Баю-бай, малыш Джеймс

Всё пошло не по плану, думает Гарри. Последние полгода он потратил на подготовку: заперся в четырех стенах, взял перерыв в Аврорате, исчез из поля зрения прессы — всё, чтобы подготовить себя и дом на площади Гриммо к появлению ребенка. Конечно, новость о том, что он залетел, стала шоком, особенно когда тебе всего двадцать один. Да и вообще, Гарри даже не знал, что волшебники могут беременеть. Никто ему об этом не говорил, даже Гермиона, а в Хогвартсе о секс-просвете и не слышали — если не считать того неловкого бубнежа физрука в школе Святого Грогори в конце шестого класса о «меняющемся организме». Знай Гарри, что такое возможно, он был бы осторожнее. А может, и нет. Когда тебе двадцать, гормоны бурлят, и ты только открываешь для себя кайф от чужих членов, трудно не потерять голову в моменте. Какая-то часть Гарри даже думает, что ему повезло просто залететь, а не подцепить какую-нибудь драконью оспу на свой конец. Или чего похуже. Защитные чары — последнее, о чем думал Гарри, когда его рвало от возбуждения под напором чужого толстого члена. Особенно одного конкретного: длинного, багрового, такой толщины, что Гарри порой задыхался при каждом толчке. Того самого, по которому Гарри иногда всё ещё скучает. Как и по тому чертову мудаку, к которому этот член прилагался. Но Гарри не зацикливается на этом. Не сейчас. Он не может. В конце концов, это не он свалил в Сидней. Гермиона считает, что Гарри чокнулся. Он это знает. Даже когда она предлагала помощь, он всё равно видел это в её взгляде — в этой тревожной складке на симпатичном смуглом лице. Она так и не простила ему до конца разрыв с Джинни после войны, когда все вернулись в Хогвартс доучиваться, а Гарри осел на Гриммо с Роном, готовясь в авроры. И он знает, что она всё ещё бесится из-за того, что он не сказал ей, что ему нравятся парни. Что всё это вскрылось только после его похода к целителям, когда он ожидал услышать диагноз «легкий грипп», а узнал, что он на третьем месяце и ребенок внутри уже начинает толкаться. И всё же Гарри всегда хотел свою семью. Поэтому, когда Гермиона спросила его в тот вечер у себя в квартире (той самой, где Рон теперь практически живет, пока его комната на Гриммо пустует неделями), точно ли он готов на это пойти, учитывая риски для мужского организма и то, как тяжело будет справляться одному, — Гарри не колебался. Он хотел этого. Хотел Джейми. Для Гарри вопрос «рожать или нет» вообще не стоял, каким бы безумием это ни казалось друзьям. И с каждым месяцем, пока живот рос, становясь огромным и тяжелым, Гарри убеждался, что поступил правильно. И когда пару дней назад его экстренно доставили в крыло Линдо в Мунго, когда его скрутило от дикой боли схваток, бесполезных для тела, которое не могло родить само, Гарри просто сдерживал крики, пока целители не вкололи седативное. Пока он не почувствовал странное натяжение от Диффиндо, вскрывающего живот, и внезапную легкость внутри, когда Джейми достали. В тот самый момент, когда Гарри впервые взял сына на руки, он влюбился. В черные вихры на макушке, в нос-пуговку, в мягкий сморщенный ротик. А когда Джейми обвил крошечными пальчиками большой палец Гарри и приоткрыл глаза, явив миру ярко-голубой, с серым отливом взгляд, сердце Гарри пропустило удар. Он понял тогда, что сделает для этого мальчика всё. Чего бы это ни стоило. Это было чистое волшебство — лежать посреди операционной с Джейми на груди. Целительница сияла, сращивая его кожу; Рон сжимал плечо Гарри, Гермиона гладила по лбу, убирая мокрые волосы. Момент был идеальным, точь-в-точь таким, каким Гарри представлял его все эти месяцы. Но вот в чем засада: теперь, когда они вернулись на площадь Гриммо, без целителей и колдомедиков, без возможности отправить Джейми в детскую и передохнуть, Гарри понятия не имеет, что, блять, делать со своим сыном. Гарри сидит, вжавшись в угол старого кожаного честерфилда в библиотеке, и держит Джейми. Крохотное тельце в комбинезончике «Пушек Педдл» напряжено, личико красное и сморщенное, а крик стоит на весь дом уже в сотый раз за сегодня. Тяжелые синие шторы задернуты, пряча серый, дождливый день, но тусклый свет всё равно сочится сквозь щели, размывая тени на потертых коврах. Несмотря на июнь, в камине горит огонь, разгоняя сырость, которой дом пропитался из-за дождя; ливень идет уже несколько дней, и Гарри отдал бы всё за луч солнца. Десяти минут хватило бы, думает он, когда крошечный кулачок Джейми лупит его в грудь. Для такой крохи у него ужасный характер. Гарри, может, и несправедливо (и, честно говоря, вряд ли обоснованно), уверен, что это не от его генов. Пальчики Джейми на мгновение разжимаются, цепляя мягкий хлопок выцветшей футболки с «Гарпиями» — реликвии отношений с Джинни. Она звонила по камину утром из Будапешта, требуя показать Джейми. Джинни единственная не говорила ему, что он ломает себе жизнь; кажется, она ждала появления Джейми так же сильно, как и он сам. Жаль только, сюсюкать с ним она может лишь с другого континента. — Ну давай же, — бормочет Гарри, в очередной раз пытаясь впихнуть соску Джейми в рот, но сын отворачивается, и плач каким-то образом становится еще громче. В животе закипает глухое раздражение, горькое, злое, подпитанное полным истощением. Он не спал двое суток, точно. Может, отрубался на пару минут, но стоило закрыть глаза, как Джейми просыпался — несчастный и орущий, — и Гарри ничего не мог сделать, чтобы его успокоить. Гарри чувствует себя полным ничтожеством. — Попробуй держать его повыше, сынок, — говорит Артур Уизли мягко. Он сидит на диване напротив и наблюдает за Гарри — осторожно, стараясь не лезть под руку. Гарри благодарен за это, хотя какая-то часть его бесится, что Молли и Артур просто вывалились из камина утром, притащив с собой Рона и Гермиону, словно Гарри неспособен сам позаботиться о сыне. Но ведь он и правда хреново справляется, так ведь? Гарри ерзает, пытаясь перехватить Джейми повыше. Без толку: тот воет еще громче, и Гарри с трудом сдерживается, чтобы не впихнуть эту чертову бутылку сыну в глотку силой. Он пытается выдохнуть, успокоиться, но горло саднит, а в глазах горячо щиплет от подступающих слез. А потом появляется Молли, окутанная облаком цветочных духов, с кружкой чая в руке. Ей как-то удается обменять бутылочку на кружку, она наклоняется и забирает Джейми. — Пей, дорогой, — говорит она. — Тебе нужно что-то покрепче, поверь мне. Я проходила через это шесть раз, однажды с близнецами, и если ты думаешь, что Фред и Джордж были тихими, ты глубоко заблуждаешься. — Она дарит Гарри легкую улыбку. — Тебе нужны силы. Гарри хочет возразить. Без теплого тельца Джейми становится пусто, и какой-то первобытный инстинкт поднимает голову, требуя зарычать на Молли и выхватить сына обратно. Но тепло керамики в ладонях успокаивает, и он делает глоток. Чай вкусный, с молоком — как же ему этого не хватало во время беременности. Целители велели ограничить кофеин, пока он носил Джейми — тот мог подействовать непредсказуемо, — и Гарри сразу отказался от чая и кофе. Это было ужасно, если честно. Гарри всегда любил выпить чаю, особенно по утрам. Но теперь тело требует кофеина, просто чтобы не вырубиться, и раз уж он не кормит грудью, он с радостью вернулся к этой привычке, хвала Мерлину. Иначе он бы просто не выжил. Он смотрит, как Молли воркует над Джейми, покачивая его на руках. Плач стихает, и Гарри чувствует себя дерьмовым отцом. Чувство усиливается, когда Джейми берет у неё бутылочку, и раздается жадное чмоканье и сопение. Он даже накормить своего ребенка не может, думает Гарри, стискивая кружку. Внизу живота, там, где всего пару дней назад был Джейми, сворачивается тугой комок жалкой злости. — Ты приноровишься, Гарри, — усмехается Артур, но Гарри кажется, что тот просто утешает его, как маленького. Очевидно же, что у Гарри ничего не выйдет. Он вжимается в угол дивана. Старая кожа скрипит под ним, когда он подтягивает босые ноги под синий вязаный плед, который оставила Гермиона, прежде чем исчезнуть с Роном на кухне. Честно говоря, Гарри не знает, чего хочет: чтобы вся эта толпа свалила и оставила его страдать в одиночестве, или чтобы они остались и не дали ему окончательно скатиться в депрессию. Он не мылся нормально с тех пор, как вернулся из больницы, и не спал ни одной ночи. Гарри не знает, как он вообще вообразил, что справится один. В планах всё казалось проще, пока реальность не накрыла его с головой. — Ему нужна помощь, — говорит Молли, присаживаясь рядом с Артуром; Джейми продолжает громко чмокать соской. Она хмуро смотрит на Гарри, и тот отводит взгляд, до боли сжимая кружку. Он знает, что она скажет; не в первый раз она упрекает его за то, что он взвалил всё на себя. — В конце концов, малыш-то не только твой, дорогой. Не понимаю, почему этот Малфой не здесь… — Не надо, мам. — Голос Рона тихий, но твердый. Он входит в комнату, Гермиона на шаг позади. Рон несет тарелки с сэндвичами, а Гермиона протягивает Гарри миску с виноградом и ободряюще улыбается. Он принимает её с благодарностью. Виноград был единственным, что не просилось обратно во время токсикоза. Одно время он даже боялся, что Джейми родится фиолетовым. Молли переводит хмурый взгляд на Рона. — Уж конечно, не мое дело, — говорит она, вынимая бутылочку и вытирая смесь с губ ребенка уголком одеяльца, прежде чем сунуть соску обратно, едва Джейми собирается захныкать. — Но в мое время было не принято, чтобы один из родителей просто сваливал в какой-нибудь… — Сидней, — подсказывает Гермиона, садясь рядом с Гарри и кладя руку ему на колено. Рон ставит сэндвичи на старый деревянный сундук, который Гарри приспособил под столик. Кикимер вечно ворчит из-за этого, но Гарри нашел сундук в комнате Сириуса сразу после переезда, и ему нравится, что вещь крестного стоит здесь, в центре дома. Поначалу сундук был грязным и поцарапанным, но Гарри потратил выходные на реставрацию. Теперь дерево светится теплым золотом даже в полумраке, а прямо над замками блестят инициалы Сириуса. Он смотрит на них, стараясь не думать о Малфое. О последней ночи, когда они, раскинувшись на кровати Гарри, переплелись телами — узкие, острые бедра Малфоя, зажатые между его, Гарри, бедрами. Малфой трахал его до потери дыхания, до пота, двигаясь в идеальном ритме. Иногда Гарри всё ещё видит сны о той ночи. О том, как они трахались до рассвета, прежде чем кто-то из них вываливался из постели и натягивал штаны. Трахаться было легко, и, по сути, больше между ними ничего и не было. Малфой дал это понять с самого начала, с той первой встречи в маггловском клубе: Гарри, которому только стукнуло двадцать, пару месяцев как расставшийся с Джинни, робко прощупывал почву — каково это, когда тебе нравятся парни. И Гарри был в шоке, увидев там Малфоя, который с головой ушел в этот гедонистический угар, в месиво полуголых тел под ослепительные вспышки света и пульсирующий бит немецкого хауса. Малфой был прекрасен в своем танце: высокий и гибкий, в простой белой футболке и джинсах с низкой посадкой; бледное золото волос скручено в узел, но выбившиеся пряди липли к влажной коже шеи. Гарри глаз не мог оторвать. Ему потребовалось два виски-сауэра, чтобы набраться смелости и нырнуть в толпу, расталкивая парней, которые пытались его остановить, хватать за руки, прижиматься. Гарри уворачивался, пока не замер перед Малфоем. Тот стоял с закрытыми глазами, подставив лицо жару прожекторов, и двигался, извивался, растворяясь в ритме. — Малфой, — позвал Гарри. И когда Малфой открыл глаза — сверкающие, шальные и такие невероятно серые, — Гарри понял, что чувствует жертва, загипнотизированная змеей. Даже если бы он захотел отвернуться, то не смог бы. Особенно когда кончик языка Малфоя скользнул по нижней губе, оставив влажный блеск, и все, о чем мог думать Гарри — каков Малфой будет на вкус, если поцеловать его прямо сейчас. Малфой просто смотрел на него. А потом протянул руку, переплел пальцы с пальцами Гарри и рывком притянул к себе, вжимая в свое тело посреди танцующей толпы. — Долго же ты телился, — бросил он. Достаточно громко, чтобы Гарри услышал сквозь грохот музыки, и Гарри готов был поклясться, что этот ритм бился в унисон с его сердцем. А потом пальцы Малфоя зарылись в волосы Гарри, утягивая в поцелуй со вкусом джина и секса. Той ночью Малфой отсосал ему, стоя на коленях на грязном полу в кабинке туалета. И то, что он вытворял ртом, стало для Гарри откровением. У него и раньше отсасывали в клубах; с парой парней он даже переспал, изучая на практике, что ему нравится в сексе с мужчинами, а что нет. Секс с Джинни был хорош, да и тереться о безымянных незнакомцев в полумраке клубов было приятно. Но Малфой... Мерлин. Гарри до сих пор не может объяснить, каково это — быть с ним. Словно их тела инстинктивно угадывали желания друг друга; обоим нужно было потеряться в сексе, забыться, хотя бы на пару минут заглушить воспоминания о войне, которые всё еще дышали в спину. Они никогда особо не разговаривали, но Гарри это устраивало. Он знал, что Малфой изучает магические древности у какого-то дилера в Лютном. Не в «Горбин и Бэркс», а у кого-то поприличнее, кто не возится с темными артефактами. Но Гарри, по правде говоря, было плевать, чем занят Малфой. Он хотел забыть о войне, хотел отвернуться от прошлого, притвориться, что Малфой — просто офигенный парень, с которым он развлекается. Не школьный враг, не высокомерный ублюдок, сломавший ему нос, не тот, кто привел Пожирателей в Хогвартс и пытался убить Дамблдора. Когда они оказывались в одной постели, Гарри переставал быть Гарри Поттером, а Малфой — бывшим Пожирателем, и к черту Метку на его руке. И Гарри это нравилось. Он начал привыкать к их ритму, к тем ночам, когда Малфой заявлялся к нему, с грохотом вываливаясь из камина — возбужденный, твердый, пахнущий алкоголем. Словно ему необходимо было оказаться внутри Гарри, чтобы изгнать воспоминания, не дававшие уснуть. А в те ночи, когда не спалось уже самому Гарри, когда кошмары становились слишком реальными, он бродил по Лондону и неизменно оказывался у двери Малфоя. Тот всегда открывал, без лишних вопросов