Контролируемое падение

      В этом году декабрь решил вступить в свои права без лишней спешки. Не было ни метелей, ни хлёсткого ветра. Он подкрался на цыпочках, будто боясь потревожить тёплый сон улиц. Сначала едва заметно прихватил лужи по краям, оставив на них тончайшую, как сахарная глазурь, корочку льда. Потом осторожно припорошил траву и кустарники блестящим в утреннем солнце инеем. А затем, дождавшись тихой, безветренной ночи, декабрь взялся за дело всерьёз: без шума и суеты накрыл город мягким, пушистым снегом, глубоким и ровным, словно укутал улицы в тёплое, тяжёлое одеяло. Мир утонул в белизне, и даже окружающие звуки под этой сверкающей периной снега стали будто приглушёнными. Воздух звенел от морозца и пах свежестью.       На площади у ратуши, точно чья-то детская фантазия, раскинулась рождественская ярмарка. За одну ночь здесь появились деревянные домики-киоски, украшенные резьбой и пушистыми еловыми ветками. Гирлянды, развешанные между ними широкими дугами, окрашивали всё вокруг в тёплый медовый свет, и даже снег под ногами казался слегка золотистым. Воздух густел от запахов корицы, глинтвейна и разной еды, которую тут из года в год готовили со всех сторон, создавая аромат праздника, что чаровал жителей города и приезжих.       В центре праздничной площади залили большой каток. Лёд отражал огни гирлянд и при каждом движении скользящих по нему фигур искрился отблесками льдинок из-под лезвий коньков. В прохладном воздухе медленно растворялись снежинки, и их мягкое падение отражалось в зеркальной глади вместе с ранней темнотой зимнего неба.       Всё вокруг казалось отражением ожившей доброй зимней сказки. От перил катка поднимался лёгкий, призрачный пар. Едва заметный, словно иллюзорный. Он рождался от тепла рук и дыхания разгорячённых посетителей и медленно клубился у самой поверхности льда, как туман над рекой. В этом белёсо-серебристом облаке мелькали чужие тени, быстрые и живые, смеющиеся, толкающиеся и иногда нелепо падающие.       И среди них одна, чья плавность движения притягивала взгляд.       Секби нарезал круги по внешнему периметру катка ровно и уверенно. В нём чувствовалась врождённая, выработанная годами тренировок лёгкость, которую не перепутать ни с чем — не та, что даётся от забавы, а та, что появляется от бесконечных часов работы и доведённых до автоматизма движений.       Легкий толчок, длинное скольжение, снова толчок — плавный и мощный, как взмах крыла. Тёмное оверсайз худи чуть подрагивало от движения, но даже сквозь объёмную ткань угадывалась собранная, гармоничная фигура спортсмена.       Его взгляд, обычно чуть отстраненный и сосредоточенный на льду, сейчас скользил по новичкам, выискивая тех, кто вот-вот потеряет равновесие. Иногда его глаза задерживались на ком-то чуть дольше. Например на малышах, которые выезжали на лёд впервые, вместе с милыми поддержками в виде пингвинов, или же на взрослом мужчине, который боялся даже отпустить перила, или на паре подростков, слишком самоуверенно бравших разгон на поворотах.       Обсидиан и Душенька неспешно гуляли по ярмарке. Они обошли почти все киоски, оценивая, что в этом году появилось нового, и теперь, взяв по стаканчику горячего глинтвейна, остановились у перил катка. Прижавшись плечами, они смотрели за хаотичным, но удивительно гармоничным для окружающей атмосферы, движением людей на льду.       Душенька, кутаясь в огромный шарф, наблюдал за Секби. Тот в последний момент подхватил за рукав мальчишку, который уже почти упал, ловко поставив его обратно на ноги. Движение вышло настолько аккуратным и выверенным, что подросток даже не успел испугаться. — И всё-таки лёд для него — земля, — тихо сказал Обси, проследив за чужим взглядом. — Знакомая, надёжная, когда для остальных — непредсказуемая стихия. До сих пор жаль, что всё так вышло.       Душенька не ответил. Лишь выдохнул в шарф, и пар его дыхания растаял в морозном воздухе.       Секби никогда не рассказывал им подробно о событиях прошлого, только как-то раз обмолвился, что неудачный прыжок и его последствия перекроили планы на жизнь. Но и этого было достаточно, чтобы понимать, что за спокойным внешним видом скрывается история, к которой он и сам пока возвращался с осторожностью. Однако вот он снова на льду. Пусть не под прожекторами, не под цепкими взглядами судей, но всё же здесь. И в этом было что-то правильное. Как будто некоторые мечты умели продолжать жить тихо, даже если громко сбыться им больше не было суждено. — Предлагаю сделать этот вечер веселее, — внезапно оживился Обсидиан, будто в нём щёлкнули маленький переключатель настроения. Он повернулся к Душеньке, и глаза его блеснули в свете гирлянд. — Как насчёт того, чтобы позвать Алфедова и Джаста? У нас тут, как-никак, специально обученный человек есть, поможет им на коньки встать. Ну и самого Секби заодно развеселим — пусть на работе не скучает. — Алфедов точно прибежит в ту же секунду, — протянул Душенька, поправляя шарф, скрывавший половину лица. Из-за пушистой завесы он звучал приглушённо и мягко. — А вот Джаст... Ты же знаешь, он скорее грязный снег с обочины согласится жевать, чем выйдет на лёд и покажет всем свою неуклюжесть.       В его голосе звучали и теплота, и лёгкая насмешка — он слишком хорошо знал своего друга и его принципы. — Тем более! — Обсидиан уже уверенно доставал телефон, словно решение было настолько правильным, что само тянуло его к действию. — Пусть пострадает немного. Зато потом будет чем хвастаться. А аргумент про знакомого инструктора — непобедим. Секби любого поставит на коньки, даже если тот изначально был рождён табуреткой.       И если Алфедов, как и предполагалось, откликнулся на приглашение так стремительно, будто всё утро ожидал этой новости, то уговорить Джаста оказалось испытанием, сравнимым с походом на дипломатический фронт. Обси выслушивал ворчание, оправдания, клятвенные заверения, сотни вариаций «ну зачем вам это надо, ребята?» — и всё равно методично давил. Душенька подслушивал разговор, прижавшись к нему плечом, и лишь тихонько фыркал от некоторых фраз.       Но вот, примерно через час, они всё же увидели приближающихся друзей. Зрелище было то ещё. Душенька, заметивший этих двоих первым, рассмеялся: — Идут как рассорившаяся пара пенсионеров.       Картина и правда была соответствующей: Алфедов, будто программа, работающая на ускоренной перемотке, то подталкивал Джаста, то дёргал под руку, попутно что-то горячо объясняя. Джаст же выглядел так, будто его вели на смертную казнь.       У входа на каток этот контраст лишь усилился. Неустанно подпрыгивая на месте от радости, Алфедов разглядывал лёд так, будто собирался броситься на него и победить стихию в рукопашном бою один на один. Шарф его от таких буйных телодвижений развевался за ним как флажок, не успевая коснуться спины.       А вот Джаст замер совсем неподвижным истуканом. Он буравил взглядом стеллажи с коньками, словно внутри каждого ботинка притаился демон, готовый подорвать остатки его достоинства. — Я передумал, — выдал он на выдохе, едва взгляд его коснулся ледяной поверхности. — Буду моральной поддержкой. Глинтвейн, наблюдение, фото и видеосъёмка, философский комментарий происходящего — всё, что угодно, кроме... этого.       Он уже начал медленно отступать назад, намереваясь ускользнуть из тёплого помещения обратно на ярмарку, но на его локте в ту же секунду захлопнувшимся капканом повис Алфедов. — Не-ет, дорогой, — пропел парень с устрашающим энтузиазмом. — Сегодня ты встаёшь на новую дорожку. Насколько скользкую — увидим на практике.       Обсидиан тут же подоспел с коньками, протягивая нужный размер, будто заранее знал, что Джаст попробует сбежать. — Никуда не денешься, — мягко, но неумолимо произнёс он. — Если что — потерпишь пару кругов ада, и мы отпустим тебя с миром. Обещаю.       Джаст посмотрел сперва на коньки, а затем на Обси. В глазах его плескалось смущение и отчаяние. Но в этот момент случилось то, что окончательно лишило его шанса сбежать.       Их приход не остался незамеченным. Секби, закончив объяснять что-то девушке в голубой куртке, одним плавным движением подался в их сторону. На лице его появилась та редкая тёплая улыбка, что возникала при виде людей, которые были действительно дороги ему. — Народу навёз, — беззлобно прокомментировал он, пожимая руку Обси. Взгляд его пробежал по компании, оценивая уровень катастрофы, которую предстояло пережить. На лице Джаста он задержался чуть дольше, будто прислушиваясь к тому, что ещё не было сказано.       Обсидиан, заметив это, широко улыбнулся и хлопнул Джаста по плечу: — Вот этому товарищу особенно нужен твой талант. Он с льдом на «вы». Я бы даже сказал на «ой». — Ничего страшного, — отозвался Секби тоном человека, который имел безоговорочную веру в процесс обучения. Его голос стал мягко-деловым. — Все когда-то начинали. Переобувайтесь. Я буду ждать вас на льду.       И в этих нескольких словах было столько уверенности, что даже Джаст, сжав губы в тонкую линию, понял, что отступать уже поздно.       Последующие минуты стали для парня настоящим испытанием на стойкость как нервную, так и физическую. Лёд, который с берега казался ровным и мирным, внезапно превратился в живую, непредсказуемую поверхность, готовую подставить подножку при малейшей ошибке. Первый же шаг оказался предательским: конёк поехал в сторону, тело накренилось, и только отчаянная хватка за бортик спасла его от неминуемого падения.       