Без тебя

Это кололо горло. Снег кончился. Апрель наступил нагло, без спроса, и первым делом притащил дождь. Мелкий, противный, шумный — как сосед за стеной, который вечно не выключает Матч ТВ. Данила стоял на балконе, курил и смотрел. Лесок зеленел. На площадке дети возились в песочнице — уже без комбинезонов, в курточках нараспашку. Дядя Вова метался с лопатой, сметая редкие остатки снега, и был весел, как чёрт. Наверное, кореша угостили водкой. Даня усмехнулся. Закашлял. Солнца не было — только серое небо, мокрый асфальт и этот дурацкий дождь. В душе должна была быть радость. Скоро переезд. Скоро Питер. Скоро новая жизнь. Но что-то не давало покоя. Они привыкли. К этому серому Пущино, к бедности, к жизни, где мечтать о завтрашнем дне — страшно. Но здесь была Светлана Николаевна. Настя. Егор. И они сами — те, кем стали именно здесь. Хрущёвки строили из ледяного бетона, но внутри горел свет. От ламп, от сигарет, от людей. С этим невозможно было расстаться. — Грустишь? — Макс появился бесшумно, встал рядом, облокотился на подоконник. Данила дёрнулся — сигарета едва не упала. — Чутка, — выдохнул он вместе с дымом. Макс посмотрел туда же. И кивнул — будто правда увидел то, что видел Даня. — Я тоже, — сказал он тихо. Данила кивнул. Слова были лишними. А потом Макс просто — аккуратно, будто делал так тысячу раз — вытащил из его пальцев сигарету и приложил к губам. Затянулся. Выдохнул колечко. — Ты курильщик? — Данила удивился, но как-то тепло, без подколок. — За гаражами, после уроков, — улыбнулся Макс. — В седьмом классе. Пару раз. Глупость. — И что, бросил? — Не понравилось. — Макс пожал плечами. — Да и не с кем было. Одному курить — тоска. Данила усмехнулся, принимая сигарету обратно. Их пальцы встретились — и задержались на секунду дольше, чем нужно. — А сейчас? — тихо спросил Даня. — Сейчас есть с кем. Данила посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся. Макс — в ответ. Повисла тишина. Только дождь шуршал и где-то внизу кричали дети. Данила затянулся. Протянул сигарету обратно. Макс взял — теперь уже без стеснения, будто они делали это всю жизнь. Их плечи соприкасались. По коже Макса бежали мурашки. — Я буду скучать, — сказал он тихо, глядя на лес. — По чему? — По всему. — Макс обвёл рукой горизонт. — По этому городу. По Светлане Николаевне. По дурацким лестницам. По... Он замолчал. — По тому, каким я был здесь, — договорил Макс. — До того, как... Он не закончил. Но Данила понял. — Ты и там будешь собой, — сказал он. — Только теперь не один. Макс повернул голову. Посмотрел на него. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — Данила взял его за руку. Прямо так, на перилах, не прячась. — Я рядом буду. Макс сглотнул. Кивнул. Данила затянулся в последний раз. Выпустил дым — густой, белый, медленный. Потом щелчком отправил бычок вниз. Туда, где под балконом уже валялась куча таких же — его, прошлых, забытых. — Пусть лежат, — сказал он. — На память. Макс смотрел на него. На то, как ветер треплет рыжие волосы. На то, как весна медленно вползает в их серый город. Апрельский дождь продолжал барабанить по стеклу. Это кололо горло.