тащил в спальню, где на тумбочке всегда ждала початая бутылка чего-нибудь крепкого. Они пили и трахались, и на час-другой ужасы войны отступали. Это было хорошо. Это было нужно Гарри, чтобы собрать себя по кускам, чтобы на следующий день войти в Министерство и подавить панику от тренировок в Аврорате. Тот ледяной страх, что поднимался в груди во время дуэлей, вспышки воспоминаний о Битве, об Аваде, летящей в лицо, о последнем вдохе перед тем, как мир растворился в белом свете вокзала Кингс-Кросс. Вместе они были молодыми и глупыми, двадцатилетними и вечно озабоченными, и думали лишь о том, каково это — когда тебя касаются, когда берут в рот, когда тебя трахают до потери пульса. А потом Малфой взял и всё испортил. Прямо перед Рождеством. Они лежали в спальне Гарри, оба удовлетворенные и запыхавшиеся, когда он повернул голову и сказал — так чертовски буднично: «Я уезжаю работать в Австралию». Сказал так спокойно, словно собирался заскочить в «Сейнсбери» за молоком. И единственное, что держало Гарри на плаву, начало рушиться. Не то чтобы Гарри сказал об этом Малфою. Какой толк? Так что Малфой уехал еще до Нового года. Гарри напился в Норе, проболел несколько дней, а потом пошел к целителю, уверенный, что подцепил простуду. «Три месяца», — сказали ему. Выходит, Малфой обрюхатил его в конце сентября, почти через год после того, как они начали спать. Теперь Гарри сидит на площади Гриммо, измученный, с зудящим, полузажившим шрамом на животе. Его тело, когда-то подтянутое и упругое, оплыло и стало мягким. Пресс скрылся под слоем жира, а над резинкой треников нависает послеродовая складка. Гарри чувствует себя уродливым. Жирным. Он упивался своим огромным животом, когда Джейми толкался изнутри, выпячивая пупок, натягивая кожу до предела. Теперь кожа висит, и пусть целители говорят, что она подтянется, Гарри знает: следы останутся. Больше никакого траха в клубных туалетах, думает он мрачно. Ни один парень теперь и не взглянет на него, даже если удастся вырваться от сына на ночь. Через пару недель ему стукнет двадцать два, и жизнь безвозвратно изменилась. Он — отец. Со всеми вытекающими. Гарри напуган до усрачки. Он даже накормить Джейми толком не может. Как, черт возьми, он собирается растить его один? — Дыши, — шепчет Гермиона. Он переводит на нее взгляд. Она наблюдает за ним; жесткие кудри стянуты горчичным шарфом, оттеняющим смуглую кожу. Она выглядит уставшей — Гарри знает, что она сутками пропадает в Визенгамоте, заканчивая стажировку. К весне она станет адвокатом, и Кингсли уже планирует взять ее в свой аппарат младшим советником. Гарри не сомневается: однажды она станет самым молодым Министром магии в истории. — Я в порядке, — говорит Гарри, поднимает кружку и делает глоток. Чай еще теплый. Он закидывает в рот виноградину и медленно жует. Взгляд Гермионы всё еще на нем, и Гарри знает: она видит его насквозь. Он смотрит на Молли и Артура. Молли снова воркует над Джейми, а Артур тянется за сэндвичем с сыром. — Ты уже говорил с юным Малфоем? — спрашивает Артур, откусывая сэндвич и нарочито не глядя на Гарри. Щеки Гарри вспыхивают. — Нет, — отвечает он после паузы. Они с Малфоем не общались с той самой ночи, когда тот ушел с Гриммо, оставив Гарри лежать без сна и слушать удаляющиеся шаги на лестнице. Артур бросает на него быстрый взгляд, прежде чем снова уставиться на еду. — Парень имеет право знать, что у него есть сын. — Голос мягкий, осторожный, и от этого только хуже. — Всё не так, — встревает Рон. — Малфой сам свалил. — Он хмурится. — Гребаный придурок. Гарри не хочет его поправлять. Рону и так было непросто переварить, что Гарри спал с Малфоем, не говоря уже о том, что половина генов его крестника принадлежит этому хорьку. — Следи за языком, Рональд, — осаживает его Молли, а затем поворачивается к Гарри. — И Артур прав, знаешь ли. Нечестно скрывать от него, что Джейми родился. — Я знаю, — Гарри не хочет думать об этом сейчас. Тело болит, сын с ним всего несколько дней. Ему и так тошно, зачем делать еще хуже? Гарри давит виноградину пальцами; липкий сок течет по коже. Он бросает ягоду обратно в миску и вздыхает. — Я не хочу, чтобы он забрал Джейми, — говорит он наконец, озвучивая страх, грызущий его месяцами. — Он мой. Я его выносил. — Голос предательски срывается. Как бы тяжело ни было, Гарри не вынесет, если Малфой заявится сюда и отберет сына, объявив его наследником рода. Пожив на Гриммо, Гарри стал лучше разбираться в этих чистокровных замашках. — По закону он может. Гермиона фыркает. — Хотела бы я на это посмотреть. — Она прижимается к плечу Гарри. — Визенгамот этого не допустит. Не после всего, что ты сделал. «И не после всего, что сделал Малфой», — читается между строк. Гарри уверен, что она права, но от этого не легче. Он знает, что Малфой изменился. Может, они мало разговаривали, но Гарри больше года провел в его постели. Когда вы настолько близки, некоторые вещи понимаешь без слов. Всё же он делает глубокий вдох, принимая утешение Гермионы. Рон тянется через плечо подруги и неловко ерошит Гарри волосы. На мгновение Гарри жалеет, что их здесь не трое. Жалеет, что не может сказать им то, что не решится озвучить при Молли и Артуре. — Я отнесу его наверх, — говорит Молли, вынимая бутылочку изо рта Джейми. Малыш уснул у неё на руках — впервые за весь день, и Гарри накрывает волна облегчения. Молли бросает на него быстрый взгляд: — Сигнальные чары в детской наложили? Гарри кивает. — Мы с Роном всё настроили перед тем, как я отправился в больницу. Всё работает. — Я помогу, — Артур встает и поддерживает Молли под локоть, пока та поднимается, прижимая к себе Джейми. Одна из ручек сына свешивается через край одеяла; крошечные пальчики дергаются и замирают. Рон провожает родителей взглядом, пока они не скрываются за дверью. — Ты, кстати, спас Билла, — говорит он, оборачиваясь к Гарри. Тянется к тарелке, берет сэндвич с яйцом, передумывает и меняет его на ветчину с чеддером. — Мама всё пыталась уговорить их с Флер на второго, но Флер уперлась рогом. Говорит, слишком рано после Мари-Виктуар. — И правильно, — немного резко вставляет Гермиона. — Ей всего два года исполнилось. Повисает молчание. Гарри вздыхает и глубже вжимается в угол честерфилда. Если честно, он просто хочет спать, но не знает, как сказать об этом друзьям. Он уже усвоил: единственное время для отдыха — когда спит Джейми. А Джейми, кажется, никогда не спит достаточно долго, чтобы Гарри успел расслабиться. Да и вряд ли у него бы вышло, даже если бы сын спал сутками. Ему кажется, что теперь он постоянно на взводе, вечно прислушивается к плачу, готовый сорваться с места в любую секунду. Гермиона смотрит на него с тревогой. — Ты как? — спрашивает она, касаясь кончиками пальцев его руки. — С Тедди было проще, — признает Гарри. — Все эти кормления, уход… Я думал, будет так же. — С той лишь разницей, что в конце дня ты мог вернуть Тедди Андромеде, — замечает Гермиона, и Гарри вынужден признать, что в этом есть смысл. — Я просто устал, — говорит он спустя мгновение и переводит взгляд на Рона. — И твои родители… они не помогают со всем этим… — Он неопределенно машет рукой. — Ну, ты понимаешь. Рон качает головой. — Слушай, друг. Ты не обязан ничего докладывать Малфою прямо сейчас, если не готов. Сделаешь это, когда захочешь, и если захочешь, ладно? Ради всего святого, ты только что родил живого человека. Если ты не в настроении общаться с Малфоем — не общайся. — Он пожимает плечами. — Он был просто перепихоном. Гарри бы назвал Малфоя иначе, но вслух этого не говорит. Не перед Роном. Тем не менее, он ловит острый взгляд Гермионы и отводит глаза. — Тебе придется сказать ему в какой-то момент, — голос Гермионы звучит мягко, почти нерешительно. — Артур прав: он заслуживает знать. Гарри кивает. В горле стоит ком. Она твердит ему это уже несколько месяцев. Он не хотел слушать, но теперь, когда Джейми здесь, всё стало слишком реальным. Особенно когда Гарри смотрит на сына и видит Малфоя — в разрезе глаз, в очертаниях подбородка, пока еще скрытых детской пухлостью. У Гарри было время свыкнуться: он чувствовал, как сын двигается внутри, разговаривал с ним по ночам, прижимая ладони к животу, когда тот пинался и плясал на мочевом пузыре. Малфой заслуживает шанса увидеть их мальчика. Если, конечно, захочет. — Я в ужасе, — признается Гарри. Он удерживает миску с виноградом на бедре, обхватив кружку с чаем обеими руками. Странно, непривычно больше не ощущать тяжести огромного живота. Теперь живот мягкий, сдувшийся. Дряблый. Гарри ненавидит это. Он делает глоток, позволяя сладкому молочному теплу скользнуть по языку. Он понятия не имеет, как отреагирует Малфой. Будет в шоке? В ярости? Гарри с трудом верится, что тот обрадуется. В конце концов, Малфой был слишком счастлив избавиться от Гарри. Вряд ли он придет в восторг, узнав, что теперь навеки связан с ним общим ребенком. Общим ребенком. От этой мысли Гарри замирает. Он так привык считать Джейми своим сыном, что почти забыл: Джейми еще и Малфой. Странно осознавать это. Так же, как Малфой теперь связан с Гарри, Гарри связан с Малфоем и его семьей. Как бы Молли и Артур ни любили Джейми, его единственные родные бабушка и дедушка — Люциус и Нарцисса. И Гарри не уверен, что хочет подпускать Джейми к ним — по крайней мере, к Люциусу. Нарцисса вроде бы исправилась, если верить Андромеде. Они теперь иногда обедают вместе — всегда в маггловских ресторанах, — осторожно, шаг за шагом восстанавливая отношения. Гарри рад за Андромеду и Тедди, но он всё еще не доверяет Нарциссе Малфой. Однажды она была слишком рада видеть его мертвым, и Гарри не питает иллюзий: мать Малфоя не спасла бы ему жизнь, если бы не дрожала за шкуру собственного сына. Впрочем, Гарри, наверное, поступил бы так же. Если бы Джейми нуждался в нем, если бы Джейми был ранен, потерян или в беде, Гарри знает: он пошел бы на всё, чтобы его защитить. Даже если прямо сейчас он не способен просто накормить его из чертовой бутылочки. — Тебе и должно быть страшно, — говорит Гермиона. Она забирает миску с виноградом и ставит её на сундук, пока ягоды не рассыпались. — Тебе всё это далось нелегко. — То ли еще будет, когда пронюхает «Пророк», — говорит Рон с набитым ртом. Хлебные крошки сыплются на футболку. — Честно говоря, я удивлен, что тебе удавалось скрывать это так долго. Думал, кто-то в Мунго обязательно проболтается. Гарри и сам не понимает, как ему это удалось. В прессе поднялась шумиха, когда он взял перерыв в Аврорате, и он знает, что в парке напротив Гриммо дежурили фотографы, надеясь поймать его на выходе. Обычно, стоило ему заметить кого-то через дорогу, как вскоре выходила статья Риты Скитер о том, что Поттер стал затворником. Но последние месяцы беременности он был осторожен и перемещался только камином. Персонал в Мунго подписал соглашение о неразглашении, которое составила Гермиона, но Гарри был уверен, что всем плевать. Оказалось, не всем. По крайней мере, пока. Гарри трет лицо, сдвигая очки на лоб, и надавливает пальцами на сухие, воспаленные глаза. Он пытается подавить зевок, но безуспешно. Тишина в комнате немного успокаивает истрепанные нервы. Из коридора доносится шарканье Кикимера. Эльфу тоже досталось: Джейми не давал спать всему дому. За последние дни Гарри не раз спускался на кухню в три часа ночи и заставал там Кикимера — с кипящим чайником и готовой кружкой для Гарри рядом с бутылочкой для Джейми. Оказалось, Кикимер на удивление ловко смешивает детскую смесь. — Сколько ты спал сегодня? — спрашивает Гермиона. — Часа три? — Гарри пожимает плечами. Опускает руки, и очки съезжают обратно на нос. — Может, чуть больше. Я задремал в кресле в детской. И проснулся с затекшей спиной и ноющей шеей. Кресло годится, чтобы укачивать Джейми, но не чтобы спать в нем ночь напролет. И всё же он рад даже этому. Рон выглядит потрясенным. — Друг, иди спать, ради Мерлина. Мама уложила Джейми. Вздремни, а мы присмотрим за мелким. Нас четверо на одного. Думаю, численный перевес на нашей стороне. — Я бы не был так уверен, — говорит Гарри и снова зевает, на этот раз так широко, что челюсть хрустит. — И я не могу спать, когда в доме гости. Это невежливо… — Будет полным бредом, если ты не пойдешь. — Рон смотрит на Гермиону. — Скажи ему. — Рон прав. — Гермиона обнимает Гарри за плечи, притягивая к себе. Он слышит ровный стук её сердца под желтой хлопковой рубашкой, щекой чувствует бретельку бюстгальтера. Её пальцы зарываются в его волосы, и Гарри хочется отстраниться. Он не мыл голову с того дня, как поехал в больницу; волосы наверняка сальные и противные. Но Гермиону это не волнует. Она гладит его нежно, размеренно — так же, как в лесу Дин, когда тревога начинала захлестывать его с головой. — К тому же мы не гости. Мы семья, все мы. Молли права, тебе нужна помощь, Гарри. Ты не вывезешь это в одиночку, каким бы всесильным идиотом ты себя ни считал. — Её голос звучит тепло и ласково. — Позволь нам помочь. Гарри позволяет себе расслабиться в её объятиях. — У вас свои жизни, — бормочет он. — Я сам был достаточно глуп, чтобы в это вляпаться. Не то чтобы они с Малфоем никогда не предохранялись. Сначала — да. Но потом как-то перестали. Обленились или просто забили. Рука Гарри ложится на мягкий живот, пальцы проминают дряблую кожу. Если честно, Гарри знает: он бы ничего не стал менять. Каким бы усталым, потерянным и сбитым с толку он себя ни чувствовал, Джейми того стоит. — Не будь придурком, — говорит Рон, но улыбается. — Ты справишься. Просто поспи, ладно? На свежую голову всё будет казаться не таким мрачным. — Может быть. — Гарри подтягивает ноги, устраиваясь у бока Гермионы. — Может, на пару минут. — Глаза закрываются сами собой; он подается навстречу поглаживаниям Гермионы, позволяя телу обмякнуть. — Я встану через… Он не договаривает. — Тш-ш-ш, — шепчет Гермиона. Гарри выдыхает. Напряжение, о котором он даже не подозревал, начинает отступать. Сон тянет его к себе, выравнивая дыхание, утаскивая в спасительную темноту. И впервые за несколько дней, свернувшись калачиком под боком у лучшей подруги, Гарри позволяет себе провалиться в сон.

