Detraquee

Было довольно раннее субботнее утро, а в совятне «Звездный чертополох» — тесной и зловонной дыре, где умирали все краски мира, — было куда многолюднее, чем обычно. Свет проникал лишь через единственное отверстие на самом острие конической крыши, опоясанной рядами подвесных насестов. Сверху дождем сыпались перья и суровые, оценивающие взгляды пернатых обитателей. Гермиона затекшую размяла шею, стоя в очереди с целой кипой писем и посылок на отправку, пока люди вокруг недовольно ворчали или нетерпеливо притопывали ногами. Там, впереди, Смотритель совятни исполнял свои обязанности с проворством садовой улитки. Постоянная необходимость совершать эти вылазки начинала откровенно утомлять. Как только она получит свой первый чек от QQQ, она подумает о том, чтобы завести сову. Это могло бы стать подарком самой себе, если ей удастся... Нет. Никаких условий. Она просто купит себе сову. Прелестную девочку, которую назовет Соней, и пусть тогда Драко бросает её — эта сентиментальность точно станет для него последней каплей. Спустя полчаса и еще несколько остановок она, наконец, выбралась на свежий воздух. Под неярким пепельным солнцем она шла на цыпочках по краю своей захудалой деревушки, старательно наступая на каждый третий камень мостовой. — 1 – 2 – 3 — 1– 2 – 3 — 1 – 2 – 3 — 1– 2 – 3 Два пухлых пакета с покупками, защищенные чарами отвода глаз для маглов, послушно плыли по воздуху по обе стороны от нее. Она перепорхнула из одного мира в другой изящным прыжком — jeté, впрочем, достаточно сдержанным для посторонних глаз. Вскоре Гермиона уже скрылась в телефонной будке и, зажав в руке последние медяки, набрала номер. — Алло? Деловитый тон мамы мгновенно смягчился, сменившись теплыми, восторженными интонациями, стоило Гермионе ответить. Последовавший за этим стремительный поток слов ощущался почти как объятие. — Роберт ушел играть в крикет со своими новыми приятелями, — щебетала она. — Я могу позвать его, клуб совсем рядом, если помнишь. Ты там чуть не сбила старика прямо у входа. — Ложь и клевета. Я остановила машину в добром метре от него. И как папа умудряется постоянно находить новых друзей? — Он познакомился с ними на концерте Foo Fighters неделю назад. Гермиона усмехнулась. — Пускай развлекается. Он сможет прочитать длинное письмо, которое вы получите завтра днем. Я позвонила, потому что… мне просто очень захотелось услышать твой голос. Мама вздохнула — тяжело, словно оседая под грузом мыслей. — Как ты, моя родная? — Я в порядке, — ответила она. В ответ раздался еще один вздох, поэтому Гермиона поспешно добавила: — Драко пойдет со мной на свадьбу Шарлотты. — Что ж. Я очень рада это слышать. — А еще мы уезжаем на неделю, с восемнадцатого по двадцать шестое. — Куда? — спросила мама таким тоном, каким обычно тянут восторженное «о-о-о». — В разные места. Начнем с собственного маленького — это он называет его маленьким — острова Драко в проливе. Эм, прости? Да, у него есть свой остров. Мы заскочим на денек во Францию, навестим магические поселения в Италии и Болгарии, а завершим все еще одним островом — уже не Драко — где-то в Аравийском море. — Звучит просто сказочно! Не забудь взять фотоаппарат и, умоляю, не забывай им пользоваться. — Обязательно. Мама радостно хихикнула, а затем замолчала. На несколько долгих секунд повисла тишина, пока Гермиона не пробормотала: — Можно я расскажу тебе, что случилось? — Ну конечно, — поспешно отозвалась мама. Гермиона накручивала телефонный провод на пальцы, заново пересказывая все свои мытарства. В этот раз было легче, а то, что она не видела маминого лица, удерживало её от того, чтобы не разрыдаться. — Мне так жаль. — Мамин голос вдруг зазвучал так, словно она простудилась. — Поверить не могу, что у него хватило наглости так с тобой разговаривать. Хотя, впрочем, ничего удивительного. Ох, милая, ты столкнулась с таким количеством жестокости в этом мире, в самых разных ее проявлениях, снова и снова. Как бы мне... как бы мне хотелось хоть немного облегчить твою ношу. Защитить тебя... Но это такие пустые слова после всего того, от чего я не смогла тебя убер… — Я много думала об этом, — перебила ее Гермиона, скручивая провод еще сильнее. — О том, через что я прошла, что сделала и кто я есть… и возможно ли вообще примирить эти три вещи. Но мне дали понять, что до сих пор мне не позволяли быть той, кто я есть… и что теперь пришло время... просто... быть. — Быть?.. — Просто быть. Хотя я понятия не имею, как это делается. В одну минуту я уверена, что мне море по колено… а в следующую чувствую себя окровавленным, истерзанным куском плоти, и я… я… Мам, я просто никак не могу найти покой. — Я говорила нечто подобное, когда была в твоем возрасте, и твоя чудесная бабушка отвечала мне: «Глупая, зеленая девчонка, ты ведь еще даже не жила», — с грустью хмыкнула мама. — Но тебе я такого сказать не могу. — Но я и правда еще не жила. Я лишь изо всех сил пыталась… не умереть. Теперь голос мамы заметно дрожал. — Ты не истерзана, моя Гермиона. Ты цельная, отважная и совершенно невероятная. Если когда-нибудь почувствуешь себя иначе, хватай эту свою штуковину-портал и дуй к мамочке. Провод так туго обвивал ее пальцы, что они стали абсолютно бело-красными. — Я люблю тебя, мам. — И я тебя люблю. Больше всего на свете. Какое-то время они так и сидели с этим. С этими эмоциями. В абсолютной тишине на обоих концах провода. Гермиона снова нарушила ее первой: — Я нажила себе врага в лице магического эквивалента Лорда-верховного канцлера. Только еще хуже. — И впрямь, — мягко согласилась мама. — Что же ты будешь делать теперь? Она отпустила провод и смотрела, как он извивается и бьется, словно гигантская змея, возвращаясь в свою первоначальную форму. — Я буду непреклонна, — сказала она. Мамин выдох вырвался медленно и тягуче, словно патока. Гермиона могла в точности представить выражение ее лица в этот момент. Взрослея, она видела его постоянно. Иногда она ощущала его и на своем собственном лице — по вечерам, когда луч солнца пробивался сквозь тучи и золотил свежую траву. — Помнишь то стихотворение, которое мы читали наизусть, когда я отвозила тебя в школу? Гермиона улыбнулась и откинулась на стенку будки. — «Нам не пристало быть жнецами И золото колосьев жать …» — «…Не оросив борозд слезами, Не выйдя в поле засевать». Возвращаясь домой, она неспешно брела по мощеной дорожке, ступая уже полной стопой, и, несмотря ни на что, чувствовала абсолютное внутреннее равновесие. Мамин голос преследовал ее, звуча в голове: Наш тайный мир — не просто данность, И не хранилище даров. Отдаст нам поле в благодарность Сноп из шипов или цветов.. (Она остановилась у цветочного магазина и набрала охапки, целые охапки цветов. Белые подснежники, желтые нарциссы и лиловые ирисы, перемежающиеся зелеными веточками питтоспорума.) То, что начиналось как рутинная распаковка покупок, обернулось тем, что Гермиона перевернула кухню вверх дном, вычищая до блеска каждый закуток и каждую щелочку. Войдя в раж, она подвергла той же участи всю квартиру, что поглотило ее утро целиком. Она использовала чары одновременно, насколько это было вообще возможно: пробовала разные комбинации и вскоре поняла, что трансфигурация здесь совершенно исключена. В этой магии полумер не существовало. Выполнять оба заклинания без палочки тоже не выходило. Зато все бытовые чары и простенькие заклятия, за которые она бралась, казалось, работали до тех пор, пока магическая нагрузка была сбалансирована. К примеру, Очищающее заклятие идеально сочеталось с Высушивающим. Сметать пыль с подоконников, одновременно направляя метлу мести пол, оказалось проще простого. Она могла наколдовать базовый щит и в то же время наложить Согревающие чары. Могла поддерживать горение синего пламени и заставлять одежду аккуратно складываться прямо в воздухе, пока та плавно плыла в шкаф. В сущности, это была та же многозадачность. Гермиона не была амбидекстром, но умела писать ровным, аккуратным почерком, ни разу не взглянув на пергамент, — и при этом читать текст, несколько отличавшийся от того, что она строчила. Она могла рубить, чистить, нарезать кубиками — да что угодно — с поразительной точностью, параллельно накладывая невербальные чары на котел. Теперь она