От прикосновения холод пробрался в ладони, сердце ухнуло вниз, а дыхание на секунду пропало. И в этот момент Джаст впервые отчётливо подумал, что, возможно, зря родился человеком, а не мебелью — так было бы безопаснее.       Секби успел обменяться парой фраз с Обсидианом и Душенькой, но стоило заметить резкое движение на периферии зрения, как он моментально переключился на Джаста. Внимание инструктора работало как радар, в силу профессионализма, он видел всё и всех, но особенно тех, кто нуждался в помощи.       Алфедов же оказался рожденным для льда, пусть и кривоватого. Он прыгал, толкался, размахивал руками и выглядел скорее молодым лосёнком, чем человеком, но при этом умудрялся держаться на ногах. Более того — ему это нравилось. Его смех местами перекрывал музыку, а ноги двигались так энергично, будто он пытался убежать от собственных неудачных попыток устоять.       И, конечно же, его безграничный энтузиазм выплескивался на Джаста. Каждые двадцать секунд он пытался ухватить того за локоть, за рукав, за шарф — всё, до чего дотянется, — чтобы «поддержать», как он это называл. На деле же каждая такая попытка грозила обоим стремительным и позорным падением, которое, несомненно, Алфедов встретил бы с восторгом, а Джаст — с острым желанием провалиться под этот же лёд. — Алф, дай ему просто поймать равновесие, — по-наставнически пригрозил Секби, плавно подкатив ближе.       Он остановился слева от Джаста, держась так, чтобы иметь возможность подхватить его в любую секунду, но намеренно не касался. — Не хватай его, — добавил он уже мягче. — Пусть почувствует лёд.       И обратился к самому страдальцу: — Джаст, смотри на меня. Колени чуть согни. Да, вот так. Не наклоняйся вперёд, держи спину. Давай попробуем просто перенести вес с ноги на ногу.       Голос его был ровным, спокойным, наполненным терпением, но без снисхождения. Он объяснял движение так, будто раскрывал секрет простого механизма, не требуя идеальности. Показывал медленно, разбивая всё на понятные фрагменты.       И, к собственному удивлению, Джаст начал повторять. Шаг за шагом, неуверенно, цепляясь взглядом за каждое движение инструктора, но всё же повторять.       Воздух вокруг был наполнен шелестом коньков, смехом и праздничной музыкой, но между ними образовался свой маленький микромир, который был намного тише, сосредоточеннее, чем остальной каток.       Убедившись, что оба парня заняты, и расшибить лоб, как минимум в ближайшее время, им не грозит, Душенька тоже потянул Обси кататься вместе. Тот поддался, но прежде задержался ровно на мгновение, напоследок бросая на Джаста и Секби взгляд со смесью заботы и интереса, словно его отрывали от наблюдения за чем-то любопытным.       Именно в этот момент относительного затишья и случился маленький хаос.       Алфедов, разогнавшись как сумасшедший, несся обратно к ним, сияя так, будто только что выиграл олимпийское золото. И, без предупреждения, с размаху влетел в Джаста, со счастливым воплем обнимая того за плечи. — У тебя получается! Видал? Я же говорил!       Джаст издал отчаянный бульк, балансируя на грани падения. Его рука инстинктивно вцепилась в рукав Алфедова, словно тот был его последней надеждой. Они качнулись, будто две плохо сбалансированные башни, и лишь чудом устояли. Алфедов, как ни странно, был рад. Светился от счастья, словно этот момент был лучшим событием вечера.       Секби наблюдал за ними с расстояния в пару метров. Все ещё готовый в любую секунду прийти на помощь, он чуть отодвинулся, не в обиде, а в осторожности. Как будто это резкое вторжение Алфа обозначило границу, которую Секби не имел права переступать.       Он лишь произнёс: — Осторожнее на поворотах. — так же мягко, но всё же чуть тише, чем прежде.       Когда Алфедов отпустил Джаста и поехал дальше, размахивая руками, словно пропеллером, Джаст наконец выдохнул. Напряжённые плечи опустились, уступая облегчению. Секби сперва на секунду замер, словно не решаясь, а после вновь приблизился, но уже иначе.       Движения стали аккуратнее, объяснения — приглушённее. Теперь он указывал лишь жестом, не приближаясь слишком сильно. Помогал, но так, чтобы Джаст не чувствовал себя зажатым или выставленным на показ перед Алфом или кем-нибудь ещё, давал пространство.       Вечер плавно клонился к завершению. Постепенно крепчающий мороз подталкивал людей к тому, чтобы расходиться по домам. Музыка на ярмарке сменилась на более спокойную.       Ноги Джаста гудели так, будто внутри каждой икры поселился маленький обиженный барабанщик, решивший исполнить сольную партию. Но к собственному удивлению — и даже лёгкому смущению, — внутри теплилось чувство... удовлетворения.       Он сделал несколько кругов сам… И не упал. Ни разу! Это было личной победой. Пусть и маленькой, но настоящей. Такой, которую никто и не заметит, если не рассказать. И всё же она была.       Возвращая коньки на стойку, Джаст неуклюже поблагодарил Секби. От всех этих пережитых за день эмоций язык уже попросту не слушался.       Секби стоял, слегка привалившись к стойке. На его лице лежала мягкая тень утомления, что бывает после долгой физической работы. Но глаза…       Глаза были внимательными и с тёплым прищуром смотрели прямо на Джаста.       Алфедов, взбудораженный собственными успехами, не дожидаясь остальных, направился в сторону палатки с глинтвейном, обещая всем подряд «показать как надо ездить». Душенька и Обси, тоже уже снявшие коньки, стояли чуть поодаль, у выхода на каток, поглядывая на друзей. Кажется, те сейчас в их присутствии не особо нуждались, а потому парни не вмешивались, оставляя пространство и пользуясь таким заманчивым шансом уделить время друг другу.       Ткнувшись носом куда-то в недры пушистого шарфа, ближе к чужому уху, Обси что-то зашептал. Глаза Душеньки лукаво сверкнули. Тихо рассмеявшись в ответ, он кивнул, а после, засунув руку парня к себе в карман, чтобы та не мёрзла, потянул его куда-то меж рядов деревянных домиков.       Секби сделал легкий шаг вперед. — Могу взять твой номер телефона? — его голос слышался чётко даже сквозь гомон ярмарки. Он выдержал почти неуловимую паузу, а затем с ноткой сомнения, осторожности или даже… ревности, добавил. — Если твой парень, конечно, не будет против.       Джаст замер. Сначала просто не понял, моргнул несколько раз, а потом волна смысла накрыла его почти физически. Он почувствовал, как жар поднимается от груди к шее, к ушам, как вспыхивает на лице густая, алая краска. Растерянно оглянулся на удаляющуюся спину Алфедова, затем вернулся взглядом к Секби, к его спокойным глазам. Тот ждал. Не требовал, не давил, просто ждал. — Парня? А, нет-нет, что ты… Он мой друг. Просто друг. Он такой со всеми… — слова слетали с губ торопливо, спотыкаясь друг о друга, будто он одновременно пытался оправдаться и перед Секби, и перед собой.       Неловкая тишина после окончания фразы была плотной, почти осязаемой. Джаст почувствовал, как во рту пересохло, а в горле встал ком. Он машинально сглотнул, но легче не стало. Вдруг остро захотелось провалиться под снег или отмотать последние секунд десять назад.       Джаст опустил взгляд на ботинки, разглядывая обувь, снежную кашу у входа, тонкую полоску льда у порога катка — всё что угодно, только бы ненароком не встретиться взглядом с человеком напротив.       Тем не менее, торопливым шёпотом, будто опасаясь, что передумает, он продиктовал свой номер. Цифры, слетавшие с губ, казались какими-то чужими и нелепыми. Секби не перебивал. Не переспрашивал, не уточнял. Просто внимательно выслушал до конца и коротко кивнул.       Он не улыбался, но в лице его что-то изменилось. Будто треснула тонкая корка напряжения, взгляд стал мягче, являя в голубых глазах еле уловимое тепло, схожее с выдохом на стекло холодным утром. — Понял, — тихо сказал он, и в этом «понял» не было ни тени насмешки или неудобства. Скорее принятие. — Извини.       Короткая пауза, в которую будто поместился ещё один вдох. — Тогда… может, как-нибудь сходим на нормальный лёд? — продолжил он, осторожно подбирая слова. — Где поменьше народу. Чтобы ты ещё увереннее стоял на коньках в следующий раз.       Сказано было просто, почти буднично, но в этой простоте чувствовалась какая-то личная, точечная направленность. Не общее приглашение «как-нибудь заходи», а предложение именно ему. В нём не было давления, только открытая возможность.       Секби едва заметно качнул головой, как будто собирался добавить к уже сказанному ещё что-то, может быть шутку или уточнение — уголки губ дрогнули, но сформироваться в улыбку так и не успели. — Секби! — донёсся от катка голос менеджера. — Давай сюда, новая группа зашла!       Зов прорезал воздух, возвращая в реальность. Секби машинально обернулся, коротко кивнул менеджеру, а затем снова посмотрел на Джаста. Этот взгляд длился всего пару секунд, но в нём таилось больше, чем в любой длинной фразе. — До встречи, — сказал он так, будто был уверен, что та обязательно будет.       