Без тебя

Это делало его странным и ненормальным. В кабинете психотерапевта висела тишина, прерываемая только кашлем Максима. Он сидел на краю кресла, не касаясь спинки. Руки — на коленях, пальцы сцеплены в замок. — Как прошла неделя, Максим? — Нормально. — Вы принимаете препараты по схеме? — Да. — Сны были? Максим смотрел в окно. Там серое небо. Такое же, как в Пущино, как в Москве, как везде. — Нет. Врёт. Вчера ему снился подвал. Сырой, холодный, пахнет известью. И чьи-то шаги на лестнице. Он проснулся в три часа, с колотящимся сердцем, и долго смотрел в потолок, перебирая в голове формулы. Психотерапевт опустил глаза в досье, лежащее на столе. Пролистнул пару страниц. Максим знал эту папку наизусть — он сам принёс её пять лет назад, когда только пришёл к этому врачу. Выписки из стационара, заключения, результаты тестов.

Пациент: Тарасенко Максим Сергеевич.

Возраст: 24 года.

Диагноз: Рекуррентное депрессивное расстройство, тяжёлый эпизод без психотических симптомов (F33.2).

Коморбидность: посттравматическое стрессовое расстройство (F43.1), связанное с утратой близкого в детстве. Деперсонализационно-дереализационный синдром (F48.1).

Жалобы:

Хроническое чувство пустоты

Эпизоды дереализации (ощущение нереальности происходящего)

Нарушения сна, аппетита

Суицидальные мысли без конкретных планов (пациент отрицает, но в анамнезе — два эпизода в подростковом возрасте)

Соматические проявления: тахикардия, тремор, хронически пониженная температура тела (36.0–36.2)

Терапия: Сертралин 150 мг/сут. (назначен 10 лет назад, доза корректировалась). На фоне терапии — частичная ремиссия, эмоциональный фон стабилизирован, но сохраняются ангедония, социальная изоляция, трудности с установлением близких контактов.

Особые отметки:

Потеря сестры-близнеца в возрасте 7 лет (разлука в результате развода родителей, дальнейшая судьба сестры неизвестна — возможна вторичная травматизация)

Высокий риск декомпенсации при нарушении режима терапии.

Психотерапевт закрыл папку. Посмотрел на Макса. Тот всё ещё смотрел в окно. — Максим, — сказал он тихо. — Вы врёте. Максим дёрнулся. Пальцы сжались сильнее. — Я не... — Врёте, — повторил психотерапевт. — И дело не в снах. Дело в том, что вы здесь, в этом кресле, — а думаете о чём-то другом. Я вижу. Вы уже ушли. Максим молчал. — Расскажите, что случилось на этой неделе. — Ничего не случилось. — Тогда почему у Вас трясутся руки? Максим машинально посмотрел на свои пальцы. Они действительно дрожали — мелко, противно, неуправляемо. Он убрал руки в карманы. — Холодно. — В кабинете +23°C. Максим промолчал. Психотерапевт откинулся на спинку кресла. Смотрел на него долго, изучающе. — Вы пропустили дозу. — Нет. — Максим. Сколько дней? — Один. Два. Неважно. — Важно. Для Вас — очень важно. Психотерапевт подался вперёд, положил локти на стол. — Я не буду читать Вам лекцию. Вы знаете всё лучше меня. Знаете, что сертралин нельзя бросать резко. Знаете, что будет синдром отмены. Знаете, что на третий день без препарата Вы можете просто не встать с кровати. — Я встаю. — Сейчас — да. А завтра? Ладно, давайте поговорим о Вашем коллеге, — сказал вдруг психотерапевт. Максим замер. Пульс: 94 уд./мин. — О каком? — О новом. Вы говорили о нём в прошлый раз. Сказали, что он «мешает». Максим сглотнул. Горло пересохло. — Он... Психотерапевт ждал. Не торопил. Просто сидел и смотрел. — Он рыжий, — сказал Максим, сам не зная, зачем это говорит. — Весь. Волосы, ресницы, даже руки в веснушках. Психотерапевт чуть улыбнулся — едва заметно. — И? — И он... — Максим запнулся. — Он смотрит на бактерии так, будто они звёзды. Он трогает мои вещи. Он пьёт мой кофе. Он... Голос сорвался. Максим отвернулся к окну. — Он сказал, что я хороший. Тишина. Только кашель, только ветер за стеклом. — И что Вы почувствовали? — спросил психотерапевт. Максим долго молчал. Потом сказал — тихо, почти беззвучно: — Я не знаю, что это. Я сидел на полу в коридоре. Я читал его сообщение. И я... я не мог остановиться. — Плакали? Максим кивнул. Не глядя. — Это было не больно, — сказал он. — Просто... слишком много. — Это называется «чувствовать», Максим. — Я знаю, как это называется, — огрызнулся Максим. — Я десять лет учился этого не делать. — А теперь пришлось? Максим, у Вас рецидив? — Нет. — Тогда что это? — Я не знаю. Психотерапевт смотрел на него долго. Потом убрал досье в ящик стола. — Хорошо, — сказал он. — Это уже прогресс. Максим усмехнулся — криво, недоверчиво. — Прогресс — это когда я снова начну плакать? — Прогресс — это когда вы перестали врать. Возвращайтесь через неделю. И постарайтесь не пропускать дозу. — Можно вопрос? — Да. — Вы правда думаете, что я... смогу стать снова нормальным? Психотерапевт посмотрел на него. Устало, тепло, почти по-родному. — А зачем, Максим? Вы десять лет убивали в себе живое. А теперь оно возвращается. И Вы хотите снова его убить? — Я просто хочу... — Знаю. — Психотерапевт кивнул на дверь. — Идите. Идите к своему рыжему. Макс дёрнулся, хотел что-то сказать, но не сказал. Просто вышел на улицу. Там падал снег. Серый, мокрый и который никогда не растает. Это делало его странным и ненормальным.

