на руках читает эти строчки. Не знал, что этот человек сейчас встанет, пройдёт в коридор, сядет на холодный пол и просидит так полчаса, глядя в одну точку. Не знал, что через несколько минут этот человек напишет в ответ:

«жив»

«тигра уснул у меня на руках»

«не знаю, почему он мне доверился»

И не знал, что сам Данила, ещё не протрезвевший, ещё не уехавший из Москвы, прочитает это и напишет:

«потому что ты хороший»

«просто сам этого не замечаешь»

Он ничего этого не знал. Он просто сидел на кухне у друга, пил водку и смотрел на снег. — Давай ещё по одной, — сказал он. Они пили так весь вечер. Не чокаясь. Но теперь — чуть легче. Это значило — помнить.