Секби развернулся и быстро, но всё так же плавно, ушёл обратно на лёд. Уже через мгновение он стал частью общей картины — фигурой инструктора в тёмном худи среди других силуэтов. Его голос растворился в гомоне, превращаясь в череду «Аккуратнее», «По одному», «Не толкаемся».       Джаст остался один стоять у входа, прямо под гирляндой. И то ли та заливала все вокруг тёплым, почти золотым светом, то ли у самого Джаста искрило перед глазами. И сердце стучало слишком громко и слишком быстро, будто пыталось пробить себе путь наружу, пока в ушах бесконечно пульсировало это «если твой парень всё же не будет против». И собственный дурацкий, заплетающийся ответ.       Он машинально сунул руку в карман, пальцами нащупывая телефон, будто проверяя, всё ли это было взаправду. Номер. Слова. Вопрос про «парня». Приглашение. Мысли путались, цеплялись одна за другую, как провода в темноте.       Джаст приложил ладонь к щеке, чувствуя как жар смущения, до того обжигавший лицо, наконец начал медленно отступать, оставляя после себя странную, щекочущую пустоту в груди. — Джаст! Эй, заснул, что ли? — голос Алфедова, звонкий и беззаботный, как всегда чуть громче, чем требовалось, лопнул пузырь почти панической тишины, в которую провалился Джаст.       Тот обернулся, выдернутый за шиворот из собственных мыслей. Алф приближался быстрым, энергичным шагом, периодически дёргая плечом в попытке удержать шарф, который всё норовил соскользнуть. В каждой руке его было по картонному стаканчику, из которых клубился густой пар, пахнущий апельсином, пряностями и вином. — Держи, согрейся, — Алф сунул один из стаканов ему в руки. От аромата напитка сразу стало немного теплее, будто кто-то подвинул невидимый обогреватель. — Ты чего такой красный? Замёрз?       Джаст запоздало моргнул, фокусируя внимание на глинтвейне. Пальцы автоматически сомкнулись на тёплом картоне. Жар подогретого вина моментально пробился по пальцам, разливаясь по ладоням, и только тогда он понял, насколько продрог. В ногах всё ещё ощущалась лёгкая дрожь то ли от холода, то ли от пережитого на льду, то ли от недавнего разговора. А может и от всего вместе. — Да, немного, — пробормотал он, стараясь чтобы голос звучал ровно. Отвёл взгляд, делая вид, что сосредоточился на крышке стаканчика. — И устал. Коньки — это вам не шутки.       Первый глоток оказался слишком поспешным, язык обожгло, но тепло, растёкшееся по груди, было почти успокаивающим. — А мне понравилось! — радостно выпалил Алфедов, запрокидывая голову и делая мощный глоток. Глаза у него засияли так, что, казалось, перебивали все гирлянды вокруг разом. — Твой инструктор — молодец. Спокойный такой. Видно, что профессионал.       Он чуть наклонился вперёд, хитро щурясь: — Научил хоть чему-то? Или только за ручку держал?       Фраза прозвучала с привычной для Алфедова шутливостью, но сквозь хорошее настроение едва уловимо мелькнул оттенок, похожий на ревность. Джаст поперхнулся и закашлялся, отворачиваясь в сторону, чтобы не расплескать напиток. — Не держал, — сипло выдохнул он, когда смог снова дышать более-менее свободно. — Объяснял. Показывал.       Слова вышли резкими, колючими выпадами, будто наспех выставленный щит.       В этот момент к ним, пересекая перекрёсток ярко освещенных аллей, вернулись Обсидиан и Душенька. На щеках у младшего пылал насыщенный румянец. В очередной раз неугомонно поправляя шарф на шее, он прятал потрескавшиеся от холода и улыбки алые губы в тёплую ткань. Обси весело покосился на парня и похлопал его по спине, будто тоже лично обучил каким-то элементам. — Что, выжил, новобранец? — с усмешкой обратился он к Джасту, окидывая его внимательным взглядом. — Видел, как Секби с тобой возился. Он редко так сосредотачивается на ком-то одном, обычно орёт по площадке общие указания, чтобы досталось всем сразу. Должно быть, потенциал в тебе разглядел.       Сказано было вроде как в шутку, но пытливый ум зацепился за слова. «Сосредотачивается?» — едва заметно отозвалось внутри, словно кто-то легонько щёлкнул по натянутой струне. Джаст скривил губы, пряча растерянность за привычной колкостью: — Потенциал упасть на ровном месте, — буркнул он. — Я, видимо, интересное зрелище. — Ладно, идёмте, а то замёрзли уже все, — предложил Обси. — Тут, конечно, красиво, но я пальцев уже не чувствую.       Компания медленно потянулась от катка вглубь ярмарочных аллей. Они шли вчетвером, но каждый в этот момент находился как будто в собственном мире.       Впереди, плечом к плечу, шагали Алфедов и Обсидиан. Первый махал свободной от глинтвейна рукой, активно что-то доказывая, а второй, хоть и внешне спорил с ним на полном серьёзе, явно делал это больше ради самого процесса. Их голоса то сливались с общим поутихшим гулом ярмарки, то выныривали из него отдельными звонкими фразами и смехом. Чуть позади шёл Душенька, иногда дотягиваясь до Алфа и поправляя его шарф, чтобы тот видел куда идёт и не врезался в прохожих, идущих им на встречу.       Джаст в этой процессии был замыкающим, сжимая в руках уже не такой обжигающий стаканчик. Он прихлёбывал глинтвейн маленькими глотками, позволяя вкусу задержаться на языке чуть дольше. Горячий и пряный, он немного успокаивал внутреннюю дрожь.       Парень украдкой обернулся. Каток остался позади, чуть в стороне, однако всё ещё прекрасно видимый. Овал льда сиял, отражая смазанные блики гирлянд, мелькающие тени и фигуры людей. Те всё ещё катались: кто-то падал, кто-то смеялся, кто-то держался за руки.       Среди этого движения отдельной фигуры было уже не различить. Тёмное худи инструктора растворилось в общей массе. Лёд принимал всех одинаково, и это будто было честно, но перед глазами упрямо стояло сосредоточенное лицо: слегка нахмуренные брови, внимательный взгляд. Спокойный голос, который так легко делал сложное простым. И руки. Не те, что хватали, чтобы удержаться любой ценой, а те, что просто были, готовые подстраховать, если вдруг станет совсем страшно.       Это всё странно и тревожно контрастировало с бурлящей, хаотичной энергией Алфедова, такой яркой и громкой, тянущей на себя внимание. Он и сейчас шёл впереди слегка подпрыгивая, активно жестикулируя и повышая голос. Так старался доказать очередную чушь Обси, что даже до Джаста долетало обрывками.       И, находясь между этими двумя полюсами, сам он внезапно почувствовал, что стоит точно по центру. И именно это положение, непривычное и зыбкое, пугало сильнее, чем скользкий лёд.       Алфедов время от времени оборачивался, чтобы убедиться, что Джаст не отстал, и, каждый раз, заметив его взгляд, улыбался широкой, искренней улыбкой. Улыбкой «своего человека». Улыбкой, которая не требовала никакого объяснения. От этого внутри становилось только теснее и неуютнее.       Когда они добрались до остановки, вечерняя толпа уже почти рассеялась. Одинокая металлическая скамейка была припорошена снегом, а стеклянные панели остановочного павильона украсились замысловатыми морозными узорами.       Автобус приехал быстро. Тормоза хрустнули по снегу, и двери со скрипом раскрылись, впуская в салон, пахнущий теплой печкой. Внутри было почти пусто, только две женщины сидели ближе к середине, переговариваясь тихо и устало.       Они заняли ряд в самом конце. Алфедов как обычно плюхнулся рядом с Джастом, не оставив между ними даже пространства на куртку. Это была близость к которой Джаст давно привык и обычно почти не замечал, однако сегодня она ощущалась острее. И дело было вовсе не в Алфе с его фоновой навязчивостью. Проблема была в другом человеке, чье присутствие на той же внутренней дистанции выбивало почву из-под ног.       Автобус тронулся, мягко покачиваясь на заснеженной дороге. Лампы на потолке, как водится в подобном транспорте, едва мерцали блеклым жёлтым, и лица в их свете казались бледнее и спокойнее. Город за окнами проплывал пятнами света: магазины, одинокие фонари, встречные машины, снежные хлопья, которые в свете фар превращались в мелькающие искры.       Алфедов что-то рассказывал, но Джаст слушал его вполуха. Мысли переплетались, дрожали, как линии на замёрзшем стекле. Он лишь заметил, что друг периодически бросал на него короткие и внимательные, почти задумчивые взгляды, но тут же скрывал их дурашливой улыбкой.       В какой-то момент Джаст почувствовал лёгкую вибрацию телефона. Достал его осторожно, прикрывая потрескавшийся экран ладонью, словно это было что-то слишком личное чтобы показывать даже под этим тусклым светом.       Сообщение было коротким: [secb_here] Завтра не геройствуй. Крепатура точно возьмёт своё.       Уголки губ дрогнули сами собой в легком движении, похожем на улыбку. И что-то внутри, — хрупкое и пока едва-едва тёплое, — подтаяло и надломилось.       Он даже не заметил, как Алф смотрит на него сбоку. По началу это было лениво, а затем чуть внимательнее. Парень буднично поинтересовался, будто вовсе не заинтересованно: — Это кто там тебя смешит?       Стараясь оставаться на месте, он всё же попытался заглянуть в телефон. На что Джаст поспешно выключил экран. — Никто. Учёба.       Алф хмыкнул и ничего не сказал. Только развернулся к окну, опуская взгляд к собственным рукам. Ладони у него были в царапинах — результат его бурного катания — и сейчас он рассматривал их так усиленно, что становилось понятно: всё-таки обиделся. Впервые за вечер между ними повисла пауза, и воздух в салоне будто вдруг стал чуть тяжелее.