могла одновременно призывать лед и пламя, и быть «Гермионой, Гермионой, до чего ж упрямой персоной». (Как там поживает ее сад? Из рук вон плохо. Травы явно демонстрировали признаки запущенности). К полудню все сверкало чистотой, а все плоские поверхности украшали цветы. Она взбила подушки и сменила постельное белье. Увеличила окно в кабинете и развернула письменный стол так, чтобы он смотрел прямо на него. В гостиной сменила цвет скатерти с белого на темно-синий, переставила кресла на место дивана и наоборот. Возрожденный дом. Потолки, свободные от теней. Она с удовлетворением откинулась на спинку стула — с сэндвичем с сыром и помидорами в руках — и любовалась плодами своих трудов. Вторая половина дня выдалась унылой и тягучей, однако в Косом переулке царило небывалое оживление, вызванное внезапным появлением огромных плакатов, расклеенных за ночь. Поначалу Гермиона не смогла их разглядеть: их заслоняли лавочники, отчаянно борющиеся с какими-то донельзя стойкими чарами Вечного приклеивания, но, пройдя чуть дальше, она их увидела. Увидела — и замерла. Замерла, ошеломленная. Одни и те же два плаката повторялись снова и снова. На первых все Министерство было изображено в виде безликих фигур в сливовых, темно-синих, голубых, красных и черных мантиях, стоявших под сверкающими буквами: «БЕРЕГИТЕСЬ БЮРОУБЛЮДКОВ». На вторых красовались узнаваемые лица, жестоко искаженные карикатурой, с длинными гниющими клыками и коварными красными глазами. Надпись на них гласила: «ГНИЛЫЕ СЛИВЫ ТЕРЯЮТ СВОЙ ШАРМ! ДОЛОЙ ВИЗЕНГАМОТ!». И на всех плакатах внизу гордо красовалась печать ЛЮМП. Вспыхнул ослепительный свет. Гермиона резко обернулась. Бозо. Люди останавливались как вкопанные. Гениально. Фантастика. Потрясающе. Она ускорила шаг и не останавливалась даже тогда, когда завернула за угол на аллею Горизонт, и только пройдя половину переулка, замерла перед розовой дверью. За ней скрывался до неприличия пестрый интерьер: розовые стены, полы терраццо, мятно-зеленые кожаные кресла и зеркала в розовых рамах, синие подставки для журналов и белые шкафчики. Мужчина в розовом фартуке, с длинными золотистыми волосами, подлетел к ней, нараспев произнося ее имя, и усадил в кресло. Она растерянно моргала, глядя на него через зеркало, пока он стоял позади, пропуская ее гриву сквозь свои тонкие пальцы. Он наверняка был наполовину вейлой, не иначе. — Какая густая, роооскошная копна волос, Мер-лин милостивый, — протянул он. — Умоляю, только не заставляйте меня их отстригать. — И не подумаю, — слегка ошарашенно ответила Гермиона, когда он улыбнулся. — Просто подровняйте кончики, пожалуйста. И, если можно, сделайте так, чтобы это чуть меньше напоминало стог сена. — Это вовсе не стог сена. Какой глупец вам такое сказал? Взмахнув палочкой пару раз, он сначала намочил ее волосы, затем покрыл их густой мыльной пеной, а после очистил. Он эффектным жестом извлек пару блестящих ножниц и принялся за работу. Гермиона заставила себя расслабиться, перестать думать о вечернем выпуске газеты, где наверняка будут красоваться ее огромные колдографии, о завтрашнем выпуске, который несомненно окрестит ее мозговым центром создания этих плакатов, и о послезавтрашнем, который... На заднем фоне успокаивающе играла флейта. Мужчина позади нее двигался с неописуемой грацией. Ее остриженные пряди исчезали, едва коснувшись пола, благодаря чарам, наложенным на ножницы — мера предосторожности против возможного злоупотребления Оборотным зельем. — Как вы их укладываете, прелесть моя? У нее появилось нехорошее предчувствие, что ее ответ его расстроит. А расстраивать его ей совсем не хотелось. — Я использую много кондиционера и сушу их палочкой. Иногда вчесываю капельку зелья «Простоблеск». Так и вышло: — Силы небесные, неееет! Это же преступление против таких волос! Умоляю, нет. «Простоблеск» — это уже прошлый веееек. Хуже драконьего навоза, правда? Требуется целая веееечность, чтобы привести их в божеский вид, не так ли? — Так. В конце концов, он покрыл ее пряди тремя разными зельями и одним густым бальзамом, а затем высушил их палочкой, используя те же самые чары, что и она всегда. Волосы струились по спине, ниспадая блестящим каскадом, чего ей самой не удавалось добиться ни разу в жизни. Он убрал лишнюю тяжесть с помощью мягкой многослойности, но длину оставил почти прежней. Среди свободных локонов, слегка закручивающихся на кончиках, от самого затылка спадали две идеальные спирали. Она и впрямь унаследовала отцовские волосы точь-в-точь. И папины глаза сейчас смотрели на нее. С маминого лица. Поблагодарив мужчину-вейлу и расплатившись, Гермиона получила из его рук розовый бумажный пакет с большим флаконом новой, улучшенной «Моментальной Эмульсии Шелковой Селки от Спутывания Волос»™ и гребнем из рябины. С роскошными волосами и маскирующими чарами, наложенными на лицо, ее путь до точки аппарации прошел без происшествий. Быстрый поворот перенес ее в старинное волшебное поселение Фалмут. Пространство внезапно распахнулось. Здания стояли просторнее, а воздух казался куда легче. Гермиона понятия не имела, где именно она находилась с точки зрения маггловских координатах — но она бывала в этих краях однажды, четырнадцать лет назад, с мамой, папой, Джеком и Мэлори; это была поездка на пляж Джилли и в замок Пенденнис... Погрузившись в воспоминания, она прошла мимо нескольких домов и оказалась в торговом районе. Архитектура здесь была выдержана в причудливом тюдоровском стиле: два параллельных ряда бутиков с поперечными фронтонами, соломенными крышами и ромбовидными оконными стеклами. Она сбросила маскирующие чары и переступила порог магазина «Ведьминский шик: Мантии, Плащи и Не только». Магазином заправляли две сестры, чье совместное рвение нарядить Гермиону полностью подавило ее робкие попытки объяснить, что ей нужна всего лишь одна пара парадных мантий — не слишком длинных и не пахнущих тленом. Вокруг нее вихрем кружились рулоны ткани, булавки и мерная лента. Ведьмы восторженно щебетали, огромное зеркало гудело елейными комплиментами... Разумеется, в итоге она купила две мантии вместо одной. Первый комплект она выбрала сама — цвета зеленого перидота с подолом серо-фиолетового оттенка мусгравита. Мантия плотно облегала бедра, а затем расширялась книзу, имела разрезанные рукава до локтя, высокий воротник и множество крошечных серебряных пуговиц, спускающихся по лифу. Вторую мантию, лазурно-голубую, ее буквально заставили купить — подкупив изысканной вышивкой в стиле les fleurs du mal. Следующая остановка была через четыре двери. Она немного помедлила перед входом, потому что было нечто пугающее в этом здании без окон с тяжелой черной дверью. Но за этот магазинчик и его товары горячо ручалась Андромеда, и Гермиона была заинтригована. Едва ее пальцы коснулись дверного молотка, как дверь распахнулась сама по себе с нарочито громким скрипом. Внутри царил мрак. Дверь захлопнулась за ее спиной и растворилась в воздухе. Гермиона крепче сжала палочку. Внутри начала подниматься паника, пока ее глаза силились привыкнуть к темноте и постепенно различали тусклое пламя, парящее над столом посреди комнаты средних размеров. Мутноватый, рыжевато-коричневый блеск танцевал в вальсе с глубокими, темными тенями. Все четыре стены были уставлены стеллажами от пола до потолка, плотно забитыми бесчисленным множеством флаконов всех размеров. — ...Enchanté... Она подпрыгнула на добрых десять футов. Хриплый, знойный шепот, казалось, исходил отовсюду и сразу, продолжая отдаваться эхом. — Кто здесь? — она неуверенно двинулась к столу. — — 'Ермиона Грейнджер? Внезапно комната залилась светом. Гермиона отшатнулась, часто моргая. Небольшой угловой участок одной из полок отворился, и из-за него появилась особа, бесконечно далекая от образа французской сирены, которую ожидала увидеть Гермиона. — Святугодники! — вырвалось перевозбужденное, нечленораздельное восклицание у крепко сбитой женщины с очень красным лицом. Ее мантия была просторной, пучок на голове — тугим, и она жадно схватила Гермиону за руку. — Меня зовут Тамсин! — Приятно познако... — — Скажи-ка на милость, как эт' ты очутилась в моей лавке?! — Ну, Андромеда Тонкс... — А, Андромеда! Давненько она не заглядывала, но ведь была постоянной