***

Конец июня в Сиднее выдался на удивление холодным, думает Драко, взмахивая палочкой, чтобы усилить согревающие чары в гостиной своей крошечной квартиры. Камин почти не греет, а разжигать огонь сильнее Драко опасается. Не хватало еще спалить квартиру, которую он только начал обживать. За узким окном с переплетом притихла Оксфорд-стрит: час пик миновал, шум баров улегся. Странно встречать зиму сразу после дня рождения — у него никогда не было года с двумя зимами, но, пожалуй, бывало и похуже. Не самое паршивое начало двадцать второго года жизни, если подумать. Пальма первенства тут принадлежит его семнадцатилетию. Или восемнадцатилетию — Драко так и не решил, что было гаже: жизнь под одной крышей с Темным Лордом, терроризировавшим семью, или послевоенные слушания в Министерстве. Драко устраивается поудобнее, натягивая на ноги серый кашемировый плед. Светлая ткань резко контрастирует с темным бархатом дивана. На столике остывает мятный чай, который он заварил, чтобы успокоить нервы. Он называет эту комнату «гостиной», но на деле это просто угол для темно-синего дивана с изогнутыми ножками — той самой покупки, на которую ушла большая часть его первой зарплаты. Журнальный столик из красного дерева достался ему от начальника аукционного дома: Фумико сочла, что кожаная инкрустация слишком испорчена для продажи. Она была права, но Драко скрыл пятна от воды заклинанием, которому его научил один из реставраторов. В итоге, как ему кажется, его маленький уголок выглядит вполне уютно. Не Мэнор, конечно, но это его дом, и Драко доволен тем, что у него получилось. Конечно, спит он на футоне в спальне, а кухонной утвари едва хватает, чтобы сварить яйцо, но раз уж с диваном и столом вопрос решен, остальное приложится. В любом случае, он обычно ест на работе, засиживаясь допоздна над описаниями новых лотов. Драко работает в сиднейском филиале «Хобдейс» всего несколько месяцев, и он искренне рад этому месту. Когда закончилась стажировка, он пытался устроиться в Лондоне или хотя бы во Франции, но двери захлопывались, стоило упомянуть его фамилию. Пришлось прибегнуть к помощи Агамеды Уинтерборн — одной из немногих подруг матери, кто не возвращал письма Нарциссы невскрытыми во время судов. Агамеда связалась по камину с Фумико, замолвила словечко, и после быстрого, напряженного собеседования, которое Драко был уверен, что провалил, международной совой пришло предложение о должности младшего оценщика. Зарплата смехотворная, но Драко плевать. Это работа, причем в той сфере, которую он любит. Он был бы идиотом, если бы отказался. Пусть даже ради этого пришлось бросить одного заносчивого гриффиндорского придурка. Не то чтобы Драко готов в этом признаться — даже самому себе. О некоторых вещах лучше не думать, на некоторые — лучше не надеяться. Сборы из Уилтшира, из дома, где он родился, заняли на удивление мало времени. Отец все еще пребывал «за границей» на континенте — прозрачная ложь, которой мать прикрывала тот факт, что стоит Люциусу ступить на британскую землю, его тут же арестуют. Мать закрыла большую часть поместья после того, как авроры перерыли его вверх дном, забрав с собой частицы истории Малфоев — якобы в качестве улик, но Драко знает: это обычные военные трофеи. Половина конфискованного вовсе не была темной магией; он подозревает, что эти вещи осели в частных коллекциях, а не в стерильных хранилищах Министерства. Впрочем, может, оно и к лучшему. Куда больше фамильного серебра рассовали по карманам Пожиратели Смерти, пока хозяйничали в доме, и Драко знает: эхо их шагов в коридорах Мэнора все еще преследует мать, как бы она ни притворялась обратным. Теперь Нарцисса живет в Восточном крыле, а сам Драко счел, что дом слишком переполнен дурными воспоминаниями и назойливыми аврорами, чтобы пытаться строить там жизнь после войны. Он предпочитает любить прошлое на расстоянии. Здесь, в Сиднее, никто не знает его имени. Война в Англии — лишь далекая тень, скупая заметка в «Пророке», редкие шепотки тех, кто потерял какую-нибудь троюродную тетку. И все же Драко уверен, что Пожиратели наследили и здесь. Иногда он боится, что его уютная иллюзия побега рассыплется в прах, что от прошлого не уйти, как ни старайся. Но он гонит эти мысли прочь. Он приехал сюда, чтобы начать всё с чистого листа, и если ради этого нужно отрезать всё, что составляло его суть, — что ж, он принесет эту жертву. Так же, как делал это в последние месяцы в Англии, отказываясь от тайных надежд ради новой, свободной жизни. Мысли о Гарри Поттере, выгибающемся под его руками, предательски всплывают в памяти, как бы он ни пытался их подавить. И на этот раз Драко не сопротивляется. Эти воспоминания, решает он, можно оставить себе. Головокружительные, острые, сладкие воспоминания о том, как он трахал Поттера, не навредят ему на таком расстоянии. Драко позволяет себе мысленно вернуться назад: увидеть Поттера, раскинувшегося на том убогом покрывале на площади Гриммо, или прижатого к стене у паба в Иванов день. Их связь была шокирующе хорошей, часы в постели — незабываемыми, и Драко жалеет лишь о том, что это не могло длиться вечно. Но в конечном итоге они с Поттером хотели разного. «Если бы все сложилось, я бы, может, остался в Англии», — говорит он себе. Но знает, что это ложь. Ничего не могло сложиться у меченого Пожирателя и Спасителя магического мира. Друзей здесь у него пока нет. Панси и Блейз — за океаном: Панс с родней матери в Сан-Франциско, Блейз где-то на континенте — то ли в Италии, то ли в Хорватии. Время от времени Драко получает от них сов. Наверное, он догадывался, что после Хогвартса их пути разойдутся, но то, что война расколола их еще сильнее, невыносимо. Он надеется, что однажды они смогут исцелиться, склеить свои жизни и дружбу, но знает: как раньше уже не будет. И, честно говоря, не уверен, что хочет этого. Тот мальчишка, которым он был в школе — злой, высокомерный, вечно ищущий врагов, — совсем не тот мужчина, которым он хочет стать. Драко знает, что всегда будет колючим, знает, что ему трудно не смотреть на других свысока. Вбитый с детства образ мыслей так просто не вытравить. Но он старается. У него нормальные коллеги — пусть и старше его, — он завел шапочные знакомства в пабе на углу и с соседом, маглорожденным волшебником с ярко-синими волосами (отец бы от такого зрелища скончался на месте). А клубная жизнь здесь просто отличная. Он подцепил пару парней, пару раз случился грубый, быстрый секс, который оставил его вымотанным и удовлетворенным, пусть и не счастливым. Зато всё просто. Драко сейчас нужно, чтобы всё было просто. И все же это не то. Драко уехал из Англии до того, как успел выставить себя полным дураком, но он не может забыть, каков Поттер на ощупь. Как легко им было в постели и как до чертиков сложно — за её пределами. Иногда он просыпается посреди ночи или на рассвете и забывает, что не может просто позвонить Поттеру, не может вернуться к нему, когда вздумается, что теперь между ними десять тысяч миль. И хотя от подсчета этого расстояния внутри всё обрывается, Драко знает: так лучше. Он привыкнет. Должен привыкнуть. Выбора-то нет. Драко несет чашку к раковине и выливает остывший чай. Похоже, мята его нервам уже как мертвому припарка. Он просто выспится, и утром жизнь покажется сносной. Пришла новая партия древностей из Камбоджи, и Драко не терпится осмотреть артефакты до того, как они уйдут на аукцион. Он все еще учится, конечно, но его понимание искусства — и маггловского, и магического — растет как на дрожжах, как и профессиональная насмотренность. Благодаря эклектичной коллекции Малфоев и разнообразию стилей в Мэноре, у него неплохая база, но узнать предстоит еще массу всего. Он прибирается на кухне, хотя мыть особо нечего: блюдце с крошками от утреннего тоста да чашка с темным ободком от ассама, который он глушит литрами, чтобы побороть джетлаг и сезонный сдвиг. Ему всё еще в новинку самому накладывать очищающие чары, планировать еду, справляться с бытовыми мелочами. Он по привычке ждет, что из Англии аппарирует домовой эльф — Мимси или Эсси, — отчитает его и всё сделает сам. Драко уже испортил рубашку кривым Репаро, расколотил несколько чашек, слишком усердно их надраивая, и сжег не одну буханку хлеба, пытаясь совладать с тостером. Но это великолепно. Горелые тосты и походы в хозяйственный стоят этой свободы. Драко гасит свет на крошечной кухне и идет в спальню, когда камин вспыхивает. Он бросается к маленькой чугунной решетке, в панике думая, что что-то сломал. Но тут из зеленого пламени проступает бледное, утонченное лицо матери. Он опускается на корточки на коврике. — Мама? Ты почему не спишь в такой час? — Должно быть, что-то стряслось. Она никогда не нарушает расписание. Они созваниваются регулярно, но их время — вечер субботы по Сиднею. — Драко, ты хорошо выглядишь, — говорит голова Нарциссы в зеленых сполохах. Голос звучит резко и отрывисто сквозь треск помех, что не добавляет спокойствия. Губы матери поджаты, морщинки в уголках рта, с которыми она воюет последние пару лет, стали глубже. — И тебе доброго дня. Драко запоздало вспоминает о разнице во времени. В Лондоне сейчас, должно быть, час дня. — Добрый день, — отвечает он максимально вежливо, не разжимая напряженных плеч. — Все в порядке? — Не уверена. — Долгая пауза. Лицо матери сквозь пламя кажется непроницаемым маской. Она смотрит на него в упор. — Возможно, ты объяснишь мне, почему на семейном древе появилась новая ветвь, исходящая от тебя? Драко отшатывается в изумлении, не рассчитывает движение и заваливается на бок, ударяясь бедром о кирпичный выступ камина. Сдавив ругательство, он выпрямляется, потирая ушибленное место — синяк будет знатный. — Не понимаю, о чем ты, мама. — Он щурится в огонь. — Ты уверена, что это не магическая ошибка? Такое случается. Редко, но Драко читал об этом в книгах по древностям. Обычно это искажение чар из-за воздействия более сильной магии — или, что в наши дни бывает чаще, из-за маггловских микроволновок. — Нет, Драко, — ледяное спокойствие в ее голосе нервирует. — Это не ошибка. Или, если и ошибка, то его зовут Джеймс, и на гобелене он идет прямой линией от тебя. Драко впадает в ступор. Он пытается что-то сказать, но не может выдавить ни звука. Это последнее — нет, это за гранью всего, что он ожидал услышать холодным вторником перед сном. Слова просто исчезли. Нарцисса продолжает, сверля его взглядом, и как бы Драко ни хотел отвернуться, он не может. Мать всегда так на него действовала. — Я не вижу, кто второй родитель, поскольку брак не заключен — и над этим нам, кстати, придется поработать. Не знала, что ты теперь играешь за ту команду, но должна сказать: я в восторге, что у Малфоев есть потенциальный наследник. — Ее лицо чуть смягчается. — А теперь, может, скажешь, где ты прячешь их обоих? Ты поэтому сбежал в Сидней? Хотел всё сделать без меня? — В конце её голос срывается, она поджимает губы и отводит взгляд. — Ты же знаешь, я хочу только помочь. И тут Драко беспомощно взмахивает руками, пытаясь остановить поток материнских вопросов, перемежающихся домыслами, — хотя бы для того, чтобы отгородиться от накатывающей волны вины пополам с шоком. — Мама, не впадай в мелодраму. Всё совсем не так. Драко замолкает, глядя на неё и жалея, что не может сказать это лично. — Я не знал. Горло перехватывает спазм; он плотно прижимает ладони к бедрам, чувствуя кожей мягкий хлопок пижамных штанов. Должно быть, это ошибка, хочется верить ему, но внутри оседает тяжелый ком. Новый ребенок в семье Малфоев. Девять месяцев назад был только один человек, с которым он трахался. Драко обхватывает себя руками — ледяной озноб пробирает до костей, несмотря на жар от камина. — Я бы ни за что не стал скрывать от тебя нечто столь важное, — выдавливает он. — О, Драко. — Мать снова смотрит на него; он замечает, как она быстро смахивает слезу в уголке глаза, и ему хочется вздохнуть. Он ненавидит, когда она поддается эмоциям, а это случается все чаще после бегства отца. Ей пошло на пользу жить своим умом, но Драко знает, как это ее изматывает. Он чувствовал то же самое с тех пор, как Люциус сбежал, спасая свою шкуру. Нарцисса делает неровный вдох. — Это всё меняет, не так ли? Но я полагаю, ты догадываешься, кто это может быть? — В голосе звучит сдержанная надежда. Драко кусает губу. Мозг онемел. Джеймс. Этого не может быть. Ни единого шанса. Но Джеймс... Должно быть, это так. В конце концов, больше никого не было. Иронично: гребаный гриффиндорский ублюдок всегда считал, что Драко спит со всеми подряд, раз уж отсосал ему на первом свидании в туалете. Словно Драко какая-то дешевка. — Драко, ответь мне, пожалуйста. — Мать начинает терять терпение, и десять тысяч миль — слабая защита от ее гнева. — Ты знаешь или нет, кто мать и где ребенок? Крепко сжав переносицу и сглатывая горькую желчь, Драко говорит: — Мама, я думаю, второй отец… — Он осекается, пронзенный шоком. Известно, что волшебники могут беременеть, но это редкость. Обычно нужны зелья или чертовски сильный партнер-маг. Драко закрывает глаза. Проклинает себя за то, каким был идиотом. — Я думаю, это Гарри Поттер. — О, — тихо выдыхает Нарцисса. Тишина повисает между ними. Драко не может поднять глаза. Не может вынести жалости, которую наверняка увидит на ее лице. Гарри Джеймс Поттер. Конечно. Драко вдруг мутит, мир словно кренится набок. Он изо всех сил старается сохранять спокойствие, сидеть смирно и слушать мать, а не бежать с криком в коридор как безумный. У него может быть сын. С Поттером. Он выдыхает; реальность начинает доходить до сознания. У него действительно есть сын с Поттером. Ногти впиваются в колени; острая боль хоть немного заземляет. Он пытается дышать. Пытается не паниковать. — Поэтому ты уехал из Англии? — Мать не отступает перед неожиданным ответом. — Он потребовал, чтобы ты уехал? Он не имеет права, никакого права, что бы там люди ни подумали... — Нет, мама, — покорно отвечает Драко, жалея, что виски в шкафчике не ближе. Палочка под рукой, но он не хочет, чтобы мать услышала Акцио. Ему нужно выпить, и срочно. Ему только стукнуло двадцать два, он отец, и он узнал об этом только что. Драко пробирает дрожь. «Пока не подтверждено», — пытается убедить себя он. В конце концов, насколько точным может быть гобелен