***

      Крепатура на следующее утро оказалась не просто жестокой, а изощрённо-садистской. Каждая мышца от пяток до шеи напоминала Джасту о вчерашнем льде невыносимой ломящей болью при малейшем движении. Он лежал, уставившись в потолок своей комнаты в общежитии, и с сожалением думал о том, что, возможно, действительно был бы счастливее в качестве табуретки.       Единственным приятным бонусом от пробуждения стали несколько новых сообщений от Секби с вопросами сбылось ли его предсказание про боль в мышцах. Чужое волнение вызвало совсем неприметную за натянутым до ушей одеялом улыбку.       В течение дня они перекинулись всего парой реплик. Секби дал несколько советов о том, как размяться, чтобы «не сломаться окончательно». Их переписка была пока что осторожной, как первые шаги на льду. Но именно в этой сдержанности было то самое уважение к личным границам, которое Джаст, привыкший к алфедовскому бешеному напору, невероятно ценил.       И именно те изменения, что повлёк за собой этот контраст, стали первым тревожным звоночком для Алфедова. Он заметил что Джаст, обычно не особо общительный в мессенджерах, стал всё чаще поглядывать на экран телефона. При этом на лице его появлялось странное выражение, далёкое от привычного раздражения или усталости. — Опять этот твой бесконечный семинар по… чему там? — спросил Алф как-то вечером, раскинувшись на своей кровати и наблюдая за тем, как Джаст, сидя за столом, в очередной раз взялся за телефон, отвлекаясь даже от работы, что на него было непохоже. — М-м? — Джаст оторвался от экрана, где Секби как раз спрашивал про следующую встречу. — Ага. Что-то вроде того. — Скукотища, — констатировал Алф, переворачиваясь на живот. Его взгляд стал пристальнее. — Погоди, ты не врёшь? Ты что-то странный последние дни. Как пружина. То замираешь, то вздрагиваешь.       Джаст почувствовал, как по спине пробежал неприятный, колючий жар. Поспешно вставая из-за стола, он сунул телефон в карман джинсов. — Просто устаю. Сессия на носу. — беспристрастно пожав плечами, Джаст испарился за дверьми в блок в неизвестном направлении. — Сессия у нас у всех на носу, — тихо парировал Алф, но в голосе сквозила обида, будто его только что отстранили от чего-то важного.

***

Первое настоящее свидание, — хотя Джаст всё ещё боялся называть это так даже в мыслях, — состоялось через неделю. Секби пригласил его на закрытую тренировочную арену, куда у него был доступ по старым связям. Это был совсем иной мир. Не праздничный каток с гомоном и гирляндами, а огромное, прохладное, почти пустынное пространство. Воздух здесь пах чистым острым льдом и холодом, а редкий звук коньков разрезал тишину долгим, певучим эхом.       И Секби тут казался другим. Не инструктором в толпе, а хозяином тихой стихии. Лишившись необходимости следить за десятками людей, он наконец смог раскрыться в полную силу, и движения его обрели ту прежде затаённую силу и энергию, о которой Джаст слышал от Обси. Он делал простые дуги, развороты, время от времени переходя на внутреннее ребро конька с таким совершенным контролем, что это выглядело как настоящая магия. Джаст, ковылявший у бортика, чувствовал себя космонавтом, впервые вышедшим в открытый космос: бесконечно восхищённым, но совершенно беспомощным и неповоротливым. — Не пытайся кататься как я, — мягко сказал Секби, подкатив к нему без единого лишнего звука. — Катайся как ты. Просто почувствуй как лёд держит. Он надёжнее, чем кажется.       И снова это бесконечное терпение. Они медленно двигались вдоль борта, и разговор, наконец, перешёл с практических советов на что-то более личное. Конечно не сразу. Сначала говорили об учёбе, о музыке и всяких глупостях. Секби оказался удивительно внимательным собеседником. Он слушал не перебивая, а его редкие реплики были лаконичными и точными, попадая прямо в суть. Джаст, привыкший к монологам Алфедова и собственному скупому сарказму, ловил себя на том, что говорит больше обычного. — Знаешь, — сказал Джаст, глядя на то, как Секби делает плавный переход с ребра на ребро, почти не двигая плечами, — Вот ты и фигуристы какие-то инопланетяне. Как вы вообще так... летаете?       Секби скромно улыбнулся, и улыбка эта вышла печальной, притуплённой застарелой тоской по чему-то родному, но далёкому. — Это не полёт, — поправил он тихо, — а контролируемое падение. Каждая доля секунды рассчитана. Ты не летишь — ты договариваешься с физикой и своим страхом. — Звучит как будто ты тоже с ними на «ты», — фыркнул Джаст, цепляясь за бортик после неудачного толчка.       Секби притормозил, разворачиваясь к нему. Его лицо в полумраке арены исказилось какой-то глубокой, сложной тенью эмоций. — Потому что я с ними на «ты», Джаст. Я был одним из них. Профессиональным фигуристом.       Слова, повисшие в ледяном воздухе, были совсем тихими, но для Джаста они грянули как гром. Он замер, забыв про неустойчивость, и уставился на Секби широко распахнутыми глазами. — Что?... Обси никогда не говорил об этом… так. Он только сказал, что ты хорошо катаешься и подрабатываешь инструктором. — Блондин на секунду задумался, прокручивая слова старшего друга в голове. — Это та самая причина, по которой я и согласился в тот вечер пойти, к слову. — Обси — хороший друг. Он не разбрасывается чужими историями, — Секби со сдержанной улыбкой пожал плечами. Его взгляд скользнул по пустым трибунам, будто ища в них призраков прошлого. — Да и к чему? Это было давно. Уже и не важно.       Мозг Джаста лихорадочно перебирал детали, вставляя в общую картину новые детали пазла. Выходит эта безупречная осанка, вся эта лёгкость, которую он сперва принял просто за хорошую спортивную форму или нечто врождённое, этот спокойный, видящий все недочёты взгляд, имели за собой куда более глубокую историю. — Тебе не обидно? Вот так быть здесь, а не там? На соревнованиях, под софитами?       Секби не ответил сразу. Сделал широкую красивую дугу, уехал в центр пустого катка и остановился, глядя куда-то поверх бортов. Абрис его фигуры, чёткий и напряжённый, казался одиноким монументом в этом царстве льда и тишины. Потом так же плавно вернулся. — Обидно было, — признался он наконец. Голос, обычно такой ровный и сдержанный, приобрёл шершавую глубину. — Но не из-за софитов или аплодисментов. Обидно было из-за предательства. Предательства собственного тела, которое ты, казалось, знал лучше, чем что-либо в этой жизни.       Он сделал паузу, словно примеряя слова, решая, как лучше начать. — Я начал кататься, наверное, как все: в шесть лет, потому что мама привела. Но к десяти уже понимал, что это не просто хобби. Лёд будто стал второй кожей. Ты выходишь на него, и весь остальной мир — шум, проблемы, голоса — всё остаётся за бортом. Есть только музыка, твоё тело и эта бесконечная гладь. И мне нравилось. В шестнадцать я попал в юниорскую сборную. В восемнадцать уже взрослые соревнования, первые подиумы в высшей лиге, даже звание получил. Казалось, траектория предопределена: тренировки, сборы, чемпионаты, Олимпиада где-то на горизонте, как далёкая, но абсолютно реальная вершина.       Секби качнулся на коньках и сделал несколько перебежек не глядя под ноги, на автомате. Вновь заговорил уже тише, и рассказ его стал отрывистым и отстранённым, будто он много раз прокручивал его в голове, оттачивая до скупых, неоспоримых фактов. — Главным был прыжок. Тройной аксель. Не самый сложный по меркам бывалых, но мой коронный. Элемент, который получался всегда. Чисто, высоко, с такой лёгкостью, что тренер иногда смеялся, мол, земное притяжение для меня — условность. Я верил в этот прыжок, как в закон физики. Подход, толчок, три с половиной оборота в воздухе, приземление — и ты летишь дальше. Это была моя точка опоры. Буквально и фигурально.       Он тихо вздохнул, и в тишине арены его следующая фраза прозвучала болезненно чётко. — А потом в один день законы физики перестали работать. Обычная тренировка, предсезонный сбор. Я чувствовал себя идеально, ни усталости, ни сомнений. Разогнался, оттолкнулся… и в момент отрыва почувствовал, что что-то не так. Не больно ещё. Просто тело не послушалось. Не та скорость вращения, не тот угол. Инстинкты кричали: «Выпрямись, сгруппируйся!», но мышцы уже не отвечали. Я приземлился на всю тяжесть тела на наружное ребро правого конька. И услышал звук. Не хруст, а, знаешь, такой глухой, влажный щелчок изнутри. Как будто кто-то разломил сырую ветку.       