клиенткой многие годы! — Она просияла, взглянув на Гермиону хрустально-голубыми глазами. — Что Тамсин может сделать для тебя? Гермиона замялась: — Честно говоря, я даже не знаю, что именно ищу. Я пользуюсь духами только по особым случаям. У меня есть одни, они пахнут пионами и лесными ягодами. — Это никуда не годится. Слишком легкомысленно и слащаво. Тебе нужно что-то многослойное. У нас тут уйма вариантов. — Она обвела рукой флаконы всех мыслимых оттенков и цветов. — Наша семья испокон веков занимается парфюмерным делом, и, надо сказать, знатно справляется. Но... если клиент не поскупится и накинет чуточку больше сверху, Тамсин сварит для него уникальный, именной парфюм! Как уже было сказано, Гермиона была заинтригована. Котелок размером не больше сахарницы водрузили над пламенем в центре стола и наполнили водой. Встав напротив, Гермиона сцепила руки за спиной и наклонилась поближе. — Какие запахи ты обычно носишь? Мыло, шампуни и всякое такое. — Обычно я использую мыло с ароматом флердоранжа. — Апельсин! В самую точку! — одобрительно кивнула Тамсин. Она взмахнула палочкой, и маленький пузырек, слетев с полки, отмерил шесть капель прямо в котел. Варево изменило цвет и запузырилось, но не издало ни дыма, ни запаха. — Свежий, пикантный, но с земляными нотками. Что еще? — Мой шампунь... — Гермиона беспомощно залилась краской, — цветочный. — Какой именно цветок? — Не знаю, — улыбнулась она. — Что ж, неважно. Цветочки — это для простушек. Добавим-ка коньяка для дерзости, и под цвет этих красивых глаз. — Золотистый флакон слетел с полки и пролился в котел. — Ваниль для сладости. — Три капли из крошечного черного пузырька. — Немного моей особой смеси теплых специй — имбирь, корица, гвоздика. — Из шейкера посыпалась темно-коричневая пыльца. — И капелька дамасской розы, для того самого, кто навел этот румянец на твои щечки! Гермиона рассмеялась, краснея еще гуще, пока флакон ронял в смесь крошечную каплю. — А теперь немного тайных масел Тамсин — пришлось за ними за тридевять земель помотаться... Раздалось громкое БУЛЬКАНЬЕ, когда три флакончика разных оттенков зеленого добавили в котел по капле. Тамсин помешала зелье, начертила палочкой треугольник, и из котла вырвалось маленькое облачко, ударившее прямо Гермионе в лицо. — Держи нос по ветру! Гермиона вдохнула аромат и выдохнула пораженное: — Ох. Все эти ноты, слившись воедино, были просто... — Эссенция 'Ермионы, — ухмыльнулась Тамсин, переливая содержимое котла в маленький стеклянный флакон с серебряной пробкой. Это обошлось Гермионе в семнадцать галеонов. Она чувствовала нервирующее сочетание паники и самодовольства от того, что спустила такую сумму на нечто столь крошечное, но все равно сделала это. Она вернулась домой и следующие пару часов тщетно пыталась работать над своей речью для панельной дискуссии. К несчастью, ее сила воли, видимо, еще не вернулась к ней. Решение развернуть письменный стол к окну оказалось катастрофической ошибкой. Стоило ей заставить себя взглянуть на чистый пергамент, как волосы рассыпались по плечам, и она принималась пропускать их сквозь пальцы с видом совершеннейшей, глупо улыбающейся дурочки. Так она и сидела, откинувшись на спинку стула и выискивая в небе очертания, не похожие ни на что земное, размышляя о причудливых облаках, слагающих вечернюю песнь любви. И ждала. Ждала, пока ее часы на руке не завибрировали, напоминая о времени. Гермиона замерла перед шкафом, выбирая платье — бордовое, до колен, с длинными рукавами (ведь историю, как известно, пишут победители, а сегодня она намеревалась одержать верх). Она подчеркнула глаза, отыскала серьги, которые не надевала целую вечность… Она снова поймала себя на мыслях об облаках, глядя сквозь панорамное окно гостиной Драко, пока тот, судя по всему, еще не был готов. Оставив пальто и шарф на кресле, она подошла ближе, чтобы рассмотреть, что там, внизу… Но там было только небо. Даже когда она прижалась носом к стеклу… Куда ни кинь взгляд. Куда ни кинь взгляд… Небо. Неподалеку лежал томик «Праздника, который всегда с тобой» с закладкой почти в самом конце. Что он чувствовал, читая о влюбленных путешественниках, о вечерах вне дома, о книгах и теплых ночах в постели?.. Когда он наконец появился — в небесных оттенках белого, голубого и серого, — она расплылась в улыбке шириной в само это небо. Ей никак не удавалось привыкнуть к тому, как он реагирует на её усилия, и вдруг она осознала, почему это так невероятно приятно. Его удивление не звучало как «Это действительно ты?» Скорее, оно напоминало: «Я совсем не ожидал тебя увидеть, но... да, это ты. Вот ты где.» Затем изумление сменилось хмурой складкой на лбу, будто он чувствовал перемену, но не мог понять, в чем дело. — Я подстриглась, — пробормотала она. Морщинка между бровей мгновенно разгладилась. Они встретились на середине комнаты. — Нормально выглядит? — Да, вполне нор... — он изогнул бровь и подался лицом ближе. — Новые духи, — слабо произнесла она. Он зарылся лицом в изгиб ее шеи, втягивая аромат полными легкими. Его ладони по-хозяйски опустились ей на бедра. Он оставил дурманящий поцелуй за ее ухом. Затем на линии подбородка. — Мы опоздаем. — Какая жалость, — прошептал он ей в щеку. Каким-то непостижимым образом ее голова запрокинулась назад, позволяя его губам скользнуть вниз, к ключицам — его руки судорожно сжали ее плечи — они шагнули вперед — назад — край чего-то впился ей в бок — плевать — она обхватила его за бедра, прижимаясь ближе — кончик его палочки скользнул по её бедру — по её колготкам… Она перехватила его запястье. — Нет. Нет. — Она сделала несколько вдохов и отстранилась, качая головой. — Нам пора идти. Она слышала его тяжелое дыхание позади, он явно играл на публику, продолжая этот спектакль, пока она торопливо натягивала пальто... — Чувствуешь свою власть, да? Распалила бедолагу, а теперь выставляешь его на мороз? Она отмахнулась от этой чепухи взмахом шарфа. — Эта ненормальная женщина, должно быть, что-то подмешала в духи. Те самые сомнительные, таинственные масла. Они наверняка — абсолютно точно! — нелегальные. Андромеда вообще знает об этом? — В этих гребаных духах нет ничего сомнительного. — Но один вдох, и ты просто… — Ума не приложу, как ты до сих пор не усвоила, — вспылил он, угрюмо отряхивая одежду и поправляя волосы, — но каждый раз, когда ты даешь понять, что не против, я обязательно воспользуюсь моментом. Она так и осталась стоять, беспомощно опустив руки, пока он стремительно выходил из комнаты. Настроение ему подняли плакаты, которые все еще крепко держались на стенах Косого переулка, несмотря на титанические усилия лавочников, министерских остолопов (которых больше злила необходимость работать в субботу, чем сами оскорбления) и даже парочки Невыразимцев. Все выглядели замерзшими и изнуренными; вокруг роились толпы зрителей, а над головами летали возгласы: «Клянусь Годриком, я тут всё сожгу!» и «Где это чертово зелье для растворения приклеивающих чар?». В медленно сгущающихся сумерках становилось очевидно, что плакаты будут светиться в темноте. Драко хмыкнул, а Гермиона пониже опустила голову. Они остановились перед единственным фасадом, витрину которого украшал другой плакат. Мигающая реклама — «Заголовки-заклинания!» — и фотография Аниты, выглядящей то ли вдумчиво-серьезной, то ли серьезно-вдумчивой, с книгой в руках, обложка которой была без особого изыска стилизована под передовицу газеты. Те немногие разы, когда Гермиона заходила в «Obscurus Books», там всегда царил хаос и неразбериха — именно так, как представляешь себе знаменитое «эксцентричное» издательство. В тот вечер шаткие книжные шкафы уступили место рядам стульев (не меньше тридцати, и в основном занятых) и возвышению для сцены. Именно на этой сцене и стояла Анита, в безразмерном черном платье, покуривая через длинный мундштук и зачитывая отрывок из своей книги. Они все равно опоздали. Гермиона и Драко проскользнули на последний ряд: она — ссутулившись и втянув голову в плечи, а он — с прямой спиной и совершенно невозмутимым видом. — ... полное отсутствие независимых репортажей, во многом обусловленное тем, что большинство каналов финансирования берут свое начало в сейфах власть имущих, привело нас к тому, что наш главный источник новостей и информации является не чем иным, как рупором для... Справа от Гермионы свет свечи скользнул по мерцающей ткани. — Привет! — выдохнули ей прямо на ухо. — Привет, Парвати, — прошептала Гермиона в ответ. — Ты прекрасно выглядишь. — Ты тоже. Прическа просто отпад! — Спасибо. — ...