◌ ◌ ◌

Это оставляло после себя пустоту. Холодно. Серо. Жутко. Голова не казалась набитой ватой — в ней просто было невыносимо пусто, словно внутри выл бесшумный ветер. Сердце билось неощутимо, а ноги и руки давно замёрзли. Им нужно было заехать в институт. — Голубчики, вы ж мои умницы, я так горжусь вами! — на них тут же налетела Светлана Николаевна с распростёртыми объятиями. С Даней они согнулись в три погибели, пытаясь подарить ответное тепло. Макс впервые почувствовал слёзы в её объятиях. Впервые осознал: она для него и вправду стала бабулей. — Вот, Максик, птичка моя, пирожки с капустой, — она засуетилась, похлопала себя по карманам, развернулась к своей потёртой авоське. Макс принял из её рук свёрток. Тёплый. Родной. И из глаз потекло. — Спасибо, Светлана Николаевна, — шмыгнул он носом. По-детски. Беспомощно. — Максик, ну ты чего, внучок? Она прижала его макушку к своему морщинистому плечу. Принялась гладить по спине, как маленького. Макс всхлипнул сильнее. Внучок. Она никогда так не называла его раньше. — Внучок, — повторила она, гладя его по спине. — Внучок ты мой хороший. Ну что ты плачешь? Радоваться надо. Макс не мог остановиться. Слёзы текли сами — холодные, солёные, бесконечные. Он не плакал так никогда. Даже когда уходила Лиза. Даже когда запирался в ванной с лезвием. Даже когда десять лет просыпался в пустоте. А тут — его любимые пирожки. И «внучок». Данила стоял рядом, не зная, куда деть руки. Потом осторожно положил ладонь Максу на спину — поверх Светланиной. — Мы будем приезжать, — сказал он. Честно. Твёрдо. — Обязательно будем. Светлана Николаевна посмотрела на него. Глаза у неё тоже блестели. — Будешь, Данечка? Не обманешь старуху? — Не обману. — И ты, Максик? Макс кивнул. Вытер нос рукавом. Шмыгнул. — Буду. — Ну и ладно, — она ещё раз прижала его к себе, потом отпустила. — Ну и ладно. Идите уже, а то опоздаете. Пирожки в дороге съедите. Они пошли по коридору. Макс оглянулся. Светлана Николаевна стояла с авоськой в руке и смотрела им вслед. Маленькая. Сгорбленная. Родная. Данила сжал его ладонь. — Пойдём, — шепнул он. — Надо. Макс кивнул. Отвернулся. Пошёл. Третий этаж. Поворот налево. Первая дверь справа. Табличка всё ещё висела: «Каб. 307. М.С. Тарасенко». Макс остановился. Посмотрел на неё. На свои имя и инициалы, которые скоро снимут, уберут в архив или просто выкинут. Макс толкнул дверь. Внутри было холодно. Окна закрыты. Оборудование гудело — его ещё не отключили. Шкафы с реактивами стояли на своих местах. Микроскоп, за которым он провёл три года, сиротливо ждал на столе. Но чего-то не хватало. Было пусто. Не по-человечески, а по-настоящему. Каждая пробирка, упакованная в ящики, каждый журнал, сложенный в коробки, каждый флакон, убранный со стеллажей, — они забирали с собой не только вещи. Они забирали жизнь. Макс подошёл к столу. Провёл пальцем по поверхности. Пыли не было — Светлана Николаевна убирала здесь вчера. Вдохнул. Запах — тот же. Реагенты, стерильность, металл. Но уже чужой. — Макс? — голос Дани донёсся будто из другого конца вселенной. Он обернулся. Данила стоял у двери и смотрел на него. — Ты здесь? Макс хотел ответить «да», но вдруг понял, что не уверен. Границы комнаты поплыли. Звуки стали тише. Руки — чужими. — Макс. Голос приблизился. Тёплая ладонь легла на плечо. — Ты в лаборатории. В Пущино. Со мной. Макс выдохнул. Моргнул. Комната перестала плыть. — Я здесь, — сказал он. — Я... здесь. Данила посмотрел на него. Внимательно. Тревожно. — Идём? — спросил он. — Здесь уже ничего не изменишь. Макс кивнул. Они вышли в коридор. Макс обернулся в последний раз. Дверь осталась открытой. Будто ждала, что они вернутся. А Настя с Егором ждали на улице. Она стояла, закутанная в драповое пальто, и нервно мазала губы гигиеничкой — чтобы опять не потрескались. Егор мялся рядом, засунув руки в карманы. — Ну что, учёные, — Настя попыталась улыбнуться. Вышло криво. — Сваливаете? Макс подошёл. Остановился напротив. — Насть... — Не надо, — строго перебила она. — Если ты сейчас скажешь что-то трогательное, я разревусь, а у меня тушь не водостойкая. Макс улыбнулся. Коротко. Горько. Она вдруг шагнула вперёд и обхватила его руками. — Только попробуй не писать, — шепнула она в плечо. — Я тебя из-под земли достану. — Буду писать, — сказал Макс. — Обещаю. — И приезжать. — И приезжать. — И с Данькой своим будьте счастливы, а то я вам устрою. — Насть. — Что? — Спасибо. Она отстранилась. Шмыгнула носом. — Иди уже. Макс кивнул. Повернулся к Егору. Они пожали руки — крепко, по-мужски. — Смотри там, — сказал Егор. — Питер — город сложный. Но вы справитесь. — Ты тоже смотри. — Макс посмотрел на Настю. — За ней. — Сам знаю. Данила обнял Настю — легко, по-дружески. — Ты это, — сказала она ему. — Если обидишь — я до тебя доеду. — Не обижу, — улыбнулся Даня. — Обещаю. Егор хлопнул его по плечу. — Давай, Кашин. Там, в Питере, не подведи. — Не подведу. Они разошлись. Макс и Данила сели в такси. Заурчал мотор. Машина тронулась. Макс обернулся. Настя стояла, прижавшись к Егору, и махала рукой. Рядом, у входа в институт, маячила Светлана Николаевна, маленькая, сгорбленная, с авоськой в руке. Макс махнул в ответ. Сквозь стекло. Пока они не скрылись за поворотом. Данила взял его за руку. Сжал. — Ты как? Макс помолчал. Потом выдохнул: — Живой. Пущино провожало их серым небом и мокрым асфальтом. Это оставляло после себя пустоту.