Джаст замер, перестав чувствовать и холод, и неудобные ботинки. Сейчас перед глазами был не взрослый Секби, а тот самый юноша, беспомощно лежащий на безупречном тренировочном льду в кромешной тишине, нарушаемой только нарастающим гулом боли и криком тренера, бегущего через весь стадион. На корне языка разлилась неприятная горечь. — Перелом малой берцовой кости со смещением, — продолжил Секби с медицинской бесстрастностью, за которой скрывалась бездна. — И полный разрыв передней крестообразной связки. Операция, металлическая пластина, полгода на костылях, потом год реабилитации. Реабилитация — это когда ты заново учишься доверять своему телу. Вернее, понимаешь, что прежнего доверия уже не будет. Всегда будет этот микроскопический зазор для страха. А в большом спорте, на том уровне, где я был, страху нет места. Он проедает тебя изнутри быстрее любой боли. Ты можешь лишь смотреть как твои бывшие конкуренты выступают, выигрывают и делают те самые прыжки, которые для тебя стали призраками.       Он посмотрел на свои коньки, будто проверяя их надёжность. — Долгое время я думал, что лёд меня предал. Что он, такой холодный и твёрдый, оказался причиной краха. Но потом, когда впервые после всего вернулся сюда, не кататься, просто почувствовать знакомую гладь под ногами, то понял. Лёд не друг и не враг, он — самый честный судья. Не делает скидок на травмы, на прошлые заслуги, на слёзы. Но и зла не держит. Он просто условие задачи. И ты либо решаешь новую задачу с учётом всех повреждений, либо уходишь, хлопнув дверью. Уйти совсем я не смог. Вот и нашёл этот... компромисс.       Секби поднял взгляд на Джаста. В его голубых глазах не было ни жалости к себе, ни вызова. Было лишь спокойное, выстраданное принятие. — Вот и вся история. Теперь я здесь. Учу людей не бояться того, что однажды сломало меня. И иногда, в такие вот тихие вечера, просто катаюсь для себя. Вспоминаю каково это — летать, даже если знаешь, что теперь твёрдо стоишь на земле. Точнее на льду.       Тишина, последовавшая за его словами, не была неловкой. Она вобрала в себя всё сказанное, и в ней было больше понимания, чем в любых утешениях. Джаст почувствовал ком в горле. Он хотел бы сказать что-то поддерживающее, умное, глубокое, но в голове были только несвязные обрывки. — Спасибо, — выдохнул он наконец, и это «спасибо» было благодарностью всё: за доверие, за честность, за то, что не стал делать из своей боли театр. — Это… очень многое объясняет.       Уголки губ Секби дрогнули в едва наметившейся улыбке. — Объясняет, почему я так занудно учу подгибать колени? — он с сарказмом приподнял бровь. — Объясняет, почему ты на льду выглядишь так, будто он тебя держит, а не ты на нём стоишь, — поправил Джаст.       Их взгляды встретились, на секунду дольше необходимого задерживаясь друг на друге. Что-то хрупкое и тёплое перекинулось между ними по ледяному воздуху, как мостик. Секби первым отвёл глаза, мягко качнувшись на коньках. — Честно, я даже не представляю, сколько сил ты приложил, чтобы пройти через всё это, — Джаст понимал, что Секби может быть неприятно бередить старые раны и дальше, но и не выразить своё восхищение моральным духом Секби он не мог. — И не надо представлять, — Секби вновь улыбнулся, и в этой улыбке впервые за весь разговор появилось что-то похожее на облегчение. — Это просто часть моей истории. Как шрам, который уже не болит, но всегда виден, если присмотреться. Ладно, хватит лирики. Твоя очередь. Расскажи мне, как ты умудрился дожить до второго курса, почти ни разу не побывав на катке?       Напряжение снова сменилось лёгкостью, шутками. Но атмосфера между ними преобразилась. Теперь в каждом движении, слове, взгляде было заложено знание. Глубокое, личное знание друг о друге. Когда Секби, показывая как правильно отталкиваться ребром, на секунду взял его за локоть, чтобы скорректировать положение, прикосновение было уже не просто инструкторским. Оно было тёплым, уверенным, преднамеренным. И Джаст не отдернул руку. Позволил этому касанию длиться, чувствуя, как по его предплечью, сквозь толстый свитер, разливается странное, согревающее спокойствие.       Они пробыли на арене ещё час, но время пролетело быстро и насыщенно. Возвращался Джаст в общежитие поздно, с лицом, обветренным от холода, и чувством по-странному лёгкой опустошённости. Будто из него вытащили что-то тяжёлое и старое, а на его месте осталось светлое, трепещущее пространство. И даже мысли о завтрашней боли в мышцах казалась теперь не наказанием, а скорее приятным напоминанием о произошедшем.       Алфедов ждал его, уставившись в ноутбук с таким видом, будто монитор виноват во всех бедах мира. Комната была погружена в полумрак, освещаемая только холодным синим светом экрана и слабой лампой над кухонным столом. — Где пропадал? — спросил Алф без предисловий, не отрывая взгляда от мерцающей картинки. В его голосе не было обычного веселья, только плоское, выстуженное напряжение. — Гулял, — буркнул Джаст, с трудом отстегивая неудобные пряжки на зимних ботинках. Пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от остаточного адреналина. — Один? — Алф наконец повернул голову. Его глаза в полутьме казались тёмными-тёмными. Пристальными, почти режущими. — Да, — солгал Джаст, почувствовав, как по спине пробежал знакомый колючий жар вины. Он не был готов. Не сейчас. — Странно, — протянул Алф, откидываясь на спинку стула с преувеличенной небрежностью. Та жалобно скрипнула. — А мне показалось, ты всю неделю в телефоне сидел. Словно договаривался о чём-то. А сегодня утром прямо-таки улетал из общежития.       Молчание густым тяжёлым смогом повисло в комнате, мешая вдохнуть. Привычная почва, на которой они стояли все эти годы, — Алф, бурлящий и настырный, и Джаст, ворчливый, но принимающий, — стремительно уходила из-под ног. И в образовавшуюся пропасть задувал холодный и до чёртиков чужой ветер. — Алф, — начал Джаст, но голос его сорвался.       Что он мог сказать? «Я виделся с тем, к кому ты так ревнуешь?» Это звучало бы как издевательство. «У нас ничего нет»? Это была бы ложь. Что-то было. Ломкое, едва проклюнувшееся, но уже настоящее. — Ладно, — неожиданно резко сдался Алфедов, вскакивая на ноги. — Неважно. Всё равно не скажешь.       Он прошёл мимо, намеренно задев Джаста плечом. Оставил дверь в комнату за собой нарочито приоткрытой, зато от души хлопнул дверью в ванную, явно рассчитывая на то, что парень увидит это. Жест полный немого, но понятного укора. Джаст остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя последним подлецом, хотя и не был обязан никому отчитываться.       А в кармане его куртки, брошенной на стул, снова тихо завибрировал телефон. Звук показался оглушительно громким в повисшей тишине. [secb_here] Добрался? Отогрейся хорошенько после такого холода А вообще, если завтра крепатура не будет такой сильной, есть предложение Но не каток, просто встретиться Согласен?       Джаст посмотрел на тонкую полоску света из-под двери ванной, откуда доносился нарочито громкий шум воды. Затем на экран. Эти простые тёплые слова казались спасательным кругом в ледяном океане непонимания с самым близким человеком. Он почувствовал, как в груди что-то сжимается от боли и одновременно расправляет крылья от надежды. Плевать на подготовку к учёбе. Он сделал выбор. Его пальцы, всё ещё холодные, быстро пробежали по стеклу. [just_s] Да, добрался. И да, хочу. Ответ пришёл почти мгновенно, будто Секби ждал, держа телефон в руке. [secb_here] В семь вечера Уютное место у ратуши, увидишь А теперь — грейся и отдыхай. Иначе завтра ноги не скажут тебе спасибо.       Такая забота была бальзамом на душу. Джаст выключил экран, оставляя телефон на столе, и повалился на кровать, со вздохом закрывая глаза. Хотелось просто провалиться в сон, где не было всех этих терзаний и проблем. Но его ещё ждал душ, так что засыпать было нельзя. В ушах продолжала звенеть тишина арены, а под закрытыми веками рисовались то сосредоточенные глаза Секби, то обиженный взгляд Алфедова. Он разрывался между ними, и это было невыносимо.