кодексы журналистской этики, которые могли бы установить хотя бы некоторые базовые стандарты... — Угадай что? — Что? — Вчера я написала заявление об увольнении! Через неделю я больше не буду работать на этот ублюдский «Пророк»! — Рада за тебя. — ...под предлогом «защиты национальных интересов» Министерство наделено слишком широкими… — Анита и мистер Ко... то есть Марвин, приобрели помещения этажом выше! Работы еще невпроворот, но у «Еженедельного стража» теперь есть офис, и в мае он выйдет в тираж. Я — глава отдела маркетинга, можешь в это поверить? Глава!! — Это чудесно. Гермиона вздернула подбородок и прищурилась, надеясь, что это напомнит Парвати о том, какой неприступной она выглядела во время уроков. — ...более очевидно, чем когда-либо в те темные времена, когда наше Министерство было захвачено. «Ежедневный Пророк» публиковал лишь самую опасную ложь... — Анита сказала мне, что ей просто необходимо поговорить с тобой сегодня. Типа, это очень-очень важно. Обязательно поговори с ней, ладно? — Договорились. — ...то, как конструируется эта ложь — не всегда за счет откровенной сенсационности, чаще ее подкрепляют тонкими оборотамии изощренным двоемыслием... — Так это правда? Вы с Драко Малфоем действительно вместе? Гермиона натянуто кивнула. — Прям вместе-вместе? — Да. — Годрик. В каком мире мы живем! После этого она едва ли расслышала хотя бы четыре слова из речи Аниты, зато получила около шести тысяч слов от Парвати. В следующей части вечера стулья были убраны чарами. По залу поплыли подносы с закусками и бокалы с игристым вином, удерживаемые домовиками, которые из кожи вон лезли, лишь бы не попадаться ей на глаза. Драко пришлось самому идти за напитками — судя по его виду, это была самая непосильная задача со времен починки Исчезательного шкафа. Она понятия не имела, чем себя занять, кроме как потягивать вино и глупо озираться по сторонам. — И долго нам тут торчать? — пробормотал Драко. — Думаю, часа будет достаточно ради приличия? Совершенно неожиданно она заметила в одном из углов Дина и Венди, выглядевших не менее потерянными, так что она дернула Драко за рукав и поспешила к ним. У обоих над головами парили ГАБы. Цветные, поскольку они раскрасили обратную сторону пергаментов. ГАБ Дина пестрел абстрактными желто-красными пятнами, чудовищно диссонируя с его ярко-синим пиджаком. Увидев приближающихся Гермиону и Драко, Дин заметно расслабился. — Нас пригласили в последнюю минуту, — сообщил он им театральным шепотом. — Анита оценила плакаты и хочет взять нас иллюстраторами на полставки. Кстати, вам они понравились? Гермиона сверкнула на него глазами. — Из-за тебя меня уволят. — Да брось. Тебя там даже нет. На моем первоначальном наброске ты была в самом центре, как Свобода, ведущая народ*… Гермиона поморщилась. Он уже второй раз упоминал этот образ, и она начала уставать от его художнических заскоков. У нее появилось дурное предчувствие, что однажды она и правда увидит этот шедевр. Что ж… лишь бы не с голой грудью. К такой свободе она пока была не готова. — Чем вы их приклеили? — с живым интересом спросил Драко. — Промышленным клеем. Водо-, термо- и химически стойким. И заполировали теми защитными чарами, которые ты наложила на пергамент ОД, Гермиона. — Дин хохотнул. — Эти придурки еще долго будут с ними возиться. Время здесь измерялось в бокалах игристого вина. Спустя один такой бокал к ним ворвалась Анита и утащила Гермиону за собой. Ее провели через весь зал и представили группе из десяти человек. — Эй, народ, — объявила Анита. — Познакомьтесь с чертовой героиней дня. Гермиона, это Марвин Коул, мой соучастник. Парвати ты уже знаешь. Это Суки Чой, богиня среди редакторов. Это Иван Уайт, профессор современной истории магии. Это Румпельштильцхен, эксперт по номенклатуре. А это Старушка Хаббард, она заглянула в буфет... В голове у Гермионы все немного помутилось. Она грациозно кивала, когда ее хвалили, и отвечала, когда к ней обращались. — Гермиона будет вести ежемесячную колонку в «Страже», — ни с того ни с сего безапелляционно заявила Анита. — Я... я буду? — дрогнула Гермиона. Из губ Аниты вырвалось облачко дыма, когда она ответила: — Блядь, конечно, будешь. Тебе ведь есть что сказать, не так ли? — Но по контракту мне запрещено публично критиковать Министерство. — Увольняйся. Гермиона завороженно уставилась на хлипкий столбик пепла, грозящий вот-вот сорваться с кончика сигареты Аниты. — Я планирую. Я так и сделаю. Просто сначала мне нужно получить парочку квалификаций. — Тоска-а. — Анита закатила глаза. — Ладно. Пиши, что твоей душе угодно, главное, чтобы это имело хоть какое-то гребаное значение, и не забудь про свой фирменный стиль. Придумай хлесткое, броское название и дай мне знать как можно скорее. Кратко. Емко. Мой габ-оним — А. Сторстранд. Она оставила ее там, одну, со всеми этими странными людьми, которые тут же начали донимать ее бесчисленными вопросами о Визенгамоте... И тут Коул спасительно подставил ей локоть и увел за собой, пробираясь сквозь обрывки крайне напыщенных рассуждений, в самый безлюдный угол комнаты. Там сидел старец в глубоких летах, неспешно потягивающий темную медовуху. На нем была белоснежная тканая мантия с пестрым узором вдоль лацканов. Его морщины напоминали русла пересохших древних рек, волосы вились седым облаком, а рука, когда Гермиона пожала ее, казалась лишь горсткой хрупких костей, обернутых в папирус. Это был профессор Эммануэль, прадед Коула, прославленный педагог из Колледжа магии в Аксуме. Его голос напоминал ей самую низкую ноту виолончели. С ним она просидела еще два бокала игристого. Его профилем были чары, и они говорили о Зосиме, Узанасе и древних заклинаниях, берущих начало еще со времен Соломоновой династии. Он похвалил ГАБ за «революционную комбинацию магии» и пообещал предоставить ей полный доступ к библиотеке Колледжа, как только она решит нанести им визит... при условии, что она пообещает провести семинар по Высшим практическим чарам для его студентов. В конце концов он, кажется, утомился: его веки начали тяжело опускаться прямо посреди фраз. Гермиона горячо поблагодарила его, торжественно пообещав писать и, извинившись, откланялась. Невероятно окрыленная этим разговором, она отправилась на поиски единственного человека, способного сделать ее еще счастливее. Он все еще стоял в компании Дина, Венди и кого-то еще — парня, которого они называли Бойли (и она предпочла не спрашивать, почему). Обсуждали они, что неудивительно, квиддич. — Скажи ему, пусть подтвердит свои громкие слова своими же мешками с галеонами! — потребовал от нее Дин, указывая на раздосадованного Драко. — Конечно, — сухо отозвалась она. — Он ведь непременно прислушается к моему авторитетному мнению о квиддиче. На что Дин театрально воскликнул: — Гермиона вообще ничего не смыслит в спорте! — и все рассмеялись. Совершенно излишнее замечание, учитывая, что она и сама только что над собой поиронизировала. — Заглядывай как-нибудь к нам в штаб, — предложил он, когда смех поутих. — Мы тут накидываем идеи для новых мероприятий, твое мнение было бы очень кстати. — И что у вас на примете? Он пожал плечами: — Кинопоказы, книжные клубы, лекции там, дискуссии. Не знаю пока. Она с улыбкой согласилась. А спустя еще полбокала шампанского была готова идти домой. Даже светящиеся клыки на витрине «Огден и Ко» и ослепляющие флуоресцентные мантии Бюрократварей не могли испортить ей настроение. Она чувствовала себя бодрой, заряженной энергией, словно все те крошечные пузырьки, что она выпила, до сих пор шипели и искрились у нее внутри. Вся планета, казалось, пришла в движение. Люди толпами стекались в пабы и рестораны, а фонарным столбом сидела женщина, наигрывая очаровательную мелодию на кельтской арфе — кларсахе**. Ли вышагивал перед «Всевозможными волшебными вредилками» на гигантских ходулях, щедро разбрасывая сладости в гудящую толпу. Уличные торговцы, высыпавшие в честь выходных, оккупировали