Малфоев? Подумаешь, он всего лишь хранит чертову родословную почти тысячу лет, пережив дюжину войн и бесчисленные семейные кризисы. Это слабая надежда, настолько призрачная, что Драко отбрасывает её почти сразу. По словам матери, ребенка зовут Джеймс. Может быть, если сосредоточиться на имени, удастся не потерять лицо. — Что ж, тебе, разумеется, придется вернуться. — Нарцисса делает паузу. — Он все еще здесь? Он уехал из Лондона? — Насколько мне известно, нет, — говорит Драко, и желудок делает кульбит. Мать права. Ему нужно возвращаться немедленно. Сообщить Фумико, собрать чемодан. Может, попросить Брайана, соседа, присмотреть за квартирой. Они пару раз пропустили по пинте в пабе на углу, и на прошлой неделе Драко помог ему затащить в квартиру здоровенный шкаф. Это должно чего-то стоить. — Мог бы и подготовить меня, — голос матери становится жалобным. — Я думала, что выжила из ума, когда зашла в библиотеку. Мне нужно было взять кое-какие бумаги отца для банка. Знаешь, просто пока он не вернется. «Если он вернется», — мрачно думает Драко. Что примерно так же вероятно, как воскрешение Волан-де-Морта, а то и меньше — Драко лично видел, как этот ублюдок сдох в конце Битвы за Хогвартс. Он вздрагивает и оставляет свои злые мысли при себе. Сейчас не время расстраивать мать еще больше. — Полагаю, это был шок, — выдавливает Драко. — Я и сам слышу об этом впервые. — Ты уверен, что это не ведьма? — Мать сверлит его взглядом. — Какая-нибудь вечеринка или что-то в этом роде? Это самый долгий разговор о его сексуальной жизни за всю историю, и Драко чувствует себя ужасно неловко. Было достаточно трудно признаться ей после войны, что женщины его не интересуют. Тот разговор был кошмарным. Этот, кажется, будет еще хуже. — Возможно, ты был пьян, — произносит она, нервно кусая губу. Драко медленно качает головой, почти жалея, что не может списать всё на пьяный перепихон с незнакомкой. — Нет, мама. Это может быть только Поттер. Повисает тишина. Затем мать говорит тихо, почти шепотом: — Я не знала, что вы с мистером Поттером были настолько… близки. Пламя потрескивает вокруг ее серебристых кудрей. Она не смотрит на Драко, и он знает, что она обижена, но не понимает, чего она от него ждет. Не то чтобы он кому-то рассказывал о них с Поттером. Даже Панси и Блейз не в курсе. Поттер хотел сохранить всё в тайне, и Драко поначалу согласился, упиваясь адреналином тайных встреч. Только в конце он понял, что так и останется грязным секретом Поттера — достаточно хорошим, чтобы трахаться в темноте, но не для того, чтобы выйти с ним в свет. — Ну, были, — Драко не может сдержать защитных ноток перед лицом материнского неодобрения. Нарцисса вздыхает. — Как долго это продолжалось? — Пару месяцев, — врет Драко. Он не может сказать ей, что это длилось больше года и что даже сейчас он не может выкинуть Поттера из головы. — Случайная связь. Я счел неуместным беспокоить тебя такими мелочами. Задумчивая складка на лбу матери говорит: она не поверила ни единому слову. — Понимаю. — Она колеблется, затем добавляет: — Что ж, у нас будет время обсудить всё подробно, когда ты приедешь. Я велю Эсси подготовить твою комнату. Как быстро ты сможешь достать портключ? — Постараюсь как можно скорее, — обещает Драко. — Думаю, у Фумико есть связи в британском консульстве, она сможет выбить мне очередь. — Проследи за этим. — Лицо Нарциссы удивительно смягчается. — Мы должны найти этого ребенка. Когда связь прерывается, Драко продолжает пялиться в пустой камин. Ноги онемели, в голове пустота. Он понятия не имеет, что думать и что чувствовать. Надо связаться с Поттером — это единственное, что он знает точно. Счет за международный камин придет астрономический, но плевать. Проблема в другом: они расстались, мягко говоря, не друзьями. Поттер злился. Не понимал, что Драко просто пытался решить их проблему единственным доступным способом. Он уехал в Сидней не потому, что хотел сбежать, а потому, что не знал, как иначе разорвать этот узел: разум тянул в одну сторону, а сердце (и член, если уж честно) — обратно в постель Поттера. Уйти было чертовски трудно, и Драко до сих пор кажется, что он оставил там часть себя. Оказалось, он оставил там куда более осязаемую часть себя, чем думал. Половину хромосомного набора, если быть точным. Мог ли Поттер знать и скрыть это? Драко трет лицо, чувствуя внезапную усталость. Очевидно, он знал, раз выносил ребенка, но знал ли он о беременности, когда Драко уезжал? Позволил ли Драко уйти, ничего не сказав? Драко не верится, что Поттер способен на такое. Но после сегодняшнего вечера он уже ни в чем не уверен. В конце концов, на гобелене его матери появился ребенок, названный в честь отца Поттера, и всё это слишком, блять, сложно, чтобы описать словами. С тяжелым вздохом Драко поднимается на ноги и идет к шкафчику в углу. Чтобы вызвать Поттера по камину, понадобится храбрость. И если она найдется на дне стакана с виски — кому какая разница? Рука почти не дрожит, когда он тянется за бутылкой.

***

Когда Гарри просыпается, свет за окном меняется: он стал теплее, исчезла серая влажная хмарь. Дождь кончился, по крайней мере пока. Гарри лежит в своей постели и, честно говоря, понятия не имеет, как добрался сюда из библиотеки. Он смутно, словно сквозь сон, помнит, как Рон растормошил его и помог подняться с дивана. Мгновение он лежит под одеялом, наслаждаясь мягкостью матраса, и выдыхает; теплое спокойствие накрывает его с головой. Он не то чтобы выспался, но песок в глазах исчез, а мысли стали яснее, чем утром. Гарри ворочается, утыкаясь лицом в хрустящую наволочку. Пахнет лавандой — Кикимер добавляет её при стирке, чтобы помочь Гарри уснуть. Раньше не помогало. Гарри моргает и потягивается. Тело ломит. Ладонь привычно ложится на живот, пальцы скользят под резинку штанов. На миг мелькает мысль подрочить, но целители строго-настрого запретили любые нагрузки и секс, пока шов не заживет, а мышцы не срастутся. С сожалением вздохнув, Гарри убирает руку, напоследок проведя пальцами по повязке. «Отпадет сама, когда придет время», — сказали они. Гарри морщится от вспышки боли, прострелившей кожу при нажатии. В доме тихо. Гарри не уверен, что ему это нравится; он тут же напрягается, прислушиваясь к плачу Джейми. Тишина. Гарри рывком садится, захлестнутый тревогой. Спускает ноги с кровати, встает, хватаясь за тумбочку, когда мир слегка кренится. — Соберись, Поттер, — бормочет он. В углу комнаты стоит зеркало. Его отражение в посеребренном стекле — бледное пятно с темным гнездом на голове. Он берет очки с тумбочки (кто-то заботливо сложил их — Рон или Гермиона, наверное) и надевает. Вид тот еще: темные круги под глазами проступают во всей красе. Но времени на это нет. Он выуживает тонкую хлопковую толстовку из кучи тряпья, растущей на стуле. Обычно Кикимер уже унес бы всё в стирку, но эльф измотан не меньше Гарри. Нравится это Гарри или нет, но Кикимер стареет. Честно говоря, Гарри не знает, что делать с престарелым домовиком. Тот всё намекает, что однажды Гарри повесит его голову в ряд с предками, но Гарри скорее проклянет себя, чем позволит сыну расти в доме с таким декором. Кикимер дулся несколько дней, когда они с Роном завернули высушенные головы в тряпки и спрятали в глубине чердака. Гарри не нравится сама мысль, что они всё еще в доме, но Кикимер наверняка поднял бы бунт, предложи Гарри вынести их вон. Гарри вздыхает и натягивает толстовку. Ему не холодно, но он знает, что может замерзнуть позже, а возвращаться наверх не захочется. Иногда он так устает, что дом кажется огромным и давящим, и он думает: может, это перебор для них двоих с Джейми? Может, стоит послушать Рона, закрыть дом и снять квартирку поменьше у Косого переулка? Только вот Гарри не может. Этот дом — память о Сириусе, об Ордене, обо всех, кого он любил и потерял. Рон считает это нездоровым, но Гарри не хочет обрывать эту связь. Слегка прихрамывая, он выходит в коридор и спускается по лестнице. Теплый солнечный свет льется сквозь окно на площадке, пятная потертую ковровую дорожку и руку Гарри, скользящую по перилам. Едва он спускается в холл, как слышит смех из библиотеки. Молли. Гарри выдыхает. Джейми с ней. Молли поднимает голову, когда Гарри входит. Джейми у нее на руках; он не спит, машет ручками, сжимая кулачки в воздухе. — Проснулся, милый? Надеюсь, мы тебя не разбудили? — Нет, — Гарри зевает, потягиваясь. — Спасибо, что дали поспать. Мне это было нужно. — Он оглядывает пустую библиотеку. — А где остальные? — Гермионе пришлось отлучиться в Министерство по делам. — Молли двигается, освобождая место на диване. Гарри садится и забирает Джейми. Сын устраивается на сгибе локтя, глядя на него снизу вверх глубокими серо-голубыми глазами. В уголке рта надувается пузырь и лопается, стоило Гарри потянуться, чтобы его вытереть. — Артур и Рон пошли на рынок, купить кое-что к ужину. Или, скорее, к позднему обеду. Я подумала, надо тебя покормить, пока мы не ушли. — И Кикимер не ворчал? — Гарри поправляет комбинезон Джейми, чтобы тот не перекручивался. Сын выпихивает ножку из-под одеяла и недовольно хмурится. Гарри слегка покачивает его, но по сердитому сопению понимает: он что-то делает не так. Молли закатывает глаза. — Грозился не пустить меня на кухню, старый ворчун. — Уголок её губ дергается в улыбке. — Впрочем, я его понимаю. Сама терпеть не могу делить плиту в Норе. Гарри слабо улыбается. — Ты не обязана готовить, знаешь. — Тебе нужно есть, — парирует Молли. — А мне не в тягость. Хоть чем-то руки занять, а то ни Рон, ни Артур не горят желанием возвращаться к работе. — Она внимательно смотрит на Гарри. — Мы все за тебя волнуемся, милый. Рон хочет остаться на ночь. На мгновение Гарри хочет отказаться. Он знает, что Рон предпочел бы быть с Гермионой. Но мысль о том, чтобы снова остаться одному в огромном доме, наедине с бессонницей, невыносима. Он проглатывает гордость и кивает. — Я не против. — Чудесно! — сияет Молли. — Я думала запечь курицу. Ты всегда её любил. И Гарри правда любил. Именно её он просит каждый раз, когда Молли готовит ужин на его день рождения. Он накрывает её ладонь своей и слегка сжимает. — Звучит идеально. Пальцы Молли обхватывают его ладонь — теплые, мягкие и пухлые. Она долго изучает лицо Гарри, затем поглаживает большим пальцем тыльную сторону его руки. — Если кто и может справиться с этим в одиночку, Гарри, так это ты. Но я надеюсь, ты помнишь: мы рядом. Все мы. — Ее взгляд скользит к Джейми, который пытается ухватить край одеяла. Гарри убирает руку и отодвигает край подальше от сына. — Этот кроха тоже один из нас. Ты же знаешь. — Знаю. — Гарри поднимает на нее взгляд. — Я справлюсь. — Конечно, справишься. — Молли касается его плеча. — Ты будешь замечательным отцом. Гарри в этом не так уверен, особенно когда Джейми снова начинает хныкать, морща личико. Гарри встает и начинает покачиваться, пытаясь предотвратить полноценную истерику. Он чувствует, что сейчас просто не вынесет детского крика. Со стороны камина раздается звонкий сигнал. — Молли, не могла бы ты… — начинает Гарри, но она уже у очага, поворачивает старый вентиль, открывая доступ. — Поттер! Гарри замирает. Этот знакомый, резкий аристократический голос заставляет сердце бешено колотиться, а горло — сжаться. Он инстинктивно прижимает Джейми к груди, и от резкого движения малыш напрягается и издает пронзительный вопль — как раз в тот миг, когда зеленое пламя проясняется, и в огне возникает лицо Малфоя. Долгую минуту никто не произносит ни слова. Молли оглядывается на Гарри: лицо осунулось, глаза сощурены. Она отступает от очага. — Вам двоим давно пора поговорить, — произносит она достаточно громко, чтобы Малфой услышал. — Давай сюда малыша. Личико Джейми покраснело, глазки крепко зажмурены. Молли забирает его у Гарри, который отпускает сына с неохотой. Малфой наблюдает за ними из огня, и Гарри гадает: сколько он видит? Сколько он знает? — Ну же, — подталкивает его Молли. — Поговорите. Вам обоим это нужно. Гарри подходит медленно, чувствуя, как внутри разливается липкий ужас. В свете пламени лицо Малфоя кажется напряженным. Злым. Гарри опускается на колени у решетки и выдавливает хриплое: — Привет. Он слышит, как Молли выходит из библиотеки; плач Джейми затихает в коридоре. Губы Малфоя сжимаются в тонкую линию. — Мать связывалась со мной час назад. Он смотрит на Гарри, и того буквально поражает, как сильно осунулся Малфой, какой болезненно бледной кажется его кожа в зеленоватых отсветах камина. Он выглядит совершенно разбитым. Словно это состояние давно стало для него привычным. И какая-то эгоистичная, злая часть Гарри отчаянно надеется, что так оно и есть: пусть ему тоже будет плохо в его Сиднее. Малфой тяжело сглатывает и отводит взгляд: — Похоже, на копии семейного гобелена в библиотеке Мэнора на этой неделе появилась новая ветвь. — О, — только и говорит Гарри. Он садится перед камином, скрестив ноги. Мгновение молчит, потом вздыхает: — Я не знал, что есть еще один гобелен. Он и сам удивился, обнаружив имя Джейми на древе Блэков в коридоре второго этажа. И, откровенно говоря, даже испытал гордость, хотя его слегка задело, что его собственного имени там не оказалось. Просто серебряная нить, тянущаяся от листка Малфоя к новому, едва развернувшемуся бутону с именем «Джеймс», слабо мерцающим на плотной ткани. Ни фамилии, ни второго имени. Гермиона сказала, что это, вероятно, потому, что Джейми не прошел обряд наречения; у чистокровных свои заморочки с правилами, и имена могут меняться. Гарри не особо вникал, если честно. Он был так измотан, что всё влетало в одно ухо и вылетало из другого. Малфой продолжает смотреть на него в упор, и Гарри не находит слов. «Сюрприз, ты папа» звучит как-то неуместно. Поэтому он просто вздыхает, отводит взгляд и кусает губу. — Значит, это правда, — тихо говорит Малфой. — У тебя ребенок. Гарри ковыряет ногтем пятно на колене спортивных штанов. Знать бы еще, что это за пятно. — Не знал, что волшебники могут… — Он пожимает плечами и поднимает глаза на Малфоя. — Ну, ты понял. — Сами залетать? — сухо уточняет Малфой. Гарри удивляет этот сленг — такое ожидаешь услышать от Рона, но не от Малфоя с его интонациями лондонского денди. Это на него не похоже. Впрочем, насколько хорошо Гарри вообще его