***

      На следующее утро крепатура действительно вернулась с удвоенной силой. Джаст поднялся с кровати со стоном, похожим на предсмертный хрип. Алфедов, уже собранный и бодрый, молча наблюдал за его мучениями, попивая кофе. Его молчание ощущалось хуже любой истерики. — Вчера… — начал было Джаст, опираясь о стену, чтобы дойти до шкафа. — Не надо, — перебил Алф, вставая из-за стола. — Ты взрослый парень. Где хочешь, там и пропадай. Я не твоя нянька.       Он вышел в коридор общежития, в очередной раз хлопнув за собой дверью, так демонстративно и показушно. Джаст остался один среди развалин собственного тела и того комфорта, что царил тут раньше.       Весь день прошёл в тяжёлом, липком напряжении. Они пересекались на парах, в столовой, но Алф упорно делал вид, что Джаста не существует: разговаривал с другими, смеялся чересчур громко, словом, всем своим видом демонстрировал, что ему не обидно и вообще всё равно. Это была такая детская болезненная месть, но она попадала точно в цель.       К семи вечера Джаст выбрался из общежития с чувством, будто совершает побег. Морозный воздух обжёг лёгкие, но очистил голову. Площадь у ратуши, ещё не проснувшаяся для вечернего праздника, была почти пустынна. Лишь гигантская ёлка по центру, тихо сияющая гирляндами, да отбрасывающие на снег длинные синие тени фонари.       «Уютным местом» оказался маленький полуподвальный бар, мимо которого Джаст, как выяснилось, проходил уже сотню раз, но никогда не замечал. Окна в уровень с тротуаром, запотевшие изнутри, светились тёплым янтарным светом.       Секби уже сидел за столиком в углу, у стены, сложенной из старого кирпича. На нём был простой тёмный свитер, и он смотрелся в этой обстановке удивительно естественно — не как бывшая звезда, не как инструктор, а просто как… студент? Увидев Джаста, он приветственно кивнул. — Жив, — констатировал Секби, когда парень кряхтя опустился на противоположный стул. — Движешься, правда, как дедушка после дачного сезона, но это нормальная реакция. — Спасибо, лестно, — проворчал Джаст, но внутри предательски ёкнуло от этого приветствия. Никаких тебе расспросов, никакого давления. Просто констатация факта и лёгкая шутка.       На столах вскоре появилось два напитка, выбор которых лёг на плечи Секби. Разговор потек сам собой, обо всём и ни о чём: от дурацких преподавателей, до новых фильмов, которые оба не смотрели из-за недостатка времени. Секби оказался потрясающим. За его спокойной, немного отстранённой манерой скрывался острый, ироничный ум и умение слушать так, что хотелось говорить всё больше и больше.       И Джаст раскрывался. Рассказывал о своей учёбе на факультете, который выбрал скорее по инерции, о своей любви к старым сложным компьютерным играм, о том, как впервые встретил Алфедова в день поселения в общежития и тот, не спросив, вручил ему банку колы и увлёк в спор о ремонте в их комнате. Говорил он и о тёплом, и о раздражающем в их своеобразной дружбе, о том, как иногда задыхаешься от этой бесконечной энергии. — А вчера… он как будто обиделся всерьёз, — запнулся в своём монологе Джаст, на что Секби лишь тихо вздохнул. — Он имеет право, — Секби пожал плечами. — Вы же близкие люди. Когда кто-то третий появляется на горизонте, это всегда болезненно. Особенно если ты не готов отпустить. — Но я же ничего не… — хотел возразить младший, но на стол с красноречивым тихим стуком опустился чужой стакан. — Ты дал ему понять, что у тебя появилось что-то личное. Чего он не может разделить. Судя по твоему рассказу для него это как потеря контроля. Он привык быть центром твоего внимания, пусть и таким навязчивым способом.       Джаст молчал, болтая коньячный стакан в руках. Секби видел насквозь. Без осуждения, но с пугающей ясностью. — Что же мне делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучала столь редко демонстрируемая беспомощность. — Ничего, — покачал головой Секби, продолжая мягко, но уверенно. — Ты не можешь контролировать чужие чувства. Зато ты можешь быть честным. Когда будешь готов. А пока… просто живи. И разреши себе хотеть того, чего хочешь.       Он произнёс это так просто, будто сказанное было самым естественным законом природы. И именно тогда, в тёплом свете бара, под тихую джазовую музыку, Джаст почувствовал, как внутри оттаивает и крепнет то самое, доселе хрупкое и тонкое чувство. Он смотрел на Секби, на его руки, покоящиеся на столе, на внимательный взгляд, и понимал, что хочет именно этого в своей жизни. Этой тишины. Этой уверенности. Этого человека.       Вечер пролетел незаметно. Когда они вышли, на площади уже гуляла праздничная толпа, но шум её казался теперь чем-то внешним, не имеющим к ним отношения. Алкоголь, на удивление, не ударил по голове, так что оба вполне стояли на своих двоих. — Спасибо, — сказал Джаст, глядя себе под ноги. — Мне было очень хорошо. — Мне тоже, — ответил Секби. Он стоял совсем близко, и Джаст чувствовал исходящее от него тепло. — Увидимся, Джаст.       Их взгляды встретились, и в этот раз Джаст не отвёл глаз. Он кивнул. — Увидимся.       Секби улыбнулся по-настоящему широко, и эта улыбка не только преобразила его лицо, но и, кажется, подкрутила яркость миру внезапно захмелевшего Джаста. Секби похлопал его по плечу и развернулся, растворяясь в вечерней толпе.       Джаст стоял ещё минут пять, не в силах двинуться с места, чувствуя на месте прикосновения фантомный обжигающе-тёплый след чужой ладони. Растерев щёки в попытке убрать с лица глупую улыбку, он медленно поплёлся в сторону недалеко находящегося общежития.       Алфедов был в комнате. Он сидел на своей кровати, что-то яростно печатая на телефоне, но когда вошёл Джаст замер. Светлая голова настороженно-медленно поднялась. С порога лицо его показалось Джасту бледным, а глаза поникшими. — Опять? — всего одно слово, но в нём отразилась вся чужая боль, злость и беспомощность.       Джаст глубоко вдохнул. Вспомнил слова Секби. Будь честным, когда будешь готов. Он был не готов. Вот только молчать больше не мог. — Алф, мы должны поговорить. — О чём? — с усмешкой оскалился Алф, его голос дрогнул. — О том, как ты проводишь время с тем… с тем фигуристом? Обси всё рассказал. Он не знал, что ты так шифруешься, и выдал тебя с потрохами. Я всё понял, Джаст. Всё.       Он встал, принимаясь ходить из угла в угол. Обычно размашистые движения были наполнены резкой нервозностью. — Ты нашёл кого-то получше. Более спокойного. Более… правильного. Поздравляю! — Это не так! — вырвалось у Джаста, и он сам удивился силе собственного голоса. — Секби не «получше». Он просто другой. И это вовсе не значит, что ты стал хуже или что ты мне не нужен! — Но я тебе нужен не так! — в сердцах крикнул Алф в ответ, и глаза его заблестели от непролитых слёз. — Хотя это я всегда был здесь! Всё это время! Пытался как-то расшевелить тебя, постоянно говорил, таскал на все эти дурацкие мероприятия! Потому что думал, что если остановлюсь, то ты просто отойдёшь в сторону и замкнёшься в своей скорлупе! И мне казалось, что это нормально! Что мы просто такие. А оказывается тебе просто нужен был кто-то, кто не будет влезать! К кому ты будешь тянуться беспричинно!       Беспричинно — отдалось где-то в глубине души глухим эхом разбитого стекла.       Алфедов тяжело дышал, сжимая кулаки. Комната наполнилась давящей, острой тишиной. Протяни руку — и порежешься до капель крови на пальцах. Джаст понимал, что любое слово сейчас будет неправильным. Алф видел свою часть правды, и переубедить его в чем-то было невозможно. — Алф, — всё же тихо начал он. — Ты мой лучший друг. И я не хочу терять тебя. Но я могу хотеть и чего-то другого. Не вместо. А также.       Алфедов поднял на него глаза со страшной смесью обиды, ревности, паники и горького принятия. — «Также», — повторил он с горькой усмешкой. — Хорошая формулировка. Ладно. Я… я не могу сейчас. Мне нужно подышать.       Он схватил куртку и почти выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, ставя точку в их разговоре       Джаст остался один. В тишине, нарушаемой только собственным дыханием. Он подошёл к окну, осторожно выглядывая наружу. Знакомый силуэт в развевающемся шарфе широкими дёргаными шагами удалялся в сторону ярмарочных огней.       В кармане зажужжал телефон. [secb_here] Ты дошёл? Всё нормально?       Джаст долго смотрел на эти два сообщения. Затем вновь на окно, на почти растворившийся в темноте крошечный силуэт Алфедова. Стоять на осколках разбитой дружбы было почти физически больно. Он чувствовал себя разорванным надвое. Но он сделал выбор. И теперь должен был его принять. Со всем, что за этим следовало. [just_s] Да.       Дрожащие пальцы и вихрь мыслей в голове никак не давали сориентироваться. Джаст сделал сдавленный вдох, задерживая воздух в лёгких на несколько долгих секунд, прежде чем продолжить. [just_s] И нет. Но это не твоя вина. Нажимая «отправить», блондин блокирует телефон и откидывает его на стол, подальше от себя. Не хотелось ненароком наговорить никому из важных ему людей чего-то такого, о чём он позже пожалеет.       