добрую часть тротуаров своими пестрыми, манящими прилавками... О, а вот и та самая древняя старуха-ведьма, торгующая зачарованными амулетами и безделушками... Подол платья Гермионы взметнулся, когда Драко мягко направил ее на другую сторону улицы. — Куда мы? — Горячий шоколад с перечными чертиками от Фортескью после этого месяца снимут с продажи, — ответил он. Отлично, потому что ей отчаянно хотелось поговорить. Просто необходимо было выплеснуть всю эту избыточную, искрящуюся, бьющую через край энергию. Она рассказала ему о своей будущей роли колумнистки. В красках пересказала беседу с Эммануэлем. Поведала о Фридберге. Они подошли к пабу Финнигана; его мелочный владелец стоял у входа, покуривая в компании Майкла и Энтони. Что было вполне предсказуемо, Драко притянул ее поближе к себе, когда она одарила троицу легкой улыбкой и приветственным взмахом руки. Двое помахали в ответ. Один — отвернулся. У входа в кафе-мороженое их ослепила очередная фотовспышка — снова этот придурок Бозо. Ей даже не пришлось смотреть в его сторону, чтобы расплавить объектив его камеры; она перешагнула порог заведения как раз в тот момент, когда за спиной разразился поток отборных ругательств. — Я бы хотела поехать, — произнесла она, пока они занимали место в короткой очереди. Она подняла взгляд на Драко — на его лице не было ни малейшего следа скуки. Собственно, она знала, что так и будет. И все же ее сердце предательски пропустило удар — просто так, из чистого упрямства. — Когда? — В 2004-м. У меня есть план на три года. — Всего на три? — Да. Но даже он не высечен в камне. Жизнь вносит свои коррективы, сам знаешь. Иногда приходится что-то откладывать, иногда — пробовать себя в чем-то новом… Он легонько ущипнул ее за бок с нахальной ухмылкой. Подошла их очередь, и вскоре они вышли на улицу, согревая озябшие пальцы о горячие стаканчики. Снова перешли дорогу. Бозо к тому времени уже благополучно испарился. — Так вот, — продолжила она, — я добьюсь хоть каких-то изменений в правах эльфов. Даже если это будет просто строгое наказание за жестокое обращение... даже если всего лишь один выходной. Хоть что-нибудь. Я получу статус младшего барристера, добьюсь существенного прогресса с этими сканирующими машинами и, наконец, сдам экзамены на Р.Е.П.Т.И.Л.И.И. Мягким толчком она заставила его отступить в сторону, уступая дорогу компании в стельку пьяных гуляк. — А когда расправишься с этими Р.Е.П.Т.И.Л.И.Я.М.И? Отправишься в турне по всему миру, разъезжая по высшим учебным заведениям? А как же твоя должность? Она одарила его подчеркнуто-высокомерным взглядом: — Мне некогда просиживать штаны на должности, Драко. У меня есть работа, которую нужно сделать. Он рассмеялся — так по-мальчишески заразительно и искренне, что ее глупое сердце снова пропустило удар. Они молча прошли через узкий переулок, ведущий к его дому. Его можно было бы назвать Аллеей Тревог. Именно здесь ее когда-то охватывала паника. Здесь она испытывала леденящий страх. И острую душевную боль. Здесь она буквально искрилась от ярости. Здесь она стояла, насквозь промокшая под дождем и абсолютно бессильная. Но едва они вышли из переулка, она вцепилась в руку Драко и потащила его в сторону парка. Он возмущенно хмыкнул. Его ботинки с преувеличенным скрежетом заскользили по мостовой. — Ты можешь просто сказать, куда мы идем, а не таскать меня за собой, как пса на поводке! — рявкнул он (в точности как пес на поводке). Гермиона отпустила его руку. — Ой, да остынь ты. Или мне сказать профессору Эммануэлю, что ты можешь прочитать его студентам курс по актерскому мастерству? Все те же деревья, все те же фонари. Вокруг стояла абсолютная тишина, и лишь они вдвоем шумно брели по все той же знакомой аллее. — Я почти пролил свой шоколад! — Ключевое слово — «почти». Один хогвартский призрак с удовольствием подтвердил бы тебе, что это крайне важное наречие. — Ха-ха. Очень смешно. А еще там водится полтергейст, который мог бы послужить наглядным уроком того, к чему приводит излишняя наглость и ПИВЗливая назойливость. — Вообще-то, ему всегда всё сходило с рук, разве нет? Драко продолжал ворчать, но Гермиону это ничуть не заботило. Она вела его вглубь парка, туда, где одна конкретная скамейка уже давно дожидалась их возвращения. [Ради еще одного разговора. Ради поцелуя, который она им задолжала.] — Садись, — велела она, и когда он подчинился (после ожидаемой демонстрации неохоты), всучила ему в руки свой стаканчик. Она глубоко вздохнула и вскинула руки. «Flagro Cymatilis», — мысленно произнесла она и вслух добавила: — Нокс, — направляя палочку на ближайший фонарь. Он потух ровно в тот момент, когда над ее свободной рукой вспыхнуло голубоватое пламя, похожее на цветок колокольчика. Она подбросила огонек вверх, резко взмахнув палочкой: — Вингардиум Левиоса, — нараспев произнесла она и мысленно добавила: «Calor Obvolvo», направляя пламя к потухшему фонарю, в то время как ее левая рука выписывала в воздухе плавные, размашистые пассы. Их мгновенно укрыло куполом из тепла и мягкого синеватого света. Она небрежно бросила еще несколько заклинаний — Дезиллюминационное, Муфлиато, чары приватности — на случай, если проныра Бозо все еще вынюхивает что-то поблизости. Драко замер, не сводя с нее завороженного взгляда. Она опустила руки и звонко рассмеялась, подпрыгнув на месте, словно восторженный ребенок. — Я тренировалась. — Тренировалась, — отстраненно повторил он. Она плюхнулась рядом с ним — на самую середину скамейки — и забрала свой стаканчик. Она чувствовала аромат шоколада. И она чувствовала его аромат. — Думаю, теперь я неплохо с этим справляюсь, по крайней мере, с простыми заклинаниями или с теми, что даются мне легко… — А есть такие, что не даются? — Эм, да. Я не слишком сильна в некоторых сглазах, и поначалу у меня были проблемы с Патронусом. Он сардонически кивнул: — Так о чем ты говорила? — Я говорила, что мне должно быть комфортно с заклинаниями, и мне нужна моя палочка. Я не могу справиться с двумя чарами без нее, даже если это две вариации одного и того же заклинания. Например, я даже не могу призвать две разные вещи без палочки. Думаю, это как-то связано с балансом магии. — Возможно. Палочки фокусируют магию, а значит, ты тратишь ее меньше. Так что, когда ты творишь два заклинания одновременно, больше магии направляется через твою свободную руку, в то время как палочка компенсирует нехватку в другой. Да, в этом был смысл. Ее плечо крепко прижималось к его плечу; к тому самому плечу, на которое она опиралась, в которое плакала, которое целовала и кусала, и в которое улыбалась. К плечу, что вынесло на себе весь спектр ее эмоций. Она смотрела поверх парка и легонько толкнула его колено своим. — Прошлой ночью я наконец дочитала De Nullitate Magiae. Потрясающая книга. И… и… Драко. Ладно, послушай. Хоть я по-прежнему в значительной мере признаю важность вербальных формул, я поняла, что все немного сложнее, чем ты думаешь. Намерение имеет огромное значение… — Я этого никогда не отрицал. Я был не согласен с твоим утверждением, что слова заклинания— это простая мишура. — Да-да. Я имею в виду, что намерение обладает невероятной преобразующей силой, которая выходит далеко за рамки простой способности сотворить заклинание или задать его мощь. Существует точка, в которой они пересекаются, и она находится совсем не ровно посередине… Думаю, мы вдвоем сможем в этом разобраться. Ты не будешь против, если завтра утром я оккупирую твой кабинет на пару часов? Возникла небольшая пауза, прежде чем он ответил: — А что, если я откажу? — Тогда ты будешь редкостным придурком. Это ненадолго, не волнуйся. Днем мне нужно быть в «Норе», чтобы проводить Джинни. — Она снова толкнула его коленом. — Пойдешь со мной? — Если только это ненадолго, — передразнил он. — Уф. Хватит так делать со своим голосом, ты звучишь так, будто тебя только что кастрировали. Он поперхнулся. — В любом случае, мне действительно нужно спланировать, что я собираюсь сказать на заседании комиссии... — Ты хоть понимаешь, насколько несчастной ты бы стала, если бы меня кастрировали? — Что? Ты ведь не собираешься на самом деле… — В следующий раз, когда ты заявишься ко мне с распахнутыми глазами, мокрая насквозь, умоляя вернуть тебя к