◌ ◌ ◌

Это грело изнутри. Данила написал, что задержится — остался ещё на одну ночь у Искандера и теперь возвращался только в понедельник. Эта мысль успокаивала Максима больше, чем он готов был признать. В лаборатории было тихо. Максим, наконец, писал текст для проекта, а не просто заметки для себя. Пальцы выстукивали формулы, графики, выводы. Всё по протоколу. Всё правильно. Он думал, что на следующей неделе, возможно, они уже закончат. Закончат — и разойдутся. Как будто ничего не было. Максим замер. Ручка в руке затряслась — тремор, проклятый тремор. Он накрыл запястье левой рукой, с нажимом выдохнул. Закончат и разойдутся. В груди кольнуло. Он не стал проверять, что это — поджелудочная, психосоматика или что-то другое. Просто закрыл глаза и досчитал до десяти. А потом дверь распахнулась. В лабораторию ворвались табачный дым, рыжие волосы и громкость. Данила стоял на пороге — растрёпанный, невыспавшийся, с кругами под глазами и курткой нараспашку. Макс почему-то почувствовал, как внутри что-то отпустило. — Ты чего? — спросил он. Данила нашёл его глазами. Щёки у него зарделись — малиновым, почти как у подростка, которого поймали за чем-то стыдным. — Я это... — Данила сунул руку в рюкзак и вытащил то, что когда-то было киндер-сюрпризом. Максим моргнул. В его руке лежал комок фольги, шоколада и чего-то липкого. Игрушка внутри, кажется, навсегда приклеилась к пластиковой капсуле. Шоколад оплыл, пропитал бумажку с надписью, сделал её полупрозрачной. — Короче, не обессудь, — буркнул Данила, глядя в сторону. Максим смотрел на это безобразие. Потом на Данилу. Потом снова на комок. — Это... мне? — Ну а кому ещё, — Данила шмыгнул носом. Шмыгнул — и сразу стало понятно, что он замёрз, не выспался и вообще дурак, который тащит растаявший шоколад через полстраны. — Там надпись была. «Я в тебя верю». Ну я и... Он не договорил. Максим взял это безобразие в руки. Шоколад тут же начал таять в пальцах — липко, сладко, беспомощно. — Спасибо, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. Максим откашлялся. Данила всё ещё смотрел в сторону. Уши у него горели. — Можно его в кружке растопить? — спросил Макс, разглядывая комок. — Шоколад же пропадёт. Данила перевёл на него взгляд. Макс смотрел на киндер и хмурился — сосредоточенно, как будто решал задачу по оптимизации красителя. — В смысле? — Ну, растопить. Сделать какао. Или просто шоколад горячий. Если я его сейчас съем, половина на пол упадёт. А так — не пропадёт. Данила смотрел на него. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Макса начинало покалывать в пальцах. — Ты сейчас серьёзно? Макс поднял глаза. — А что? — Ничего. — Данила засмеялся — устало, счастливо, как человек, который только что понял, что его не прогонят. — Пошли, растопим. Они пошли в маленькую комнатку при лаборатории, где стоял старый чайник и две кружки с отбитыми краями. Макс нёс растаявший киндер в руке, Данила плёлся сзади и смотрел, как он сосредоточенно соскребает шоколад с фольги. — Ты чего на самом деле задержался? — спросил Макс, не оборачиваясь. Данила помолчал. — Друзья. Не виделись давно. Искан, Лера... Ну и... — Он запнулся. — На могилу съездил. Макс замер. Рука с шоколадом застыла в воздухе. — К кому? Данила смотрел в окно. Там было серое небо, такое же, как вчера, как позавчера, как всегда. — К брату. Макс замер. — Как звали? — Коля. Тишина. Только чайник гудит. Макс кивнул. Ничего не сказал. Просто разлил кипяток по кружкам и