Джаст чувствовал себя ужасно. Наверное он и впрямь предатель? Раз ради смутного, нового трепетного чувства ранил того, кто был с ним всё это время. Того, кто будил его на пары, когда Джаст просыпал, кто тащил на жуткие вечеринки, после которых они оба потом может и стонали от похмелья, но были счастливы. Того, кто ворчал на его вечный сарказм и брюзжание, но всегда был под боком. Всегда рядом.       На столе снова завибрировал телефон. Джаст зажмурился. Ещё один вопрос, ещё одна ложь или полуправда. Он не мог. Не сейчас.       Вместо этого он разделся, забрался под одеяло и уставился в потолок. Холод от окна просачивался в комнату, но внутренний озноб был сильнее. Он пролежал так, не двигаясь, может быть час, а может два. Время слилось в один тягучий, болезненный ком в районе желудка.       Ключ щёлкнул в замке ближе к полуночи. Дверь открылась тихо, без привычного грохота. Джаст притворился спящим, прислушиваясь к каждому звуку. Шаги были осторожными шорохами. Алфедов не включал свет. Пошарил в темноте, снял куртку, потом так же тихо улёгся на свою кровать. Он не пошёл в душ, не покопался в холодильнике, не начал привычно что-то бормотать себе под нос. Просто лёг и замер.       Эта тишина была страшнее любой ссоры. Она означала, что что-то сломалось по-настоящему. Джаст лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке скатывается предательски горячая капля. Он смахнул её в подушку, стиснув зубы.       Утром атмосфера была ледяной. Алфедов встал первым, молча собрался и ушел, не предложив даже вместе позавтракать, как это обыкновенно бывало. Джаст отправился на пары с тяжёлым сердцем. На лекциях он ловил на себе взгляд Алфа, сидевшего через несколько рядов, но тот мгновенно отводил глаза. Знакомое эмоциональное лицо вдруг стало непроницаемой маской.       Спасением стал телефон. В перерыве между парами наконец дошли руки открыть вчерашнее сообщение. [secb_here] Знаю, что сейчас тяжело. Не надо ничего отвечать. Просто знай: я здесь, если захочется поговорить или просто помолчать рядом. Где и до скольки работаю ты знаешь. Буду ждать. Если придёшь — хорошо. Если нет — тоже хорошо.       Джаст ощутил, как горло сдавливает от подступивших слёз. Это сообщение ощущалось так странно: он словно оставил на огромной картине совершенно крошечный мазок, в который Секби подошёл и безошибочно точно указал пальцем. В нём было то самое пространство, в котором Джаст сейчас так отчаянно нуждался. Он не ответил. Если честно, то и идти не собирался. Но под конец рабочего времени старшего, побродив бесцельно по коридорам общежития, всё же натянул куртку и вышел на улицу.       Недалеко от катка была детская площадка. Решив подождать там, Джаст уселся на качелю, пряча нос в вороте куртки. Через минут десять со стороны катка появился знакомый силуэт. Секби шёл не спеша, держа руки в карманах, и сел на качелю рядом, немного раскачиваясь ногами. Он смотрел не на Джаста, а на звездное, необычно чистое для города небо. — Холодно, — сказал Секби, и пар от его дыхания вырвался белым облаком. — Да, — согласился Джаст, смотря на дома впереди отсутствующим взглядом.       И они замолчали. Было уже совсем поздно для чужих прогулок, так что это казалось их отдельным укромным уголком. Ощущать подобное было ново, но Джаст чувствовал, как ледяной ком внутри понемногу начинает таять от этого молчаливого присутствия. — Он ненавидит меня сейчас, — ковыряя ботинком снег тихо проговорил он спустя минут десять, сам удивившись, что слова вышли так легко. — Нет, — так же тихо ответил Секби. — Он боится. Боится потерять тебя. А страх часто выглядит как ненависть. — Что же мне делать? — и вновь этот вопрос. — Дать время. Пространство. И продолжать быть собой. Если ваша дружба настоящая, она это переживёт. Может, в другом формате. Но переживёт.       Джаст посмотрел на него, однако теперь вперёд уставился сам Секби. Профиль его лица в тусклом свете фонаря казался чётким и спокойным. — А если нет? — Тогда это была не дружба, а зависимость, — пожал плечами Секби, и в его голосе не было жестокости, только печальная ясность. — И это тоже нужно будет принять.       Он наконец повернул голову. Чужие глаза в темноте казались тёмно-синими, почти чёрными. — Джаст, я не собираюсь становиться чьим-то конкурентом. Просто предлагаю тебе ещё один вариант. Более тихий. Осторожный, если хочешь.       Джаст кивнул. Выбирать между ними было невозможно. Это были не альтернативы одного и того же, а два совершенно разных языка, два разных континента. И его разрывало посередине океана. — Идём, замёрзнешь совсем. Провожу до общежития.       Оба шли молча, но на этот раз плечи их иногда слегка соприкасались. У входа Секби остановился. — Завтра на арену. Но только если захочешь. Просто покататься. — Хочу, — сказал Джаст почти без колебаний.       За это время он начал понимать, почему Секби когда-то так полюбил лёд. Это было единственным местом, где всё становилось простым. Где были только собственное тело, движение и этот человек рядом, который учил его не бояться.       На этот раз в комнате горел свет, даже не смотря на то, что было уже за полночь. Алфедов был там. Он сидел за столом, что-то конспектировал, но по напряжённой спине было видно — лишь делал вид. Джаст молча переоделся. Потом, собравшись с духом, позвал: — Алф. — Тот обернулся. Его глаза были уставшими. — Я не хочу ссориться. — Я тоже, — тихо ответил Алфедов. И это было началом. Не примирением, но первым шагом к перемирию. Он вновь отвернулся к конспекту. — Просто… давай пока не будем говорить об этом. Ладно? — Ладно. — Джасту ничего не оставалось, кроме как согласиться.       И на этом всё. Больше этой темы они так и не коснулись. Дни выстроились в странный двойной ритм. Днём — учёба, напряжённо-вежливое сосуществование с Алфедовым. Они говорили о парах, о еде, о новостях, избегая любых личных тем. Это было неестественно, но терпимо. По вечерам — либо тихие встречи с Секби, либо мучительное сидение в комнате, где невидимая стена между парнями росла с каждым днём.       Алфедов всё чаще пропадал. То с Обсидианом и Душенькой, в чью компанию Джаста всё реже звали, то с кем-то ещё из потока. Он возвращался поздно, иногда с запахом алкоголя, но не буйным, а замкнутым. Будто искал, чем заполнить пустоту, которую оставил после себя Джаст, учился жить дальше как мог. И каждое такое его исчезновение заставляло младшего чувствовать себя виноватым с новой силой.       Однажды вечером Джаст застал Алфа одного на общем балконе на их этаже. Тот сидел на подоконнике и курил, хотя обычно громче всех «фукал» на это действие. — Ты же не куришь, — не удержался Джаст. — И слезь, дурак, упадёшь. — Я много чего не делал, — хрипло ответил Алф, не оборачиваясь. Потом добавил, полностью игнорируя предупреждение. — Он… он хороший парень, да?       Джаст замер. — Да. Хороший. — И с ним тебе спокойно? — Да.       Алфедов глубоко затянулся, потом резко потушил сигарету о раму. — Рад за тебя, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, выстраданная боль, что у Джаста сжалось сердце. — Честно. Просто… привыкнуть сложно.       Он соскользнул с подоконника и, не глядя на Джаста, прошёл в сторону их блока. Разговор был окончен. Но что-то после него сдвинулось. Может и не в лучшую, но в более честную сторону.       А тем временем декабрь летел к концу. Город всё больше утопал в предновогодней суете, а отношения Джаста и Секби, наоборот, обретали тихую глубину и уверенность. Они всё чаще проводили время вместе, много говорили и переписывались, и иногда, казалось, начинали понимать друг друга с полуслова. В один из совместных вечеров, прогуливаясь по набережной, Секби достал два скромных конверта. — Это от Обси и Душеньки. Приглашение на новый год в загородный дом. Вся наша… компания. В том числе ты и я. Если хочешь.       Джаст взял конверт. Бумага была плотной, с тиснением. Внутри — красивая открытка с рукописным приглашением. Он посмотрел на Секби. — Вся компания? Значит, Алф тоже, — Прикусив губу, младший повертел в руках бумагу, словно в поисках ответа на немые вопросы. — Компания громко сказано конечно… — Есть такое, — кивнул Секби. — Это может быть трудно. Но ещё может быть шансом. Вы же в общежитии уживаетесь вдвоём, значит и тут в крайнем случае будете себя вести также. — Ты думаешь, это поможет? — спросил Джаст, всё ещё вертя конверт в пальцах. Снег под ногами скрипел мерной, успокаивающей мелодией. — Поможет или нет сказать не могу, — честно ответил Секби. — Но это реальность. Мы не живём в вакууме, у нас, как минимум, есть общие друзья. И мы можем либо бесконечно прятаться от прошлого, либо попытаться найти во всём этом баланс. Я за баланс. Даже если он будет шатким.       Его слова имели смысл. Это была не какая-то романтическая нотация, а вполне практичный, взрослый подход. И в этой взрослости была своя надёжность. Джаст кивнул. — Я поеду. — Значит, поедем, — Секби с улыбкой коснулся его пальцев, сжимающих конверт.