знает? Малфой вздыхает, поджимает губы, избегая взгляда Гарри. — Ну, бывает. — Ты знал? — Горло саднит. Желудок скручивает так, что Гарри с трудом сдерживает рвоту. — Я имею в виду, знал, что такое вообще возможно? Малфой отвечает не сразу. Кивает. — Редкость, но случается. — И бросает на Гарри ровный взгляд. — И, разумеется, если уж с кем-то это и должно было случиться, то именно с тобой. Гарри хочет защититься, но не знает как. Вместо этого он трет затылок, стараясь не пялиться, хотя отчаянно хочет снова изучить черты лица Малфоя, врезать в память острый угол челюсти, мягкий завиток светлых волос у щеки. Они не виделись несколько месяцев, но этот придурок не выходил из снов Гарри с той самой ночи, как ушел. Гарри стоит огромных усилий не протянуть руку, не коснуться пальцами изгиба его шеи. Вместо этого он говорит: — Он твой, знаешь. Малфой делает судорожный вдох и отворачивается, пряча лицо в глубине зеленого пламени. — Его зовут Джеймс. — Гарри мешкает. — Джейми. Повисает тишина, звенящая и натянутая, как струна. Гарри видит, как эмоции искажают лицо Малфоя, но не может их прочесть. Видит только, как ходят желваки и как зубы впиваются в полную нижнюю губу. Гарри плотнее запахивает толстовку, комкая пальцами серый хлопок. Зубчики молнии впиваются в кожу. Он знал, что будет тяжело. Поэтому и надеялся избежать этого разговора. Глупо, конечно, но в последнее время он вообще плохо соображает. Слишком уж, блять, больно было, когда Малфой его бросил. — Ты законченная мразь, — зло и резко шепчет Малфой. От его взгляда хочется отшатнуться, спрятаться от жара камина. — Я имел полное право знать. От тебя, а не от матери. Его голос внезапно срывается. Малфой поджимает губы и отводит глаза. — Когда, черт возьми, ты собирался мне сказать? Гарри нечего ответить. Он знает, что облажался. Знает, что должен был позвонить Малфою месяцы назад, сказать, что они станут отцами. Он просто слишком боялся. Боялся снова открыться, позволить Малфою уйти — теперь уже не только от него, но и от их сына. Малфой ругается себе под нос. Когда он снова смотрит на Гарри, его глаза в мерцающем свете кажутся горячими и яркими. Он подносит ко рту стакан — очертания стекла размыты огнем. — Я буду завтра, — говорит он хрипло. — Как только достану международный портключ. И если твои чары меня не впустят, Поттер, я вынесу гребаную дверь в твой сраный дом. Я ясно выразился? — Будет открыто, — кивает Гарри. Он не говорит, что никогда и не закрывал доступ, ни разу не заблокировал камин для Малфоя с того самого дня, как он ушел. Глупо и сентиментально, но какая-то часть его души отчаянно хотела оставить эту дверь открытой. Хотела верить, что однажды ночью Малфой шагнет из пламени, придет к Гарри в спальню и обнимет его огромный живот. Кажется, гнев немного отпускает Малфоя. Он выглядит усталым, бледным и странно печальным. — Ты должен был мне сказать, — тихо произносит он. — Я знаю, — слова застревают комом в горле. Как объяснить, что он думал об этом постоянно? Что пытался найти его, как только узнал — поднял все связи в Аврорате, выяснил адрес той крошечной квартирки на Оксфорд-стрит? Но Гарри так и не смог заставить себя связаться с ним по камину. Или отправить сову. Он слишком боялся. Был уверен, что Малфой снова его оттолкнет — без объяснений, просто так. Это было идиотское решение, отчаянно прикрытое заботой о благе Джейми. Но Гарри знал правду: он спасал себя. Свое сердце. Чтобы оно не разбилось окончательно. От этой мысли ему тошно. Малфой смотрит на него, и Гарри хочется увидеть во взгляде тоску, но это смешно. Уезжая в Сидней, Малфой ясно дал понять: они были просто хорошим трахом. Как раз тогда, когда Гарри собирался пригласить его на свидание. Сделать их отношения публичными. Реальными. Он хотел привести Малфоя в Нору, признаться Рону и Гермионе, что они спят вместе и что Гарри хочет продолжать. Хочет быть с ним. Но Малфой сбежал раньше, и, может, оно и к лучшему. Гарри не хочет, чтобы Малфой знал, как сильно он ему дорог, как сильно Гарри хотел, чтобы он остался. Гарри не может позволить себе быть таким уязвимым. Не с Малфоем. Ни с кем. Пальцы теребят край футболки. — Я бы хотел, чтобы ты его увидел, — говорит Гарри наконец. — Джейми. Нашего сына, хочет добавить он, но слова не идут с языка. Малфой просто кивает. — Завтра, — бросает он. Лицо в огне становится непроницаемым. Он снова делает глоток из стакана. Гарри кажется, что рука Малфоя дрожит, но, может, это просто рябь от жара. Малфой выдыхает, избегая встречаться с Гарри глазами. — Буду к обеду. Связь обрывается; лицо Малфоя исчезает. Пламя снова становится обычным, оранжевым, оседая на углях. Гарри подается вперед, упираясь лбом в шершавые кирпичи камина, сгорбившись на полу. Глаза жжет; он моргает, пытаясь сдержать слезы. Ресницы намокают, но он не плачет. Гарри пытается дышать, пытается проглотить ком в горле. Он не хочет этого, не хочет снова видеть Малфоя… и в то же время что-то глубоко внутри трепещет от надежды. Гарри ненавидит эту часть себя. Ненавидит, что готов так подставиться, ненавидит, что ему необходимо видеть Малфоя, что он хочет, чтобы тот взял на руки их сына. Рядом возникает Кикимер; длинные костлявые пальцы ложатся на спину Гарри. — Хозяин Гарри устал, — почти нежно бормочет эльф. — И голоден. Гарри кивает. Так и есть. Он делает рваный вдох, выпрямляется, запихивая тоску поглубже, поправляет очки и надавливает ладонями на ноющие глаза. Выдыхает, чувствуя успокаивающее поглаживание по спине. Они прошли долгий путь, он и Кикимер. Отчасти благодаря Джейми. Кикимер был в восторге, узнав о беременности; эта новость словно вдохнула в старого ворчуна новую жизнь. Он заботился о Гарри месяцами и с Джейми справляется отлично. Лучше, чем Гарри, — и это немного задевает, если позволить себе об этом думать. Вместо этого он слабо улыбается эльфу: — Спасибо. Кикимер смотрит на него. — Еда сейчас. А потом Кикимер начнет готовить дом к приезду хозяина Малфоя. Гарри даже не спрашивает, подслушивал ли эльф из тени. Это теперь данность: Кикимер всегда всё знает. И Гарри старается не думать о том, что эльф, похоже, любит Малфоя больше, чем его. Малфой — Блэк по матери, так что это логично. А Гарри — просто узурпатор, которого Кикимер научился терпеть. И, может, даже немного любить. Хотя Гарри подозревает, что Кикимер просто счастлив, что Гарри родил ему внука Блэков. От этого странного осознания в животе Гарри становится тепло. Раньше он об этом не задумывался, но, выходит, Андромеда — двоюродная бабушка Джейми. А Тедди, получается, не только крестник Гарри, но и… кто? Троюродный брат Джейми? Гарри путается в степенях родства, но знает одно: связь есть. И она его радует. Радует, что это еще крепче привязывает его к Тедди и Энди. Они и так семья — по выбору и по крови, и Гарри с удивлением находит в этом утешение. Он с трудом поднимается; Кикимер придерживает его за локоть. — Я бы съел сэндвич с беконом, — говорит он, прижимая ладонь к ноющей пояснице. Уши Кикимера одобрительно подрагивают. — И у Кикимера есть любимый виноград хозяина Гарри. — Эльф шлепает босыми ногами к выходу; древнее кухонное полотенце болтается на его тощем заду. У двери он замирает и оглядывается: — И, возможно, немного пирога с патокой. Гарри не может устоять. Желудок урчит; он голоднее, чем думал. — Совсем чуть-чуть, — соглашается он, глядя на свой обвисший живот. Интересно, что скажет Малфой? Гарри так чертовски гордился своим телом, подсушенным и мускулистым после тренировок в Аврорате и ежедневных пробежек по Ислингтону. С бегом покончено уже несколько месяцев, и Гарри скучает по приливу эндорфинов, по ощущению твердого асфальта под кроссовками. Он вздыхает. Скоро, обещает он себе с легкой тоской. Если он когда-нибудь снова сможет проспать ночь целиком. Он идет за Кикимером, оглядываясь на темный камин в библиотеке. «Завтра», — думает он, и по спине пробегает легкая дрожь. Завтра вернется Малфой. Честно говоря, Гарри не уверен, что готов к этому.

***

Когда на следующий день, около полудня по Лондону, Драко шагает из камина на площади Гриммо, он застывает в изумлении. Меньше всего он ожидает увидеть здесь свою мать, чинно восседающую на том самом широком кожаном диване, на котором он однажды так хорошо оттрахал Поттера. Тот вечер впечатался в память, несмотря на литры выпитого алкоголя. Стояла ранняя осень, лил дождь, была глубокая ночь. Поттер вызвал его по камину, и когда Драко пришел, тот уже прикончил половину бутылки огневиски. Драко до сих пор помнит вкус «Огдена» на языке — резкий, обжигающий. Он невольно оглядывается: комната, в прошлом сентябре казавшаяся уютной и полутемной, сейчас залита светом. Окна распахнуты, впуская воздух конца июня; легкий ветерок шевелит волосы матери. В ту ночь окна были темными, по стеклам змеились струи холодного дождя, отражая золотистый свет ламп. Драко помнит всё: фактуру кожи под ладонями, то, как подушки проминались под коленями, шелест шин по мокрому асфальту за окном, дрожание свечей в бра... и вид задницы Поттера перед собой, когда он входил глубже. Мерлин, это было медленно, грязно и охренительно хорошо. «Может, в ту ночь всё и случилось», — думает Драко. В животе сворачивается горячий, трепещущий узел. Чтобы скрыть волнение, он произносит: — Я-то гадал, почему ты не встречаешь меня в Мэноре. — Драко. — Мать смотрит на него сияющими глазами; голос у нее мягкий, благоговейный. Она баюкает на руках крошечный сверток — из-под желтой вязаной шапочки едва виден пушок темных волос. Лицо Нарциссы буквально светится от счастья. — Подойди, познакомься со своим сыном. Мир вокруг Драко замирает. Он запомнит этот миг навсегда: запах сирени и роз, влетающий в окно вместе с птичьими трелями. Пылинки, танцующие в солнечном луче. Скрип кожи, когда мать наклоняется, показывая ему крошечный комочек, завернутый в вязаное кремовое одеяло — слишком грубое и простецкое, явно подарок Уизли. И всё же это самая красивая вещь, которую он когда-либо видел. Потому что в нее завернут его сын. Его сын. Драко всё еще не может поверить, но знает: это правда. Он подходит ближе, едва дыша, боясь разочароваться. Плотное тельце в руках матери шевелится, сопит, делает глубокий вдох; крошечные ручки высвобождаются из одеяла. Малыш зевает во весь рот, смешно морща нос-пуговку. Медленно открываются большие серые глаза, подернутые младенческой мутью, и Драко понимает, что смотрит в собственное отражение. У него перехватывает дыхание. Он тонет в этом моменте, смутно отмечая детали: крошечные пальчики, хватающие воздух, идеальный изгиб розовых губ, пухлые щеки и нахмуренные, уже сейчас упрямые бровки. «Боже, — думает Драко. — Я тоже сделал этого ребенка». Звякает фарфор. Драко поднимает глаза и видит Молли Уизли, которая ставит чашку чая на столик. Помада у нее съелась, а на лице играет осторожная, понимающая улыбка. — Кто-то проголодался, — говорит миссис Уизли, кивая на ребенка. Драко снова опускает взгляд на сына. Нарцисса всё еще смотрит на внука как завороженная — и Драко ее не винит. — Джейми обычно ест в это время. Кикимер вот-вот принесет обед. — Она присаживается на край кресла. — Красавец, правда? В ее голосе звучит гордость — словно она лично приложила руку к созданию этого крошечного, чарующего существа: — Никогда не видела ребенка красивее. Даже наша Мари-Виктуар, хотя сейчас она просто куколка. Не говорите Флёр, но она родилась немного помятой. Драко плевать на уизлевских детей. Он не может оторвать глаз от сына, даже когда в комнату семенит старый домовик (Мерлин, Кикимер такой древний, удивительно, что он еще ходит) с бутылочкой, завернутой в хлопковую салфетку. — Почему бы тебе не покормить его? — предлагает Нарцисса, глядя на Драко. Тот в панике хмурится. — Я не могу, — говорит он. Ребенок кажется слишком хрупким. — А вдруг я его уроню? Мать улыбается. — Не уронишь. — Она касается его руки. — Помню, твой отец был в таком же ужасе, когда впервые брал тебя на руки. Давай, дорогой. Тебе всё равно придется учиться. — Она смотрит на миссис Уизли. — Хорошо хоть не грудное вскармливание. Честно говоря, Люциус заставлял меня вставать в три часа ночи каждый раз, когда Драко плакал… — Она качает головой, и миссис Уизли смеется. — Бывали моменты, когда я подумывала придушить его подушкой, пока он спал. Люциуса, я имею в виду, не Драко. — Она оценивающе смотрит на сына. — Хотя, когда Драко был подростком, у меня тоже возникало такое желание. Она тепло улыбается ему, и Драко закатывает глаза. — Артур был точно таким же, — подхватывает миссис Уизли. — Пока не родились близнецы и я не заставила его кормить одного из бутылочки. Я просто не могла держать двоих одновременно, тем более Джордж кусался. Но когда я впервые сцедила молоко для Билла, думала, бедный Артур хлопнется в обморок. Сделав судорожный вдох, Драко наклоняется и целует мать в щеку. Она пахнет духами из его детства — легкими, пудровыми, цветочными. Отец привозил их из крошечного бутика в магическом квартале Парижа. Драко складывает руки жесткой «колыбелькой», позволяя Нарциссе передать ему теплый, почти невесомый сверток — своего сына! — а затем бочком перебирается к соседнему креслу и садится. Ребенок такой крошечный, почти ничего не весит, и Драко накрывает острая волна изумления: как что-то столь малое может значить так много? У локтя возникает Кикимер и торжественно вручает теплую бутылочку. — Хозяину Драко хорошо вернуться домой, — скрипит эльф, протягивая длинные кривые пальцы, чтобы поправить шапочку на лбу младенца. — Хозяину Джеймсу нужны оба отца. Драко не знает, что ответить. Он крутит бутылочку в пальцах, глядя на мать. — И как мне это делать? — В голосе слышится паника. — Сначала проверь на запястье, — подсказывает мать. Миссис Уизли показывает жестом. — Нельзя обжечь мальчика. Драко трясет бутылочку над внутренней стороной запястья. Капля падает на кожу. — Вроде не горячо, — говорит он. Мать кивает. — Попробуй дать соску, — командует миссис Уизли. — Иногда он капризничает в начале. «Отлично, — думает Драко. — Сейчас я стану тем, кто доведет сына до истерики». Но стоит коснуться соской губ, как малыш начинает жадно чмокать и через пару попыток уверенно присасывается. — Следи за наклоном, — говорит мать, беря свою чашку чая. Драко вспоминает, как