◌ ◌ ◌

Это освещало путь. Бесконечная дорога. Бесконечные пересадки. Бесконечный шум. Макс был на грани — и сам это чувствовал. Тигра в переноске орал пискляво и отчаянно, дрожал мелкой дрожью. Макс просовывал пальцы сквозь сетку, гладил шёрстку, стоящую дыбом, скармливал кусочки ветчины — лишь бы не боялся. Даня покупал билеты на сапсан, сверялся с навигатором, шарил в рюкзаке в поисках пауэрбанка. К сигаретам тянулся раз десять — но Макс каждый раз клал свою дрожащую ладонь поверх его, и Даня выдыхал сквозь сжатые зубы наэлектризованный воздух. Через десять минут Даня вернулся — с билетами в одной руке и шоколадкой в другой. — Что это? — спросил Макс заторможенно. — Срочное повышение сахара в твоей крови, дурак. — Даня сунул ему «Алёнку». — Ну, в этот раз не киндер, сорян. Только такая нашлась. Если бы у Дани были силы — он бы смутился. Сейчас он выглядел иначе. Синяки под глазами. Рыжие вихры торчат во все стороны. Губы бледные, веснушки поблекли. И только глаза — небесно-голубые, настоящие, любящие — смотрели на Макса так, будто он был единственным человеком на этой платформе. Если бы у Макса были силы — он бы расплакался в пятидесятый раз. Сейчас он просто прижался к боку Дани, положил голову на плечо. — Через семь минут подъедет. Пойдём? — голос Дани сел, но в нём всё ещё было тепло. Макс кивнул. В сапсане было чисто, светло и слишком людно. Макс сразу сжался — слишком много чужих лиц, слишком много звуков, слишком много всего. — Сюда, — Даня потянул его за руку, нашёл их места у окна. — Садись. Макс сел. Тигру они устроили на коленях. Сначала у Макса — кот забрался сам, едва они сели, проигнорировав переноску как класс. Потом, когда Макс затёк, перекочевал к Дане. Сидел, важно жмурясь, и, кажется, уже чувствовал себя полноправным пассажиром этого поезда. Их сынуля. Рыжий, наглый, любимый. Поезд тронулся. За окном поплыл вокзал, потом склады, потом частные дома, потом поля. Серые, мокрые, бесконечные. Макс смотрел на них и не видел. — Эй, — Даня тронул его за подбородок, повернул к себе. — Ты где? — Здесь. — Врёшь. — Немного. Даня усмехнулся. Убрал руку. Но через минуту снова нашёл его ладонь на подлокотнике — сжал. — Я рядом, — сказал он тихо. — Просто помни: я рядом. Макс кивнул. Поезд набирал скорость. За окном мелькали полустанки, деревни, забытые платформы, где никто не выходил. Бесконечные, серые, родные просторы. Дорога, ставшая для них домом — ведь своего не было. Макс осторожно развернул шуршащую фольгу. Шоколад таял на языке — приторно-сладкий, детский, неправильный для взрослого человека, но сейчас самый нужный. Он отломил ещё кусочек. Повернулся к Дане. Тот почувствовал движение, открыл глаза, повернул голову. Увидел шоколад. И просто — открыл рот. Макс замер на секунду. А потом, будто делал это тысячи раз, осторожно, почти любовно положил шоколад ему на язык. Даня прикрыл глаза. Жевал медленно. Улыбнулся уголками губ. — Вкусно, — шепнул он. Макс отвернулся к окну, чтобы спрятать улыбку. Он смотрел на это мелькание и думал о том, сколько раз он вот так же ехал в никуда. В детстве — когда увозили Лизу. В подростковом возрасте — когда пытался сбежать от себя. Потом — перестал ездить вообще. Закопался в Пущино, в лабораторию, в тишину. А теперь едет. Снова. Но рядом — этот рыжий. Макс посмотрел на него. Даня дремал, откинув голову на спинку кресла. Губы чуть приоткрыты, под глазами — синева. Уставший. Красивый. Живой. За окном начало светать. Серое небо светлело, пробивалось персиковым где-то над горизонтом. Макс смотрел на отблески рассвета — они ложились на лицо Дани, делали его почти нереальным. Слишком красивым для этой дороги. Слишком настоящим для этого сна наяву. Он осторожно, чтобы не разбудить, придвинулся ближе. Положил голову Дане на плечо. Закрыл глаза. Поезд гудел, летел вперёд. Уносил их от всего, что было раньше. Макс не знал, что откроется потом. Боялся — до дрожи, до пустоты в животе. Но рука Дани, даже во сне, всё ещё сжимала его ладонь. И этого было достаточно. За окном разгорался рассвет. Их первый питерский рассвет. Макс выдохнул. Медленно. Глубоко. Впервые за весь день — по-настоящему. И позволил себе уснуть. Это освещало путь.