***

      Весть об отъезде Алфедов воспринял с подозрительным спокойствием. Просто выслушал, глядя куда-то поверх плеча Джаста, и коротко бросил: — Я тоже еду. Обси звал. Дом большой, говорит, места хватит всем. Раздельно.       Последнее слово он произнёс с особой чёткостью, будто оговаривая условия капитуляции. Джаст только кивнул. Это было лучше, чем он ожидал.       Оставшиеся до отъезда дни пролетели в лихорадочных сборах и попытках не сойти с ума от нарастающего напряжения. Утром 30 декабря все собрались на вокзале. Погода стояла ясная, морозная, солнце слепило глаза, отражаясь от снега.       Компания разделилась ещё до посадки в электричку. Обсидиан и Душенька, взявшие на себя роль гидов и массовиков-затейников, под руку шли впереди и болтали обо всём на свете, создавая фон. Секби, с рюкзаком за плечами, катил чемодан Джаста, который вечно застревал в сугробах. А сам Джаст вместе с Алфедовым молча шли чуть позади. Алф вёл себя отстранённо, но взглядом то и дело непроизвольно находил парня, а потом резко отводил глаза в сторону, будто обжигаясь.       Поездка в электричке прошла в том же ключе. Обси с Душенькой устроились у окна, обсуждая меню и планы на праздник. Секби сел рядом с ними, погрузившись в книгу, которую взял с собой. Время от времени он поднимал голову, встречаясь взглядом с Джастом, который сидел рядом с Алфедовым. Тот упорно смотрел в своё окно, хотя за ним мелькал лишь однообразный зимний лес. Пространство между ним и Джастом, шириной в сиденье, казалось непреодолимой пропастью.       Загородный дом родителей Обсидиана оказался не просто большим, а громадным старинным срубом, утопающим в сугробах на опушке леса. Родителей на момент приезда парней уже не было, те укатили к своим друзьям, оставив дом молодым. Это сняло первый пласт напряжённости. Началась обычная предновогодняя суета.       План расселения, предложенный Обсидианом, был дипломатичным шедевром. Старшие в компании решили помочь примирению младших, поэтому Обсидиан и Душенька заняли комнату на первом этаже, Секби — маленькую мансарду под самой крышей, а Алфедову и Джасту досталась самая большая комната на втором этаже с двумя раздельными кроватями. «Чтобы не тесниться» — невинно заметил Обси. Все всё поняли. Это было перемирие, оформленное в квадратных метрах.       Первые сутки шли на удивление гладко. Душенька в своём безразмерно большом вязаном свитере с высоким воротом балансировал на табуретке, наряжая ёлку, пока Обсидиан бестолково и суетно кружил вокруг, пытаясь то ли помочь, то ли подстраховать, то ли просто навести ненужную суматоху. — Обси! — не вытерпев воскликнул парень. — Не мельтеши, пока я тебе эту звезду промеж глаз не воткнул, прошу! — Душа моя, я же просто переживаю, что ты тут так… — обиженно бубнит тот, на что получает строгий взор. — Успокойся, — членораздельно повторяет Душенька и встаёт на носочки.       Глаза парня делаются огромными, а руки рефлекторно вскидываются вперёд и вцепляются в чужие ягодицы, придерживая. Душа только вздыхает что-то среднее между «дурак» и «спасибо», наконец водружая пятиконечное украшение на верхушку ели, после чего ловко спрыгивает со стула и прихватывает мандарин из вазочки на столе. Обси натурально хватается за сердце — всё-таки он правда переживает, а Джаст, которого посадили чистить картошку для салатов, тихонько улыбается, сидя на табуретке подле притащенного из кухни мусорного ведра. — Ну как? — довольно интересуется у него Душенька, оборачиваясь через плечо. — По-моему, отлично вышло! — заявляет выруливший со второго этажа Алфедов, сгружая на диван рядом с Секби коробки с настольными играми.       Он, казалось, решил взять реванш в амплуа души компании. Был громким, шутливым, активно участвовал во всём, до чего мог дотянуться. Исподтишка щипал Душеньку за щёки, спорил с Обси о рецепте оливье и даже успел затеять битву снежками во дворе. Но во всей этой активности читалась неестественная, лихорадочная даже для него, энергия. Алф слишком старался, и это било в глаза.       Секби, словно уравновешивая ситуацию, держался в тени: помогал по хозяйству, если просили, иногда подкидывал дров в камин, но в основном молча наблюдал. Он не стремился занять центральное место, но его присутствие давало стабильную точкой отсчёта. Особенно для Джаста. Взгляд Секби, лучисто-тёплый, ловил его через комнату, когда Алфедов со смехом обнимал Джаста за плечи в порыве якобы беззаботного веселья. В такие моменты Джаст замечал за собой, что начинает напрягаться и уже подсознательно искать глазами Секби.       Вечер 31 декабря наступил как-то стремительно. Дом полностью преобразился благодаря цветастым гирляндам, вороху разномастных украшений, яркой сияющей ёлке и столу, ломившемуся от угощений. По-настоящему запахло праздником. Хотя, возможно, всё дело было в мандаринах, безмерное количество которых потреблял Душенька, чем вызывал искреннее беспокойство у Обси — как бы парень не заработал себе аллергию. Вся эта суета и напряжение в воздухе казались частью предпраздничной кинетики, как статическое электричество перед грозой.       Выпив шампанского за просмотром привычных новогодних фильмов, они к полуночи выползли на огромную террасу, выходящую в лес. Мороз был крепким, звёздным. Где-то вдалеке, со стороны соседнего посёлка, уже начинали глухо грохотать первые салюты. — Пять! Четыре! Три! Два! Один! С Новым годом! — хором прокричали они под перезвон бокалов и бой курантов.       И в этот момент, когда все смеялись, обнимались, и Алфедов, с блестящими глазами, уже тянулся, чтобы обнять и Джаста, Секби тихо коснулся его локтя. — Джаст. На секунду.       Джаст обернулся. Секби стоял в дверном проёме, ведущем обратно в гостиную. За его спиной, через панорамное окно во всю стену, вспыхивали разноцветные залпы — зелёные, красные, золотые. Они освещали его профиль короткими, яркими вспышками. — Иди сюда, — позвал Секби тихо, но Джаст услышал его даже сквозь весь шум.       Сердце ёкнуло. Он бросил взгляд на Алфедова. Тот замер с полураскрытыми объятиями. Его улыбка медленно сползала с лица, уступая место сперва немому вопросу, а затем стремительному пониманию. В глазах напротив вспыхнуло что-то оголённо-острое, болезненное. — Я… — начал Джаст. — Иди, — сипло прервал его Алфедов. Он резко отвёл взгляд, уставившись в тёмный лес, будто там было что-то невероятно интересное. — Поздравляю тебя.       Это прозвучало как приговор. Но пути назад не было.       Джаст сделал шаг в сторону Секби, потом ещё один. Переступил порог тёплой гостиной. Шум с террасы — смех Душеньки, возгласы Обси — стал приглушённым, будто из другого измерения. Здесь было тихо. Только потрескивание поленьев в камине и взрывы салютов с улицы.       Секби не отводил от него взгляда. В его глазах отражались всполохи с неба — короткие, яркие, как вспышки чувства. — Не хотел публичной сцены, — пояснил Секби. — Но я не могу из раза в раз наблюдать, как он пытается насильно отвоевать тебя у меня на глазах. И как ты мучаешься.       Джаст открыл было рот, собираясь ответить, но Секби выставил вперёд ладонь. — Молчи, — Он сделал шаг вперёд, стирая расстояние между ними. — Просто ответь себе: ты здесь, с нами, в этом доме. Но с кем ты вот тут?       Секби мягко тычет пальцем в грудь Джаста. Тот поднял голову, встречаясь с голубыми глазами, такие ясными и спокойными даже сейчас. Затем медленно перевёл взгляд на губы. И внезапно понял, что его ответ — не слова. Никогда ими и не был.       Он сделал последний, решающий шаг. Или это сделал Секби. Уже было не важно. В следующее мгновение его мир сузился до тепла рук на своей спине, до запаха древесного дыма и мягкого соприкосновения губ.       Это был не страстный, а вопрошающий поцелуй. Проверка. Подтверждение. В нём была вся накопившаяся за месяц тихая нежность, осторожность и вместе с тем решимость. Та самая, с которой Секби когда-то спросил его номер. Джаст сперва замер, прислушиваясь к собственным ощущениям, а затем медленно откликнулся, позволяя теплу разлиться по всему телу, растворяя последние осколки сомнений и страха.       А за стеклом, в тёмном небе, рассыпались бриллиантовыми дождями салюты, освещая их силуэты.       Они не услышали, как захлопнулась дверь на террасу. Не увидели, как одинокий силуэт, не в силах вынести зрелища, рванул обратно в холод, в темноту сада. Но когда они наконец разомкнули объятия, соприкасаясь лбами и пытаясь отдышаться, Джаст инстинктивно бросил взгляд на террасу.       Она была пуста. Только Обсидиан и Душенька стояли в обнимку, прислонившись к перилам, тактично демонстрируя спины и глядя на салюты. А от недавнего присутствия Алфедова остались только следы на снегу, ведущие в чёрную чащу леса, и одинокий, забытый на перилах бокал, в котором медленно замерзало красное вино.