жизни... — Умоляя?! Мокр... Ой, да заткнись ты. Возвращаясь к сути… — Да, мокрая. Абсолютно мокрая. Будешь отрицать? — Теперь он, блядь, мурлыкал ей прямо на ухо. — Гермиона, котенок мой, мне хватит пары минут, чтобы ты потекла. А потом я бы вылизал тебя дочиста, осторожно, дотошно, и показал бы, насколько я далек от кастра… — Прекрати. Он рассмеялся, сотрясаясь всем телом и прижимаясь к ней, заражая ее своим весельем, пока она тоже не рассмеялась, несмотря на то, как пылало ее лицо. Она отстранилась, чтобы понаблюдать, как он проходит через все стадии смеха. — Ладно. Возвращаясь к сути, — чопорно повторила она и снова устроилась у него под боком. — Прочитав страницу за страницей о том, что магия — это нечто врожденное и физиологическое, я разозлилась больше, чем когда-либо. Теперь я собираюсь раздуть из этого целое дело, Драко, так что лучше приготовься: мы возвели в культ нашу совершенно базовую способность. Спустили богов на землю, но сотворили религию из магии. «Чистая магическая кровь» — такая неприкосновенная святыня! — Она закатила глаза. — Напыщенная родовая чушь, которую твердят как мантру, чтобы сохранить существующие структуры власти. Магия крови звучит как настоящее габсбургское дерьмо, не так ли? Как ты там это назвал? Бесславнейший и…? — Наибесславнейший и Отстойнейший Дом Помоев. — Да. Именно. Священные Двадцать Восемь. Ха. Вместо того чтобы изучать магическое влияние окружающей среды и времени суток, мы превратили процедуры в ритуалы. Грандиозное шоу, но нежелание даже попытаться понять, как лунное затмение влияет на потенциальную магическую энергию, сродни вере в то, что его вызывает демон, пожирающий луну. Даже такие извращенные вещи, как убийства и пытки, превозносятся как Темные Искусства. Этот мир… — Уф, она выдала все это на одном дыхании. — …Этот мир отчаянно нуждается в научном подходе. — Наука ведь не покончила с маггловской религией, не так ли? — Конечно, нет. Невозможно заставить каждого человека на земле мыслить рационально. Опиум для народа и все такое. — Она замолчала. Замялась, сделала глоток, задумалась. — Помнишь, ты сказал, что у нас есть огромное преимущество, и было бы огромным упущением растратить его впустую? — Да. — Религия не ослабила своей хватки над людьми, но вера в значительной степени воспринимается как абстрактная концепция, каковой она и должна быть. Магия же не абстрактна. Она очень реальна и, честно говоря, в повседневной жизни просто функциональна. Ешь, спишь, ходишь, Акцио, Экскуро — для нас это вещи одного порядка. Знаешь, с чем я сравнила одновременное применение магии? С многозадачностью. Я не восхищалась тем фактом, что владею некой божественной, сверхъестественной силой. Я оттачивала навык. И использовала его, чтобы убраться в квартире. Постирать одежду и вынести мусор. — Хвала блядскому Салазару, что ты убрала этот отвратительный свинарник. Как бы то ни было, разве не нужно учитывать тот факт, что магия не только функциональна? Ее можно использовать для повседневных дел, но с ее помощью можно вскипятить озеро или сровнять гору с землей. — Ну да. Мы можем творить с ее помощью великие дела, точно так же, как мы можем достигать невероятных высот с любой другой нашей способностью. Например, ездить на одноколесном велосипеде или научиться играть очень сложную пьесу на пианино. Как… грамотность. Я могу использовать ее, чтобы написать служебную записку или целый манускрипт. — Это слишком плоские сравнения. — Вовсе нет! Я знаю, что магия невероятно сильна! Очевидно, я это знаю. Но знаешь ли ты, что магглы использовали физику и химию для создания самого разрушительного оружия? — Конечно, и они… — Тот факт, что магия могущественна, не должен выводить ее за рамки изучения или исследования! Не должен делать ее священной. Огонь, который вы, чистокровные олимпийцы, хранили для себя, а мы, маглорожденные, каким-то образом украли! Это все еще природное явление, которое можно понять и в котором нужно копаться! Только так можно искоренить предрассудки крови, разрушить этот абсурдный нарратив о родовом и семейном превосходстве. Очевидно, я не собираюсь ходить и составлять генеалогическое древо каждого маглорожденного или полукровки, чтобы выяснить, как произошла та или иная мутация… — О, и вот еще что. Нам нужно изменить терминологию, изменить этот завязанный на крови язык, который мы используем, когда говорим о магии. Может быть, все с этим согласятся, как только я… — А-а-а. Мне нужно выяснить, что происходит внутри нас. Мне… нужны эти сканирующие аппараты. А для этого мне нужно понять, как работает маггловская медицинская визуализация. Придется снова идти в библиотеку, и обязательно взять с собой Падму — не в Хогвартс, кстати. В Британскую Библиотеку. Маггловскую. Хочешь пойти со мной? Я могу сделать тебе фальшивый читательский билет, но нам все равно придется использовать чары Конфундус, ничего не поделаешь. Все их записи теперь в компьютерах… О! Я научу тебя с ними работать! Я ни в коем случае не эксперт, но папа меня кое-чему научил… Я могу показать тебе, как я искала информацию для законопроекта о кризисной помощи и как узнала о лазерах для твоего CD-плеера. Боже, Министерству отчаянно нужно что-то вроде компьютеров. Эти кладбища картотек, эти необъятные архивные залы… такие громоздкие, прямо как их мышление… — Мир снаружи движется навстречу двадцать первому веку, а я тут пытаюсь примерить на себя мантию Магического Галилея. Может, мне стоит встать посреди атриума и крикнуть: «Земля вращается вокруг Солнца, идиоты! Магия — это не священная волшебная пыльца, плавающая в вашей крови!» Не то чтобы они могли меня изгнать или запереть, правда ведь? Ее голос гулким эхом разнесся под куполом созданной ею магии. После этого повисла напряженная, звенящая тишина. — Нет. Они не могут этого сделать. Он произнес это со странной, гортанной серьезностью. Она повернулась, чтобы взглянуть на него, и обнаружила, что эта серьезность отпечаталась и на его профиле. Это кольнуло ее, потому что она все еще помнила его смех. Вот незадача. Как долго он сидит с таким лицом? Она болтала без умолку и выветрила из Драко все веселье. — Может, пойдем внутрь? — робко спросила она. Он тоже повернулся в ее сторону, и лицом к лицу показался еще более мрачным. Впрочем, он не хмурился. Это была та загадочная серьезность, которая могла означать так много — или же вообще ничего. Он ответил лишь спустя пять долгих секунд: — Ладно. Она выпрямилась, сжимая в руке палочку, и заставила исчезнуть их пустые стаканчики, одновременно погасив синеватое пламя. Она вновь зажгла фонарь, рассеивая свои защитные чары. На этот раз вышло еще более плавно; поистине танец магии. Но она вряд ли могла этому порадоваться: пока купол тепла таял, на Драко опускался купол тревоги. Холод безжалостно полоснул по ней, и она совершенно растерялась, неловко убирая палочку. — Все в порядке? Он фыркнул, словно она сморозила какую-то чудовищную чушь. Его глаза были слишком яркими, подернутыми влажным блеском, который рассеивал свет фонаря, превращая его в россыпь звезд. Она и впрямь была Галилеем, наблюдающим за доселе неизведанной звездной системой. — Драко? Он вцепился в ее шарф, рванул на себя — и перехватил ее на полпути поцелуем. В животе все перевернулось и запылало жаром. Он был на вкус как шоколад, перечная мята и он сам, навевая воспоминания о других ночах… Она ахнула, когда его прохладные пальцы коснулись теплой кожи на ее шее; его горячий язык скользнул в ее рот, смягчая этот контраст. Его руки переместились на ее щеки, крепко обхватив лицо и приподняв его. Он целовал ее так всепоглощающе и так жадно… Она растаяла. Какое-то время спустя она отстранилась и затуманенным взглядом уставилась на его губы. Искусанные и приоткрытые. Он часто и прерывисто дышал. — Что? — прошептала она, хотя уже и не помнила, к чему был этот вопрос. Он провел большим пальцем по ее губам, слегка потянув за уголок. Она подняла взгляд и увидела, что его глаза тоже были открыты — потемневшие, из-под полуопущенных век они смотрели в ответ. Его ресницы дрогнули и сомкнулись, когда он подался вперед, чтобы поцеловать ее снова. Ее сердце пропустило удар, потом еще один, и еще, и еще, и еще один — и уже не переставало пропускать удары.