подвинул одну Даниле. Данила взял. Пальцы снова встретились. — Дерьмово, наверное, — сказал Макс в кружку. — Ага. Помолчали. — За Колю, что ли, — сказал Макс, поднимая кружку. Данила посмотрел на него. Долго. Потом тихо: — Ты чего? — Ну, я подумал... — Макс смотрел в кружку, на плавающие кусочки шоколада. — Я подумал, что если бы у меня был брат, я бы тоже за него пил. Даже если бы его не было. Данила сглотнул. И вдруг шагнул вперёд — обнял. Одной рукой, потому что в другой была кружка. Крепко, неловко, по-дурацки. Макс замер. Тело стало деревянным. Сердце пропустило удар. А потом — медленно, неуверенно, будто пробуя воду — он поднял руку и положил Даниле на спину. Так они и стояли. Посреди маленькой комнатки, с кружками горячего шоколада, под гул старого холодильника. — Спасибо, — сказал Данила в его плечо. Голос был глухой, сдавленный. Макс не ответил. Просто стоял. И чувствовал, как тает что-то внутри — такое же липкое, сладкое и беспомощное, как этот дурацкий киндер. — Слушай, — сказал Данила, заглядывая в монитор. — А ты пробовал показывать это не сухими цифрами, а... Он запнулся, потому что Макс вдруг закашлялся. Сухо, надрывно, в кулак. — Ты чего? Макс отмахнулся. — Пыль. В лаборатории не было пыли. Данила знал. Но промолчал. — Ну, не знаю... — Данила покрутил в руках пробирку. — Ты три года собирал данные. Это база. Но если мы просто пришлём им таблицы — они положат в стол и забудут. Макс смотрел на него. — А что ты предлагаешь? — Я предлагаю привезти им шоу. Макс моргнул. — Шоу? — Ну, типа... — Данила встал, заходил по лаборатории. — Ты выходишь и рассказываешь про биоплёнки. Сухо, чётко, по делу. А я стою рядом и вставляю свои пять копеек. Про то, как это красиво. Про то, почему это важно. Про то, как ты три года не вылезал из этой лаборатории, потому что верил. — Я не... — Верил, — перебил Данила. — Иначе бы не сидел здесь столько лет. Макс замолчал. — А в конце мы показываем это, — Данила ткнул пальцем в экран, где горели разноцветные колонии. — Не как отчёт. Как кино. — Кино? — Ну да. Цвет, свет, движение. Пусть они увидят, что это красиво. А потом уже цифры. Макс долго молчал. Потом тихо: — Ты ненормальный. Данила улыбнулся — широко, открыто, с зубами. — Знаю. Поэтому я здесь. За окном темнело. Макс смотрел на экран, где застыл последний кадр — фиолетовое на чёрном, как космос. — А если не получится? — спросил он тихо. Данила пожал плечами. — Тогда придумаем что-то ещё. — А если они скажут «нет»? — Скажут «нет» — поедем к другим. Или останемся здесь. Не в деньгах счастье. — А в чём? Данила посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся — той идиотской улыбкой. — Пока не знаю. Но, кажется, начинаю догадываться. Макс отвернулся, чтобы не видеть эту улыбку. Но краем глаза заметил, как Данила положил локти на стол и уставился в монитор. Они сидели так ещё долго. В тишине. В полутьме. Рядом. Данила что-то печатал. Макс смотрел в монитор и вдруг поймал себя на том, что не видит цифр. Они плыли, распадались, складывались в другие числа. Он моргнул. Цифры вернулись. — Я сейчас, — сказал он. Вышел в коридор, прислонился лбом к холодной стене. Пульс: 110 уд./мин. Он закрыл глаза. Досчитал до десяти. Вернулся. Данила даже не поднял головы. Макс сел на место. И снова уставился в монитор, делая вид, что всё в порядке. За окном падал снег. А внутри было тепло. Цвета экрю. Цвета растопленного шоколада. Цвета чужих веснушек на бледной коже. Это грело изнутри.