в детстве кормил козлят в Мэноре: нельзя задирать бутылку слишком высоко, чтобы они не наглотались воздуха. Его сын — Джеймс, напоминает себе Драко — трудится над соской с завидным усердием. Маленькие ручки упираются в бутылочку, ножки пинают одеяло. Шапочка всё-таки сползает, несмотря на старания Кикимера. Волосы у Джеймса густые, как у Поттера, — ни намека на малфоевский блонд, сплошная чернь. А вот разрез глаз знаком Драко по его собственным детским колдографиям. Хотя подбородок у Джеймса, пожалуй, не малфоевский, даже с поправкой на младенческую пухлость. «Наверное, челюсть второго папаши», — думает Драко, разглядывая сына, и невольно ищет в нем черты Поттера. Уши точно поттеровские, решает он, проводя большим пальцем по нежному завитку ушной раковины. Подняв наконец взгляд, Драко понимает, что уже давно не замечает ничего вокруг. Мать смотрит на него с нежностью, какой он не видел с довоенных времен — может, с тех самых пор, как отца посадили в Азкабан после пятого курса. Даже миссис Уизли выглядит так, словно вот-вот засюсюкает, хотя Драко подозревал, что после вчерашнего разговора с Поттером она его ненавидит. Кстати, о Поттере. Драко не спрашивает, где он. Честно говоря, он благодарен придурку за то, что тот дал ему время побыть с сыном наедине. С их сыном. От этой мысли у Драко снова все переворачивается внутри. — Дорога была тяжелой? — спрашивает мать, сложив руки на коленях. — Знаю, ты ненавидишь международные камины. — Терпимо. — Драко завороженно следит за завитками волос Джеймса. — Знакомая Фумико достала мне внеочередной портключ, они переносятся мягче. — Он бросает быстрый взгляд на мать. — Пришлось сказать, что ты больна, на случай если Фумико проболтается. — Ложь во спасение, но Драко рассудил, что так будет лучше для всех. Мать кивает, как он и ожидал. — Разумно. — Она колеблется, а затем добавляет чуть прохладнее: — И когда они ждут тебя обратно? — Она делает глоток чая, не глядя на сына. Уголки губ миссис Уизли опускаются, она отводит взгляд и начинает нервно теребить руки. Честно говоря, Драко не понимает, чего она от него ждет. У него работа, ради Мерлина. Он не может просто взять и перечеркнуть свою жизнь. Но потом он снова смотрит на сына, который начинает возиться у него на руках. Как можно оставить этого мальчика? Десять минут — и Драко уже пропал, влюбился без памяти. Его разрывает на части. Он не ненавидит свою квартиру в Сиднее или работу. Он начал там обживаться. Почувствовал, что это место может стать домом. Однажды. Драко вздыхает. — Думаю, до конца выходных. — Он следит за Джеймсом, проверяя, сколько осталось в бутылочке. Малыш совсем крохотный, много ему не надо. — Но я могу задержаться, конечно, если ситуация того потребует. — Я бы сказала, она того требует, — в голосе миссис Уизли звучит сталь. Драко её побаивается. В конце концов, она уложила его тетку Беллу. Не то чтобы Драко её винил — тетка была ужасной женщиной, чье сердце искорежила и отравила риторика Темного Лорда. — Если ситуация потребует чего? В дверях появляется облако спутанных черных кудрей, и сердце Драко ухает в пятки, а в паху шевелится предательски знакомое желание. Блять. Поттер выглядит одновременно ужасно и потрясающе, и Драко ненавидит его за это. На потертой оранжевой футболке какие-то подозрительные пятна, но глаза за круглыми очками зеленее, чем Драко помнит. Футболка висит мешком, но видно, что Поттер раздался вширь, хотя в этих кошмарных трениках трудно сказать наверняка. Он босой, плечи широкие, и, честно говоря, Драко отсосал бы ему прямо здесь, если бы Поттер позволил. Впрочем, он уже делал это. Много раз. Но никогда — при зрителях и с собственным сыном на руках. — Привет, Поттер, — говорит Драко, когда молчание в комнате становится невыносимым. Джеймс пользуется моментом, чтобы оторваться от бутылочки, выгнуть спинку и снова брыкнуть ножкой. — Нужно, чтобы он срыгнул, дорогой, — подсказывает Нарцисса, похлопывая себя по плечу. — Только нежно. Придерживай головку и гладь спинку круговыми движениями. Не хватало еще, чтобы у него начались колики. — Боже, нет, — бормочет Поттер и падает на пуф рядом с миссис Уизли. Он не смотрит на Драко, но и не отворачивается — Драко чувствует, как тот сверлит его взглядом. Кикимер подает Драко салфетку, чтобы набросить на плечо, и забирает почти пустую бутылочку. Затем тщательно заносит цифры в ярко-синюю книгу на столике. — Хозяин Джеймс выпил шестьдесят пять миллилитров, хозяин Гарри, — сообщает он с явным удовольствием. Поттер моргает, слегка хмурясь, пока Драко осторожно прижимает Джеймса к плечу, поддерживая ладонью крошечную спину. — Отлично, Кикимер. — Поттер бросает на Драко взгляд — немного исподлобья. — Выходит, ты заклинатель младенцев, Малфой. Он еще ни у кого столько не ел. Поттер не выглядит счастливым, но Драко плевать. Он горд, что сын ест у него из рук. Он украдкой утыкается носом в щеку Джеймса, вдыхая этот младенческий запах — смесь абрикосов и скисшего молока. Внезапно всё встает на свои места. Словно он всегда был здесь, всегда хотел сына, всегда видел свою семью рядом с семьей Поттера на диване на площади Гриммо. Он бы ущипнул себя, но руки заняты ребенком. Драко встает и подходит к окну, глядя в сад. На него нисходит странный покой, пугающе знакомое тепло разливается по телу. Он на всё пойдет ради этого мальчика. Драко знает это — без тени сомнения. Драко отворачивается от окна, прижимаясь щекой к вязаной шапочке сына. — Ты растешь, да? — шепчет он прямо Джеймсу, слегка покачивая его и поглаживая между лопаток, второй рукой придерживая неуверенную головку. Наконец Джеймс срыгивает на салфетку. Поттер хмурится, лениво почесывая живот, и наблюдает за ними. — Давайте я заберу его на дневной сон? — предлагает миссис Уизли, поднимаясь. — А вы двое пока поговорите. — Вид у неё многозначительный. Она переводит взгляд с Драко на Поттера, а тот хмурится в ответ, как надутый придурок. И тут Драко с запозданием понимает: Поттер родил меньше недели назад. Внутри всё сжимается. Он даже не смеет спросить, как всё прошло и как это вообще работает у мужчин. Драко думает, что должен был быть рядом, но он ведь понятия не имел. Он бы ни за что не уехал, если бы знал. Или уехал бы? Мать разглаживает мантию и тоже встает. — Отличная идея. Я пойду с вами, Молли, обсудим крестины. Перехватив взгляд Поттера, Драко с облегчением видит, что тот напуган этим «заговором матерей» не меньше его самого. Миссис Уизли осторожно забирает ребенка. Драко не готов отдать Джеймса, но понимает: с Поттером поговорить придется. Он целует сына в щеку. — Возвращайся скорее, малыш, — шепчет он, выпуская его из рук. И тут же начинает скучать по этому теплу; ему хочется выхватить сына обратно и держать, пока хватит сил. Поттер провожает взглядом женщин с ребенком. На лице написано, что он с радостью сбежал бы следом. Драко возвращается к дивану и садится. Колени Поттера, который так и остался на пуфе, всего в паре дюймов от его собственных. Повисает тишина. Драко сцепляет руки в замок, уронив их между бедер, и разглядывает пальцы. Он не знает, что сказать. Как начать этот разговор. Сердце колотится так, что, кажется, Поттер может услышать. — Ну и как Сидней? — наконец выдавливает Поттер. Драко поднимает глаза. На лице Поттера странное выражение — он словно злится, и это приводит Драко в бешенство. У Поттера нет права злиться. В конце концов, не Драко скрыл гребаную беременность. — Холодно, — бросает он, не заботясь о тоне. Поттер это заслужил. И большее заслужил. Драко делает глубокий вдох, решая бить наотмашь. Поттер гриффиндорец, справится. Нечего ходить вокруг да около. — Почему ты вычеркнул меня из этого? — Драко обводит рукой комнату, пытаясь охватить этот маленький мирок Гриммо, ребенка, всё, что случилось после его отъезда. — Вычеркнул? — У Поттера ходят желваки. Он отводит взгляд. — Малфой, ты уехал. Сказал, что сваливаешь, и исчез. У меня не было выбора. — Чушь фестралья, — отрезает Драко, хотя знает: доля правды в этом есть. Он сбежал быстро, потому что боялся передумать. Боялся сделать глупость — например, признаться Поттеру в своих чувствах. Горло саднит, когда он выплевывает: — Ты мог позвонить. Мог отправить международную сову. Черт возьми, ты мог хотя бы сказать моей матери, что залетел, а не ждать, пока она узнает об этом с чертова гобелена, когда наш ребенок уже, блять, родился! — А это бы что-то изменило? — Лицо Поттера темнеет, как грозовая туча. Драко помнит его таким в гневе. Эта ярость, растущая между ними, почти пьянит. Драко знает эту их сторону, всегда знал. И его всегда слишком сильно волновало, что Поттер думает и делает. У него никогда не было иммунитета к Поттеру. Ни в детстве, ни тем более сейчас. Поттер отворачивается. — Ты уехал. — Голос его срывается, и это удивляет Драко. — Может, мне не очень-то хотелось бежать за тобой следом. Ты ведь даже адреса не оставил. Что ж. Тут не поспоришь. Драко и правда не давал о себе знать из Сиднея. Он хотел чистого разрыва, ради них обоих, но, наверное, стоило оставить координаты. Просто он не думал, что Поттер станет его искать. Драко вглядывается в угрюмое лицо напротив, пытаясь понять: знал ли Поттер о ребенке до его отъезда? Или молчал от злости? Думать об этом не хочется. Драко всегда считал, что Поттеру на него плевать, но безразличные люди не испытывают такой ярости из-за чьего-то ухода. Это Драко усвоил твердо. — Ты же понимаешь: я бы никогда не уехал, если бы ты сказал мне, — говорит Драко наконец, надеясь, что это правда. — Я и сам не знал, — бурчит Поттер, глядя в сторону. — Если тебе интересно. — Он смотрит в открытое окно, где ветер шелестит плющом. — В смысле, не знал, когда ты уезжал. Драко смотрит на свои руки, вцепившиеся в бедра, и заставляет себя разжать пальцы. — Когда ты понял? — Голос звучит тихо и ломко. В голове каша. Всё это какое-то безумие. Жизнь пошла совсем не по тому сценарию, на который он рассчитывал. Драко уже смирился с тем, что род Малфоев на нем прервется. А теперь… блять, придется объяснять всё отцу, и это будет тот еще кошмар. — Только после Нового года. — Поттер всё еще не смотрит на него. — Думал, подхватил грипп где-то в День подарков. — Он нервно теребит растянутый край футболки. — Целитель был в шоке. — Могу себе представить, — Драко замечает едва уловимую улыбку Поттера, то, как его рука машинально ложится на живот, и вдруг осознает, сколько всего он пропустил. Гнев сменяется грустью. Он хотел бы быть рядом. Видеть, как растет их сын, пройти через эту беременность вместе. — Почему ты не позвонил тогда? — Драко делает рваный вдох. — Не попросил кого-нибудь найти меня? Он не знает, что было бы, узнай он о ребенке в те первые недели в Австралии, но отчаянно хочется верить, что он отреагировал бы не так, как боялся Поттер. — Ты мог спросить маму… — Мерлин. — Поттер трет висок, выглядя бесконечно усталым. — Я не мог, Малфой. Просто не мог. Прости, но я не так представлял свою жизнь и, честно говоря, не думал, что тебе это нужно. — Не нужно участвовать в жизни собственного сына? — недоверчиво переспрашивает Драко. Он не может поверить, что Поттер настолько плохого о нем мнения. После всего, что было. — Ты спятил? Поттер подается вперед, упираясь локтями в колени. Он морщится, меняя позу, и устало смотрит на Драко. — Возможно. Но я хотел его. Хотел оставить. И я не думал, что ты захочешь иметь с нами дело. — Он замолкает, глядя на свои руки. — Или со мной. — Было бы неплохо, если бы ты дал мне шанс! — Голос Драко срывается на крик. Он пытается взять себя в руки — хотя бы ради ребенка. Выдыхает, зажмурившись. Сдерживается, чтобы не вцепиться второму отцу своего ребенка в глотку. — Было бы неплохо, если бы со мной посоветовались, прежде чем решать, на что я способен, а на что нет! Поттер скрещивает руки на груди. — Ты свой выбор сделал. Ты предпочел Сидней Лондону и ясно дал это понять. Ты сказал, что здесь у тебя нет жизни, что все видят в тебе только сына Люциуса Малфоя. — Голос Поттера снова дает петуха; он отводит взгляд. Усталость пролегла тенями под его глазами, опустила уголки губ. За окном чирикает птица; из коридора доносится смех Нарциссы. Поттер вздыхает. — Кто я такой, чтобы тебя удерживать? Драко хотел бы, чтобы Поттер был о нем лучшего мнения. Его задевает, как легко Поттер списал со счетов его порядочность, его приоритеты. — Ты думаешь, я выбрал бы собственный комфорт вместо сына? Думаешь, после всего, что натворил мой отец, после того, как он разрушил мою жизнь, заботясь только о своих хотелках, я поступил бы так же? Он проводит ладонями по лицу. Чертовски устал. Можно списать на джетлаг, но дело не только в нем. — Мерлин, Поттер, — говорит он тихо. — Ты словно совсем меня не знал. — Я не хотел ничего решать за тебя… — Ты не хотел, чтобы я в этом участвовал, — рявкает Драко и по тому, как вздрагивает Поттер, понимает, что попал в точку. Гребаные гриффиндорцы. Вечно такие праведные, уверенные, что знают, как лучше, и никогда не признающие, что, возможно, именно они тут самые поломанные. — Дело вообще не в моих желаниях. Ты молчал, потому что всё зависело только от того, чего, черт возьми, хотел Гарри Поттер. — А ты, блять, уехал! — Поттер тяжело дышит, его трясет. Он поджимает губы и отводит взгляд. — Ты уехал, — повторяет он надломленным голосом. — И уедешь снова. Я не знал, что еще мне делать. Они сидят во враждебном молчании. Драко отбивает пальцами ритм по бедру, стараясь не сорваться на крик. Честно говоря, Поттер выглядит так, будто его сдует легким сквозняком. Ему явно пришлось несладко, и Драко не хочет быть совсем уж законченной сволочью. Он вздыхает. Черт, как же он ненавидит быть «выше этого». — Ладно. Я хотел бы помочь сейчас. — Драко меняет позу, чопорно выпрямляясь в кресле. — Тебе что-нибудь нужно? Смех Поттера звучит грубо, лающе. — Неделя сна и тонна чистых подгузников. В остальном, думаю, мы в порядке. — Я сделаю, что смогу. — Драко задумывается. — Может, стоит вызвать обученного эльфа? Моя старая няня все еще в Мэноре. — Исключено, — хмурится Поттер. — Я хочу растить Джейми сам. — Джеймса, — поправляет Драко почти машинально. И, поймав острый взгляд Поттера, закатывает глаза. — Это смешно — звать его Джейми. Он не чертов шотландец. Глупо было это говорить, понимает