***

Она проснулась в пустой комнате, совершенно одна на огромной кровати. Даже Родиона не было в его клетке. Тяжелые шторы плотно закрывали окна, не давая ни малейшего представления о времени. Часы показывали четверть восьмого. Снаружи, должно быть, уже рассвело, но внутри царил закат: оранжевый отсвет от крошечной настольной лампы смешивался с ледяной синевой цепей, крест-накрест опутывавших дверь. Цепи? Ее что, заперли? Гермиона еще не до конца проснулась, чтобы с этим разбираться. Она выскользнула из постели, морщась от того, как обнаженная кожа мгновенно лишилась мягкости и тепла. На спинке рабочего стула висел джемпер Драко. Она натянула его на себя. Комбинированное заклятие Цинцинно-Винкулум считалось одними из сложнейших запирающих чар, и, хотя на практике она никогда не пыталась его снять, теорию Гермиона изучила досконально — еще в те времена, когда они с двумя другими мушкетерами планировали проникновение в Министерство. Стоит ли это делать или нет? Милый, ты уж дай мне знать... Купаясь в насмешливом синем свете, она понимала, что сделает это.. Он не мог вот так просто взять и запереть ее. Она упрямо вытерла последние остатки сна из глаз. На это ушло целых пятнадцать минут. Ей пришлось кропотливо ослаблять и вытягивать магические нити, такие же тонкие, как волоски на затылке Драко. Десятки этих нитей сплетались воедино, образуя одно звено. Десятки звеньев составляли одну цепь. А цепей было целых четыре. После этого она чувствовала себя абсолютно выжатой. И отчаянно нуждалась в чашке чая. Коридор тоже был залит синеватым светом... потому что дверь в гостиную тоже оказалась опутана цепями. Гермионе захотелось закричать. Это что, такая игра? Маленькая утренняя забава в семь часов? Жесткое столкновение с реальностью за ее глупую шутку про Галилея? К несчастью, она была босиком, отчего ее гневный топот прозвучал досадно невыразительно, но в этот шаг была вложена вся обжигающая ярость. Всего в нескольких дюймах от двери она услышала голос. Нет, голоса. Их было два. Один, без сомнения, принадлежал Драко. Второй... звучал как женский. Гермионе снова захотелось истошно закричать, одновременно извергая содержимое желудка и колотя кулаками в дверь, или вовсе разнести здание в щепки «Бомбардой Максима» — постойте-ка, этот второй голос казался смутно знакомым. Она бросилась обратно в спальню, к своей сумочке. Не имея времени рыться внутри, она призвала Удлинитель ушей. Отвернулась, пошатнулась — (актриса из нее была никудышная) — повернулась обратно и призвала заодно и флакон с Усыпляющим зельем. Она не стала заходить глубоко в коридор, притаившись у стены между спальней Драко и его кабинетом. Удлинитель ушей, извиваясь, словно омерзительный мясистый дождевой червь, пополз к щели под дверью гостиной. Она до боли закусила губу. Громко и чисто, как звон колокола, в ее ухе зазвучал голос Нарциссы Малфой: — ...тобой. Как ты мог подумать иначе? Разумеется, я хочу, чтобы ты жил благополучно и был успешен, и я понимаю необходимость приспосабливаться. Даже твой отец... — Умоляю тебя, — раздался медленный, едва сдерживающий гнев тягучий голос Драко. — Хватит приводить его в пример. Даже сквозь преграду между ними Гермиона чувствовала, какой вязкой и удушливой стала повисшая тишина. Она живо представила, какими взглядами они сейчас обмениваются. — Ты говорил мне, что это несерьезно. — Казалось, Нарцисса процедила слова сквозь стиснутые зубы. — Нет. Я говорил, что не уверен в том, что это такое. — А теперь, значит, знаешь. — Да. Раздался тонкий звон чайной чашки, опущенной на блюдце. — Тогда мне следует с ней встретиться. Послышался шаркающий звук чего-то волочащегося по полу. — Абсолютно исключено. — Это был тот самый непререкаемый тон Драко, кричащий «я не сдвинусь с места». Его челюсти, должно быть, свело от напряжения. — С какой стати? Если все так серьезно, то... — Ты забыла обстоятельства вашей последней встречи? Когда ты так жаждала передать ее Тем... Трупомордому? Ты замужем за человеком, который пытался убить ее и, вероятно, с радостью сделал бы это снова, предоставься ему такой шанс. — Твоего отца, ты хочешь сказать? — сухо уточнила она. — Фраза «ты мне не сын» звучала довольно часто в последнее время, не находишь? — последовал язвительный выпад. — Я в состоянии воздержаться от любых упоминаний о твоем отце, — уничтожающе произнесла Нарцисса. — Мне плевать. Ты все равно будешь смотреть на нее свысока. Ей и так с лихвой досталось этих высокомерных взглядов, и я не позволю никому... — Он тяжело втянул воздух. — Я не стану тем, кто поставит ее в положение, где к ней будут относиться с презрением. — О, неужели она завянет от одного строгого взгляда? Неужто великая и сильная Гермиона Грейнджер так немощна? — Я говорю вовсе не об этом, — пророкотал Драко. — Она может выдержать очень многое, и ты сама была тому свидетелем. Я говорю о том, что она вообще не должна с этим мириться. И, насколько хватит моих сил, я позабочусь о том, чтобы ей не пришлось. Гермиона до побелевших костяшек стиснула в кулаках край его джемпера. — Когда-то ты тоже смотрел на нее свысока, — подметила Нарцисса. Это вызвало у Драко самую холодную из его интонаций, услышав которую в свой адрес еще раз, Гермиона... никогда бы не оправилась. — Теперь я многое делаю иначе. Леди Нарцисса де Блёрг ничуть не смутилась, издав невероятно полный достоинства звук раздражения. — Это просто нелепо. Не забывай, с кем ты разговариваешь. Я умею вести себя в обществе. — Правда? Ты очень экспрессивная женщина, мама. И, как человек, унаследовавший твою склонность к колким замечаниям, скажу: ты просто не можешь удержаться. Каждый наш разговор за последний месяц сводился к тому, что мне нужно тщательнее выбирать свое окружение... — А чего ты ожидал?! — внезапная вспышка гнева. — Ведь это зашло куда дальше простых отношений, не так ли? Я смирилась с тем, что определенные дружеские шаги — это неизбежная необходимость, но есть черта, которую ты обязан... — Моя черта — это непробиваемый железный круг вокруг Грейнджер и меня. Гермиона вжалась спиной в стену. Ее дыхание, сердцебиение, вся ее грудная клетка замерли в абсолютной тишине. В гостиной тоже воцарилось молчание. А затем всё разом пришло в движение: словно кто-то с силой ударил в гонг. — Драко. — Отчаянный шепот. — Твой отец этого не потерпит. — Не думаю, что в мире существует нечто, волнующее меня еще меньше. Меня бы больше заинтересовало мнение мерзких щипчиков для волос в носу Рудольфуса. — А как же мое мнение? — Разве я не выразил предельно ясно свое отношение и к этому? — Прошу, услышь меня. Это ради твоего же блага. Одно дело — всколыхнуть котел забавы ради, но что, если ты совершишь ошибку, которая будет преследовать тебя до конца твоих дней? Стоит ли это того, чтобы перечеркнуть всё, чем ты был благословлен?? Твое право по рождению? — Не уверен, что мы сходимся в том, что именно считать благословением. — Пожалуйста, мой ягненок. Я видела это раз за разом. Горячая, безрассудная кровь может нашептывать, что отвернуться от семьи ради мимолетной интрижки — стоящее дело, но поверь мне... поверь... это никогда себя не оправдывает. Драко, всё, что я когда-либо делала, было ради тебя... Он рассмеялся. Сдавленно, под тяжестью прошлого — того, что было До, — которое семья взвалила ему на плечи. Смех, полный злобы и такой безмерной боли. Гермионе даже не пришлось прислушиваться, чтобы уловить это в полной мере. — Я не могу снова вести этот разговор. Но я бы хотел попросить тебя: будь любезна, перестань делать что-либо ради меня. Отныне я буду делать всё для себя сам. Шорох тяжелой ткани. Должно быть, Нарцисса покинула свое место и подошла ближе к Драко. — Ты однажды сказал, что твоей крови нет до тебя никакого дела. Это неправда. Это никогда не будет правдой. Ты — Блэк и Малфой. Одно лишь это делает тебя... Шаги. Громкие и размашистые. — Принадлежность к Блэкам не особо-то помогла тете Белле, — выплюнул Драко. — Кстати, ты помнишь, кто ее прикончил? Никого из твоих кузенов тоже не осталось. И всё, что сохранилось от высокородной породы Малфоев, — это узник и предатель. Так что не надо больше кормить меня этим дерь... этой чушью о семье и корпускулярном превосходстве. Корпускула — это научный термин для частицы крови. Я много читал о том, чем на самом деле является кровь, чем на самом деле является вообще всё, и вы всё поняли в корне неверно. Когда-нибудь Гермиона откроет истину о том, откуда берется магия, но я уже точно знаю: это не то, чему вы меня учили. Густая, вязкая, непроницаемая тишина. Затем Нарцисса выдала самую избитую и бессмысленную колкость, к которой обычно прибегают, чтобы осадить кого-то младше. — Ты хоть понимаешь, насколько по-детски и заносчиво ты сейчас звучишь? Ответ сына был молниеносным: — Вероятно, настолько же старо и косно, насколько звучишь ты. — Драко! — Мир снаружи движется к двадцать первому веку, мама. Тебе давно пора запихнуть свои прогнившие убеждения дьяволу в глотку. Я находил куда более глубокую философию нацарапанной на замызганных стенах уборных в маггловских пабах. Я провел в одном из них уйму времени... никогда не рассказывал тебе об этом, не так ли? Еще более густая, тяжелая тишина. Всхлип. Нарцисса плакала. И не имело никакого значения, кем она была — это были рыдания убитой горем матери, а такое всегда тяжело выносить. — Я скучаю по тебе. Люциус скучает по тебе. — Фырканье. Серия изящных шагов. — Это так. Неужели ты забыл, как он в тебе души не чаял? Как сильно ты его обожал? Ты — его мальчик. Он зол, он несчастен, сломлен и одинок, но больше всего на свете он тоскует по своему сыну. Мы оба тоскуем. Мы просто хотим вернуть нашего сына. Но он больше не был ничьим мальчиком, а потому бесстрастно отрезал: — Вы не получите его обратно. Ты можешь либо принять меня таким, какой я есть сейчас, либо... уйти ни с чем. Послышался приглушенный всхлип. Затем тишина. За ней — череда шорохов. Неуклюжий скрежет ногтей по фарфору. — Экспурго. Гул сработавшего портключа. Гермиона поспешно дернула на себя Удлинитель ушей и юркнула в спальню. Она вновь опутала дверь цепями, разделась, забралась в кровать, опрокинула в себя Усыпляющее зелье, заставила исчезнуть пустой флакон и Удлинитель, и крепко-крепко зажмурила глаза.