Драко, глядя, как темнеет лицо Поттера. — Я буду называть своего сына так, как, блять, захочу. — Его глаза сужаются. — Вот об этом я и говорю, Малфой. Ты заявляешься сюда, думая, что можешь менять всё по своему усмотрению, что можешь бросаться такими словами… — Поттер осекается, кусая губу в попытке вернуть самообладание. — Мне не нужен твой эльф, — говорит он через мгновение подчеркнуто вежливо и холодно. — Спасибо. Драко вдыхает. — Понятно. Полагаю, я могу это понять, но я действительно хочу помочь Он замолкает, потирая большим пальцем колено. Он не знает, что сказать, как обращаться с этой новой, колючей версией Поттера. Раньше он бы просто вытрахал из него всю эту дурь, пока тот не стал бы мягким и податливым, но сегодня это лекарство явно не сработает. Возможно, оно больше не сработает никогда — и от этой мысли Драко пронзает необъяснимая тоска. Он делает вдох, пытаясь отогнать воспоминания о горячем, идеальном теле Поттера. — Моя мать вне себя от радости, знаешь ли. Лицо Поттера немного смягчается. Он кивает. — Она кажется очень счастливой. — Но голос звучит ровно, а глаза настороженно изучают лицо Драко. — Думаю, я не против, если она будет навещать Джейми время от времени. И тут до Драко доходит. — Поттер, — спрашивает он осторожно, — ты же не думаешь, что мы попытаемся отобрать Джеймса? Учитывая всё дерьмо между ними, недоверие на лице Поттера вполне объяснимо. И вспышка страха в его глазах только подтверждает догадку Драко. — Вам лучше даже не пробовать, — говорит Поттер. Выражение его лица настолько свирепое, что напоминает Драко гиппогрифа, защищающего гнездо. — Хотя я бы не удивился. — О, ради всего святого. Драко устал, с него хватит. Он не может продолжать этот разговор, не сейчас. Его тело считает, что уже десять вечера, он почти не спал, а душа болит так, как он и представить не мог. Он-то думал, что Поттер понимает его хоть немного, но, похоже, ошибался. Может, переезд в Сидней был не такой уж плохой идеей. Он выдыхает и смотрит на Поттера в упор. — Если ты думаешь, что я способен на такое, ты клинический идиот. Я просто хочу видеть, как растет мой сын. — Он рывком встает с дивана. — Передай моей матери, что я ушел к себе в комнаты спать. Когда я вернусь завтра, давай попробуем поговорить как цивилизованные взрослые. — Он хмурится. — Ради Джеймса, если уж не ради нас самих. Уже у камина он слышит бурчание Поттера: — Кретин. Руки чешутся начать новую ссору, но Драко не оборачивается. Он заставляет себя взять щепотку летучего пороха и бросить в огонь. «Честное слово, — думает Драко, — Поттер такой ребенок». Он шагает в зеленое пламя. — Малфой-мэнор. К его облегчению — и разочарованию — площадь Гриммо исчезает в вихре.

***

— Боже, он полный, законченный мудак, — говорит Гарри, обхватив ладонями горячую кружку, которую сунул ему Рон. Он делает глоток; чай с молоком слишком сладкий, но всё равно вкусный. Он сидит на кухне, наслаждаясь моментом покоя. Джейми спит рядом: колыбелька мягко покачивается в воздухе у длинного стола. За окнами сгущаются сумерки; через окошки под потолком видно, как гаснут последние розовые полосы заката. Гарри любит эту кухню — темные шкафы, деревянные полы и новая, сияющая серебром волшебная плита. Здесь уютно. Это напоминает о вечерах с Орденом, о смехе и разговорах. Горе притупилось, превратившись в привычную острую иглу, которая колет лишь иногда, когда он вспоминает тех, кого потерял. Но теперь он с этим справляется. Честно говоря, он предпочитает скучать по ним, чем забыть. Ему нравилось сидеть здесь с Тонкс, Римусом, Фредом и Сириусом. Кажется, будто они всё еще здесь, рядом. Рон отодвигает стул и садится. Он плеснул себе в чай немного огневиски, и Гарри даже завидует. Но просить не рискует. Смесью это Джейми не повредит, но Гарри не хочет, чтобы сознание было затуманено. Не пока он нужен сыну. Он смотрит на Джейми: тот спит на спине, прижав кулачок ко рту. Гарри никогда не знал, что можно любить так сильно. Так глубоко и без остатка. Рискуя разбудить малыша, он всё же не удерживается и проводит пальцем по его мягкому лобику. — Ну, по крайней мере, он явился, — говорит Рон спустя минуту, поднимая кружку. — Честно говоря, это больше, чем я ожидал от Малфоя. Гарри это кажется немного несправедливым. Он удивлен сам себе: еще вчера он бы согласился с Роном. Но было что-то в том, как Малфой смотрел на их сына, в изумлении на его лице, когда он держал Джейми... да. Гарри понимает это чувство. Он откидывается на спинку стула, оставив кружку на краю стола, но не выпуская ее из рук. — У него хорошо получалось, — со вздохом признает он. — Лучше, чем у меня. Рон смотрит на него, потом вздыхает и отставляет чай. — У тебя тоже нормально получается. Не знаю, что ты себе вбил в голову, балбес. — Голос Рона звучит нежно, хоть и с ноткой раздражения. — Мелкому нет и недели, Гарри. Я знаю, ты считаешь, что обязан быть идеальным во всем, но тут это не работает. То, что ты самый могущественный волшебник нашего гребаного поколения, не значит, что ты автоматически умеешь успокаивать младенцев. Этому надо учиться. Гарри знает, что Рон прав. Но от этого не легче видеть, насколько ловко справлялся Малфой. Словно он был рожден для отцовства. Не то что Гарри, который полдня борется со сном. — Рон, Джейми девять месяцев рос внутри меня. — Он поднимает взгляд на друга, ненавидя жалость в его глазах. — Я просто думал... не знаю. — Он сдвигает очки на лоб и трет воспаленные, сухие глаза. Хочется плакать; он, блять, ненавидит эти дурацкие гормоны. Руки опускаются, очки съезжают обратно на нос. — Думал, будет не так сложно. — Может быть. — Рон пожимает плечами. — Но ты, друг, живешь в стране фантазий. Когда у Билла и Флер родилась Мари-Виктуар, это был ад. Билл ходил дерганый и злой, Флер рыдала, стоило кому-то войти в комнату. — Он морщится. — Им понадобилось полгода, чтобы привыкнуть к родительству. Мама торчала там безвылазно, а ведь их было двое! — Он смотрит на Гарри в упор. — А ты пытаешься тащить всё в одиночку. Так что, может, стоит быть к себе чуть помягче? Гарри ерошит отросшие волосы на затылке. Надо бы подстричься, думает он рассеянно, но с животом размером с венгерскую хвосторогу выходить на люди не хотелось. — Наверное, я просто хотел быть хорошим отцом, — говорит он наконец. — И меня задевает, что Малфой в этом лучше. — Чушь собачья, — закатывает глаза Рон. — Это в тебе гормоны говорят. — Его лицо смягчается. — Ты мировой папа, Гарри. Ты любишь Джейми и сделаешь для него всё, так? — Гарри кивает. — Ну вот, это всё, что нужно. Кого волнует, что Малфой может скормить ему больше смеси? Может, мелкий просто проголодался. — Рон смотрит на колыбельку, и слабая улыбка трогает его губы. — Маленький засранец растет как на дрожжах. И это правда. Джейми всё еще крошечный, но, кажется, уже прибавил в весе. Гарри смотрит, как сын пинается во сне, задирая ножку в вязаной пинетке. В груди разливается тепло. Обернувшись, он видит, что Рон наблюдает за ним. — Что? — спрашивает Гарри, чувствуя себя неуютно под этим взглядом. Рон качает головой, и Гарри вздыхает. Он знает этот взгляд: Рон хочет что-то сказать, но боится, что Гарри воспримет это в штыки. — Говори уже. — Гарри пытается улыбнуться, но выходит криво. Он снова обхватывает кружку. — Обещаю, я не выйду из себя. — Ловлю на слове. — Рон водит пальцем по щербинке на столешнице. Кажется, этот след оставила Джинни, уронив нож. Гарри вздыхает. Иногда он чертовски по ней скучает. У них бы ничего не вышло вдолгую, но Джинни всегда умела его поддеть, вытащить из хандры, рассмешить. Тишина становится вязкой, почти невыносимой; тревога ползет по коже мурашками. Наконец Рон вздыхает, подается вперед и упирается локтями в стол. — Слушай, друг, — тихо говорит он. — Тебе вся эта тема с отцовством может даваться тяжелее, потому что ты не знал своего отца. И маму. А твои дядя с тетей были никудышными родителями, так откуда тебе знать, что делать? Так что тебе будет сложнее, чем мне или даже Малфою. Его предки, может, и сволочи, но им явно было на него не плевать. — Рон неуверенно накрывает ладонь Гарри своей. — Может, тебе просто нужно чуть больше времени. Потому что ты справишься, Гарри. Если кто и может стать лучшим отцом, так это ты. Горло сжимает спазм; Гарри отворачивается, чтобы не расплакаться. Он часто моргает, делая судорожный вдох. — Боже, — сипит он, — какой же ты сентиментальный придурок. Но смотрит на Рона с теплотой. Он сжимает руку друга и отстраняется. — Спасибо. Рон поднимает свою кружку. — Эй, я бы точно не смог делать то, что делаешь ты, в одиночку. Каждый раз, когда мы с Гермионой заговариваем о том, чтобы остепениться и завести детей, я покрываюсь холодным потом. — Он отпивает чай и качает головой. — Короче, хватит себя накручивать. Ты будешь отличным отцом. А если где-то накосячишь — плевать. Мой папа всегда был фантастическим, а у нас все равно получился Перси. — Он многозначительно смотрит на Гарри. — Иногда дело не в воспитании. Он откидывается на спинку стула, оставив кружку на краю стола, но не выпуская ее из рук. — У него хорошо получалось, — Ну ты, блин, утешил, — сухо отзывается Гарри. — Век не забуду. — Он косится на Джейми, который тихонько посапывает во сне. — Смотри, не вырасти таким же мудаком, как твой дядя Перси, ладно? — Эээ, — тянет Рон, со стуком опуская кружку на стол. — Перси не худший вариант. — Они с Гарри переглядываются, и Рон морщит веснушчатый нос. — Он теперь хотя бы не ведет себя как первостатейный говнюк двадцать четыре часа в сутки. Уже прогресс. — Думаю, за это спасибо Одри, — говорит Гарри. Перси встречается с ней всего пару месяцев, но всем видно, что он втрескался по уши. И его колючий характер начал смягчаться. — Джин говорит, Перси снова вызывает ее по камину. Рон качается на стуле. Ножки угрожающе скрипят, и он с грохотом приземляется обратно на пол. — Он старается. Даже спросил маму, можно ли прийти на воскресный ужин — без Одри. — Рон скребет пятерней щетинистую челюсть. — Хочет, по-моему, снова влиться в семью. — Люди меняются, — говорит Гарри и думает о Малфое. Как же сильно он отличается сейчас от того придурка, каким был в школе. Он всё еще резковат, но стал осторожнее, сдержаннее. Гарри это завораживало, когда они были вместе: те редкие моменты, когда Малфой приоткрывался ему, даже сам того не замечая. Гарри кусает губу, глядя на остывший чай, на молочные разводы на поверхности. Гадает, когда же именно он влюбился в Малфоя, зачем совершил такую чертову глупость. Больно. Проще считать их отношения чистым сексом — именно эту версию он скармливал всем остальным. Но Гарри знает, что это ложь. Он хотел быть с Малфоем, как бы нелепо это ни звучало. И не уверен, что до конца расстался с этой надеждой, какой бы глупой она ни была. Они снова замолкают, но теперь тишина уютная, по крайней мере, уютнее, чем раньше. Гарри знает, что Рону скоро пора; сумерки сгущаются, Гермиона наверняка ждет. Но он рад, что друг здесь. Именно благодаря Рону Гарри чувствует, что справится, Рон его «заземляет», говорит ту жесткую правду, которая так нужна. Гарри смотрит, как спит сын. Их сын, думает он, его и Малфоя, и внутри всё переворачивается — становится тепло и щекотно. Но когда он смотрел сегодня на Малфоя с Джейми... это вызвало не только жгучую ревность, но и другое. Желание — мгновенное, нелепое, совершенно безумное — чтобы они были вместе. Все они. Чтобы стали семьей, пусть странной и переломанной. Это безнадежно, Гарри знает. У Малфоя жизнь в Сиднее, у Гарри — здесь. Их связывает только Джейми. Но Гарри знает, что не сможет отнять сына у Малфоя. Не после того, как Малфой смотрел на ребенка. Это было бы слишком жестоко — и к Малфою, и к Джейми. Мальчик должен расти, зная второго отца, и эта мысль пугает Гарри до чертиков. Теперь они с Малфоем повязаны, нравится им это или нет. Гарри просто не уверен, что вывезет это совместное родительство, глядя, как Малфой живет дальше, заводит любовников. Может, даже остепенится с кем-то. Рон пихает ногу Гарри своей. — Кнат за твои мысли. — Ох... — выдыхает Гарри. Он не может рассказать Рону про Малфоя. Не потому, что Рон не поймет, просто рана слишком свежая, Гарри слишком уязвим, чтобы облекать это в слова. Поэтому он просто вдыхает и откидывается на спинку стула. — Просто это странно. Мне двадцать два. И у меня ребенок. — Он смотрит на друга. — Ни у кого еще нет, кроме Билла, но ему-то уже по статусу положено. — Ты у нас передовик, — с легкой улыбкой хмыкает Рон. Гарри смеется — тихий выдох, от которого Джейми во сне потягивается. — Нет, серьезно. Странное чувство. В смысле, Тедди всего четыре, они с Джейми будут расти вместе... — И Виктуар, — добавляет Рон, и Гарри кивает. — Просто... — Гарри на мгновение замолкает, водя пальцем по краю кружки. Чай остыл, почти холодный. — Знаешь, моей маме было двадцать, когда она родила меня. И папе тоже. А через год они погибли... — Он сжимает губы, чувствуя подступающую грусть. Интересно, что бы они подумали о внуке, полюбили бы его, гордились бы Гарри? — Наверное, я не могу не думать об этом, да? Часть меня всегда злилась, что они оставили меня одного, что взяли и дали себя убить, но теперь, когда у меня есть Джейми... кажется, я понимаю их чуть лучше. — Он поднимает взгляд на Рона. — Я бы правда сделал всё, чтобы его защитить. — Конечно, сделал бы. — Рон отодвигает чашку, подпирает подбородок кулаком и смотрит на Джейми в люльке. — Он часть тебя. И всегда будет. — Он ухмыляется. — Даже если вырастет слизеринским засранцем, как его второй папаша. Тут Гарри показывает Рону два пальца. — Эй, даже не посылай это во Вселенную, придурок. Он будет замечательным. Ловец Гриффиндора, следующий Поттер, который возьмет Кубок, и всё такое. — Гарри уже видит это наяву: как сидит на трибунах и болеет за Джейми. — И вообще, — говорит он как можно беспечнее, — не так уж сильно Малфой на него повлияет, живя на другом конце света. — Ну да. — Скепсис на лице Рона такой явный, что у Гарри горят щеки. — Как скажешь, дружище. — Рон снова тянется к чаю. — Вы с Малфоем — как те самые мотыльки у огня. Будете плясать вокруг друг друга, пока кто-то не сгорит. — Он смотрит на Гарри, хмуря лоб. — Пообещай, что будешь с ним осторожен, ладно? Гарри просто отводит взгляд.