*

Она проснулась в пустой комнате, совершенно одна на огромной кровати. Родион спал в своей клетке, спрятав голову под крыло. Темные портьеры плотно закрывали окна, окаймленные тонкими полосками пробивающегося света. Часы показывали без четверти девять. Крошечная лампа на письменном столе не горела. Дверь была свободна от цепей. Гермиона натянула джемпер Драко. Она провела целых пятнадцать минут перед зеркалом в его ванной, репетируя убедительное выражение лица, полное удивления. После множества жалких попыток всё, чего ей удалось достичь, — это непреднамеренных пародий на «Крик» и «Отчаявшегося»***. Она почистила зубы и встряхнула копной своих всё еще безупречных волос. Дверь в гостиную была приоткрыта. Гермиона осторожно шагнула внутрь... и ей совершенно не понадобилось пускать в ход наигранное удивление: вид Драко, сидящего на диване с гигантским шоколадным тортом на соседнем сиденье, вызвал у нее самый искренний шок. — Доброе утро, — буркнул он и вонзил вилку в торт. О нет. Уныние превратило ее возлюбленного в Брюса Богтроттера. — Что происходит? — выдохнула она. — Мама принесла мне торт. Она усилила свое недоумение, выразительно нахмурив брови (очень тонкий и мастерски исполненный прием). — Принесла? Не прислала совой? Она заскочила сюда воскресным утром, чтобы принести тебе торт, и...? Драко мерно жевал, одарив ее раздраженным взглядом. — Очевидно, она проделала весь этот путь не только ради этого. — Он указал вилкой в сторону журнального столика, а затем снова всадил ее в бисквит. На столе лежал «Пророк» с бессовестно огромной колдографией, на которой Гермиона и Драко целовались на скамейке в парке довольно продолжительное время, прежде чем вместе трансгрессировать. Гермиона Грейнджер продолжает выставлять себя напоказ с очередным ухажером из своей длинной вереницы мужчин. Как бы ей ни хотелось в мельчайших деталях рассмотреть, как они выглядели во время поцелуя, как сливались их губы, как его руки обрамляли ее лицо, а ее ладони сжимали его талию... Она отвернулась. — Что она сказала? — Меньше знаешь — крепче спишь, — монотонно протянул Драко и отправил в рот еще один кусок. — И что это должно значить? — Это значит, что я чертовски устал. — Ты же заставил меня говорить о слушании. — Это совершенно другое. — Он яростно ткнул вилкой в торт. — Я не нахожусь в экзистенциальном штопоре. Внутри меня ничего не гниет. Я знаю, что я прав. Она двинулась к противоположному краю дивана. Рука Драко метнулась вперед. Он схватил ее за джемпер — свой джемпер — и потянул к себе на колени. Она тяжело завалилась на него, с размаху хлопнув правой ладонью по его груди. Он даже не дрогнул; просто обвил ее рукой и крепко прижал к себе. Ее пульс глухо застучал, а рука так и осталась лежать на его груди, пока она мирилась с гравитацией. — Ты в порядке? (Оставалось надеяться, что он не станет огрызаться в ответ на ту нежность, с которой она это произнесла. ...Не тут-то было). — Ничего нового. Я в порядке. Она опустила взгляд на волосы, рассыпавшиеся по ее плечам, и подцепила одну прядь. — Ты можешь поговорить со мной, знаешь ли. Он замер, так и не донеся кусок до рта. Она задумчиво играла с идеально сформированным локоном. — О твоей маме, о том, что было сказано. О чем угодно. Я знаю, что в прошлый раз, когда ты пытался, я отреагировала ужасно, но это было потому, что я думала... в смысле, я понятия не имела, что между нами происходит. Я злилась и, ну, боялась. — Ее щеки потеплели. — Этого больше не повторится. Ты должен знать: я ни на секунду не подумаю, будто ты разделяешь ее взгляды, что бы ты ни сказал. Хорошо? Я просто... хотела бы... эм, помочь тебе. И, может быть, если ты выговоришься, тебе станет легче, и... — Мерлин, Грейнджер, захлопнись. Когда ты нервничаешь, ты еще хуже Тео. — Я не нервничаю. — Она потянула себя за волосы. — Я просто говорю, что ты можешь выговориться мне, если хочешь. — Я уже говорил с тобой о своей матери, и мне больше нечего добавить. Я вообще не любитель бесконечно блеять об одном и том же по кругу. Но ладно. Если у меня когда-нибудь возникнет непреодолимое желание заново пережить ссору, которую я предпочел бы вообще не начинать, я приду к тебе. С бутылкой приторно-сладкого вина и стопкой «Ведьмополитена». Гермиона вздохнула и стала наблюдать, как он подцепляет вилкой очередной кусок торта. Когда он поднес его к лицу, она в ожидании приоткрыла рот. Он окинул ее острым взглядом, рука, обнимающая ее, напряглась, и он отрезал: — Отвали. Она предприняла вторую попытку, издав услужливое, отчетливое «а-а-а», на что он процедил: — Продолжай в том же духе, и обнаружишь у себя во рту нечто совершенно иное. Ей хотелось спросить, когда это она вообще была против (прошлой ночью уж точно нет), но она понимала, что это швырнет их на траекторию, никак не способствующую тому нежному утешению, которое она так желала ему подарить. Она наколдовала себе собственную вилку и угостилась восхитительно насыщенным, тающим во рту тортом из темного шоколада. Выкуси, Нарцисса. Я и сына твоего получу, и торт его съем. Драко угрожающе произнес: — Вонзи туда вилку еще хоть раз, и я... — Выбросишь меня из окна, — напевно закончила она. И заставила его вилку исчезнуть. Он свирепо зыркнул на нее, но в этом взгляде не было ни капли настоящей злости; скорее, сплошное замешательство, ведь она, несомненно, смотрела на него с пугающей дозой обожания. Она поднесла кусочек торта к его губам. А когда он открыл рот, сунула вилку прямо в свой собственный, смеясь на ходу. Следующий кусочек она отдала ему. Жуя, он поморщился. — Что не так? Легкая дрожь пробежала по его телу, когда он с трудом проглотил бисквит. — Думаю, с меня хватит. Гермиона улыбнулась и испарила вторую вилку. С помощью левитации она перенесла торт на столик, а затем положила обе ладони на его широкие, идеальные плечи. — Мои поздравления. Ты не Брюс Богтроттер. ...Это персонаж из детской книжки, — поспешно объяснила она, прежде чем он успел высказать свое обычное недовольство. Ее голос вибрировал от нежности. — Он съел целиком восемнадцатидюймовый шоколадный торт за один присест. Но я не дам тебе эту книгу почитать, потому что знаю: ты будешь называть меня Матильдой следующие... что ж, мне даже страшно представить, как долго. Его глаза были острыми, как льдинки, и в них читался немой вопрос. Между бровями залегла едва заметная складочка. Она переместила руки так, чтобы нормально обвить его шею, и поцеловала его. Как она могла этого не сделать? И как она могла сопротивляться, когда он превратил этот поцелуй во что-то куда более глубокое? Шоколад и он. Снова. Так часто — шоколад. И всегда, всегда — он. Она приоткрыла губы, позволяя ему зарыться пальцами в ее волосы и наклонять ее голову так, как ему вздумается. Позволила ему брать то, что ему нужно, так грубо, как он того желал, чтобы он мог воочию убедиться: когда она делает что-то для него, это исключительно для него. Ее кровь кипела и пульсировала — видел ли он, что между ними, несмотря на их сокрушительное «они-это-они», вся эта затея с любовью может быть такой потрясающей и легкой? Она отстранилась с мягким взглядом, который без слов говорил ему об этом — на случай, если он вдруг не понял. Он смотрел на нее в ответ затуманенным взором, и она не могла разобрать, что именно он услышал. Она отвернулась, удобно устраиваясь у него на груди, и призвала «Пророк», распахнув его на спортивной странице — ведь именно так он любил начинать свой день. Он взялся за один край газеты, даря ей свободную руку, которую она тут же накрыла своей, небрежно покоившейся у нее на бедре. Он был теплым, как мантия, и надежным, как каменная стена за ее спиной. Он обволакивал ее так, словно она была лужицей воды, бережно собранной в чаше его ладоней. Его лицо находилось совсем близко к ее лицу, пока он читал, дыхание скользило по ее волосам... размеренное... мерное... Напоминая ей о том, как она дремала в папиной машине под шум дождя снаружи... и как двигались дворники на лобовом стекле... размеренно... мерно... ...Напоминая ей о рассвете на пляже Ментоны... о том, как она распустила волосы и чувствовала, как ветер вплетается в пряди... Пока она завороженно думала о времени, приливах и отливах, и о том, что они выбрасывают на берег... Она очерчивала венки на тыльной стороне его ладони, несущие его кровь к сердцу. Это были синие разветвленные тропинки; словно расходящийся путь перед ней и бесконечные пути, простирающиеся далеко за спиной. Умей она писать стихи, а не только думать о них, она прошептала бы оды о свете синих колокольчиков и пассивной силе, о выстраданном в тяжелой борьбе смирении и замаскированной неуверенности, о громкой враждебности и непоколебимой поддержке... о его устрашающей соразмерности... ...Учитывая всё то, кем он являлся, он должен был быть огорожен бархатными канатами и защитным стеклом... ... Так оно и было.. Просто ей позволили пройти за ограждение. «Моя черта — это непробиваемый железный круг вокруг Грейнджер и меня». Из всех кругов, что жизнь когда-либо очертила вокруг нее...