***

Драко сидит на диване в гостиной на Гриммо, поджав ноги, и наблюдает, как Поттер меряет шагами комнату. Чистые треники висят на бедрах, Джеймс у него на плече, крошечные кулачки комкают темно-красную футболку. Драко здесь уже четвертый день. Остался всего один до возвращения в Сидней, и они с Поттером заключили негласное перемирие — по крайней мере, пока Джеймс рядом. Сначала вокруг толпились родственники и друзья: то мать Драко, то кто-то из клана Уизли постоянно маячил на горизонте — отчасти чтобы помочь с ребенком, отчасти, Драко уверен, чтобы не дать им с Поттером убить друг друга. Но сегодня за завтраком Нарцисса сообщила — с видом, который считала невинным, но Драко-то знает её слишком хорошо, — что у неё дела. И когда Драко прибыл на Гриммо перед обедом, Поттер был пугающе одинок. Потребовалось все самообладание, чтобы не закатить глаза. Серьезно, его мать и миссис Уизли такие чертовски предсказуемые. И всё же Драко был рад остаться один. Он забрал Джеймса и отправил Поттера наверх — принять ванну и поспать, попутно распорядившись, чтобы Кикимер приготовил еду к его пробуждению. Следующие несколько часов Драко кормил сына, а потом просто держал его на руках, прижимая к груди и восхищаясь разлетом темных ресниц на бледной щеке и складочками на запястьях. Это было самое спокойное, мирное время за долгие годы, еще с довоенных пор. Он зарывался лицом в мягкую, сладко пахнущую шею Джеймса, и тепло крошечного тела проникало в самую душу, оседая в сердце. Когда Поттер спустился, он нашел Драко полусонным на диване: крошечное личико Джеймса было прижато к его рубашке, в уголке розового рта набежала слюна. Драко поднял голову, всё еще сонный, и увидел Поттера — тот стоял над ними со странно открытым, почти тоскливым выражением лица. Поттер ничего не сказал; просто наклонился, забрал Джеймса и отправил Драко на кухню поесть. А когда десять минут спустя Драко вернулся, стряхивая крошки с рубашки, то застал Поттера на краю пуфа: тот смотрел в никуда, погруженный в мысли, и машинально гладил спинку Джеймса круговыми движениями. Но сейчас их сын орет, и никто не может его успокоить уже полчаса, если не больше. Бутылочку не берет, подгузник сухой, и на все попытки утешить отвечает лишь жалким воем, пока Поттер гладит его по спине и тихо шикает. Драко видит, что Поттер на взводе, но держится молодцом, учитывая сирену, ревущую прямо у него над ухом. А потом Поттер — который, кажется, вообще забыл о присутствии Драко — начинает напевать. Тихо, но идеально попадая в ноты. Драко удивленно приподнимается на локте, наблюдая, как Поттер подходит к окну, покачиваясь в такт шагам. — Доброй ночи, лунные леди, — выводит Поттер приятным тенором (Драко и не подозревал, что тот умеет петь). — Баю-бай, милый мой Джеймс. — Он перехватывает сына поудобнее, улыбаясь ему, и плач стихает. — Зелень и синь я выбрал себе... — Поттер гладит сына по густым вихрам, и тот тут же цепляется за его палец крошечной ручкой. — Дайте в сны мне свои ускользнуть... — Поттер тихо набирает воздух. — И баю-бай, милый мой Джеймс. Постепенно Джеймс расслабляется в его руках, глазки закрываются. Драко встает с дивана и подходит к Поттеру; босые ноги ступают по полу почти бесшумно. Он едва дышит, не в силах оторвать взгляд от лица Поттера, который баюкает их сына, напевая тихую колыбельную. В мягком свете второй половины дня Поттер невыносимо красив: взлохмаченные волосы, очки с пятнышками на стеклах и лицо, светящееся любовью к этому крошечному человечку. И Драко понимает эту любовь — теперь, как никогда. Что-то глубоко внутри надламывается — остро и больно. И Драко понимает: он не возьмет завтра тот портключ. Он не сможет оставить сына. И Поттера. Не в этот раз. Последние ноты тают в воздухе. Поттер выдыхает, глядя на Джеймса. — Маленький засранец, — шепчет он, но губы трогает улыбка. Джеймс лишь тихо вздыхает во сне. — Я не вернусь в Сидней, — говорит Драко прежде, чем успевает себя остановить. Поттер замирает, словно только сейчас вспомнил, что в комнате есть кто-то еще. Молчит. Потом подходит к колыбельке, парящей у книжных шкафов, укладывает Джеймса и поправляет одеяльце. Выпрямляется и смотрит на Драко. Лицо непроницаемо. Драко не ждет ответа. — Я уволюсь. Немедленно. Мать позволит мне пожить в Мэноре, пока я не найду жилье… — Ты ненавидишь Мэнор. — Голос Поттера ровный, лицо по-прежнему нечитаемо. Драко удивлен, что Поттер вообще помнит, как он теперь относится к родовому гнезду. Он признался в этом как-то ночью, когда они оба были пьяны в стельку; само воспоминание у Драко в тумане. — Я не могу вернуться. — Драко смотрит на спящего сына. Мысль о том, чтобы уехать, не видеть, как он растет, пропустить первый шаг, первое слово — от этого физически мутит. Поттер отводит взгляд и скрещивает руки на груди. Драко гадает: знает ли он, как выглядит? Знает ли, что заставляет пульс Драко частить? Драко ловит каждое его движение, видит, как перекатываются мышцы под футболкой, как сидят на бедрах эти ужасные штаны. Драко всегда влекло к Поттеру, видит Бог. Еще до того, как он понял, что это значит. Тот первый вечер в клубе, когда он заметил Поттера у бара, пожирающего его взглядом пока он танцевал, был для Драко сбывшейся мечтой. Всё, что было после, казалось сказкой, которая — Драко знал — однажды кончится. Он пытался уйти первым, до того как Поттер его выбросит. Но теперь они здесь. И между ними ребенок, который связал их навсегда. И Драко не может заглушить крошечную надежду, что, может быть, Джеймс поможет им найти путь друг к другу. — Я уже говорил тебе, — тихо, но твердо произносит Поттер, — я не позволю тебе его забрать. — А я и не собираюсь. — Драко делает шаг к Поттеру, но замирает. Ему до дрожи хочется коснуться темной щетины на скулах Поттера, но это неуместно. Не сейчас. — Джеймсу нужны мы оба, ты сам это знаешь. И ты не вытянешь это в одиночку, что бы ты там себе ни думал. — Губы Поттера сжимаются в тонкую линию, и Драко вздыхает. — Что ты будешь делать, когда пронюхает «Пророк»? Ты не сможешь прятать Джеймса до самого Хогвартса. Пойдут вопросы, сплетни, самые дикие слухи… Поттер резко поворачивается к нему: — Думаешь, будет лучше, если я под фанфары объявлю о нашей маленькой интрижке? Устроить бал в Мэноре? Представить миру нового малфоевского ублюдка? Мерлин, а вот это больно. — Ну, это перебор, — отзывается Драко, стараясь сохранять спокойствие. Он знает, что Поттер напуган и растерян. Черт возьми, Драко тоже. Ему совсем не хочется ломать свою жизнь, терять любимую работу. Но ради Джеймса он пойдет на всё. — Однако сыграть на опережение было бы неплохо. — Он не газетная сенсация, Малфой! — голос Поттера срывается, и Джеймс начинает возиться в колыбельке. Поттер проводит ладонями по лицу и добавляет уже тише: — Он наш сын. — Я не идиот. — Драко начинает раздражаться. Честно говоря, лишь часть тупости Поттера можно списать на гормоны и недосып. — Но для Риты Скитер и её своры он — именно сенсация. История. И эту историю должны рассказать мы, а не они. Поттер молчит, потом тяжело вздыхает. — Не знаю, что хуже для общественности: узнать, что я гей, или что я родил наследника Малфоев. — Очевидно, что ты гей. — Драко щурится. — И я сделаю вид, что ты сейчас не оскорбил не только мой род, но и род нашего сына. Поттер качает головой: — Ты же знаешь, всё сложнее. Драко знает. Скандал будет грандиозный. Спаситель Магического мира рожает отродье Пожирателя смерти. Хуже того — внука Люциуса Малфоя. От этой мысли Драко морщится. Да уж, в определенных кругах это произведет фурор. На миг он малодушно думает: может, вернуться в Сидней? Пусть Джеймс растет как сын Гарри Поттера, без клейма фамилии Малфой. Придумают какую-нибудь легенду, оправдания… Но Драко не настолько самоотвержен. Ему нужно знать своего сына. Нужно быть здесь, в Англии. — Сам виноват, что ты такой чертовски сильный маг, — бурчит Драко, не заботясь о тоне. — И, похоже, плодовитее любого Уизли. — Эй, — хмурится Поттер. — Полегче. Драко отходит к окну. Сад позади дома прекрасен в это время года: буйство пурпурного, розового и желтого в обрамлении зелени. Он немного дикий, неухоженный, но Драко вдруг понимает, что это ему нравится больше, чем холодные, выверенные по линейке аллеи Мэнора с их хрустящим гравием и самшитовым лабиринтом, в котором он однажды заблудился ребенком. Он тогда проплакал несколько часов от ужаса, пока не услышал голос матери; облегчение было таким сильным, что он забыл обо всех уроках сдержанности. Этот сад идеально подходит для мальчика. Заросшие уголки, тайники под ветвями старых деревьев — есть где спрятаться и что исследовать. Он хочет, чтобы его сын рос здесь, в тепле Гриммо, окруженный шумной, веселой семьей, а не в том напряженном, звенящем молчании, в котором проходили ужины в Мэноре в последние годы. Он оборачивается к Поттеру. — Выходи за меня, — вырывается у него. Он сам в шоке от своих слов, как и Поттер, судя по его лицу. Но Драко продолжает, чувствуя, что его сейчас вырвет прямо на выцветший ковер: — Это даст Джеймсу семью и законный статус… — Ты спятил, — выдыхает Поттер, округлив глаза. — Я не выйду за тебя, Малфой, и не надейся. Господи Иисусе. Крошечный огонек надежды, начавший было тлеть внутри, гаснет. — О, — только и может сказать Драко. Горло перехватывает. Он отворачивается, сутулясь и пряча руки в карманы. Поттер за спиной молчит. Драко смотрит, как за окном на ветку садится сорока — черно-белое пятно на фоне зелени. Он чувствует себя полным идиотом. Конечно, Поттер не захочет за него замуж. Он и так-то с трудом его выносит. Потребовалась минута, чтобы совладать с голосом: — Если хочешь, я подпишу бумаги и передам тебе полную опеку. — Он оглядывается на Поттера, пытаясь сдержать волну горя. — Но я хотел бы иногда его видеть. — Голос предательски дрожит; он сглатывает. — Всё-таки отцу хочется хоть немного знать своего ребенка. — Малфой, — говорит Поттер с выражением лица, которого Драко не может понять. Он выглядит... отчаявшимся? Но в этом нет смысла. Ведь это Поттер победил. — Всё нормально. — Драко пытается улыбнуться, но губы не слушаются. — Идея была бредовая. Мы бы перегрызли друг другу глотки через неделю, а это не дело — растить ребенка в такой обстановке. Джеймсу будет лучше здесь, с тобой. Стабильная жизнь. А не со мной, мысленно добавляет он. Вслух говорить не обязательно — даже Поттер не настолько тупой. Драко делает рваный вдох. — Я поручу поверенному составить договор. Свое имя указывать не буду; пусть растет у всех на виду как твой сын. Но я хочу, чтобы он знал меня... в той мере, в какой ты сочтешь нужным. Поттер просто смотрит на него, и Драко не выдерживает. Это слишком. Он идет к двери, где много часов назад оставил туфли. Обувается, но пальцы не слушаются. Лицо горит. Он знает, что опасно близок к тому, чтобы разрыдаться, а последнее, чего он хочет, — устроить сцену здесь. Можно хотя бы сохранить остатки достоинства и дотерпеть до Мэнора. Он уже у камина, когда Поттер спрашивает: — Почему ты уехал? — Драко оборачивается; Поттер смотрит с вызовом. — Тогда. Драко думает соврать. Вспомнить все те полуправды, которыми кормил окружающих и самого себя. А потом взгляд падает на сына в парящей колыбельке. — Потому что, — говорит Драко, не скрывая хрипотцы в голосе. Он облизывает пересохшие губы и собирает остатки храбрости. И говорит правду. — Потому что испугался, что влюбляюсь в тебя. И знал, что это невозможно. Что ты никогда меня не примешь. Публично, я имею в виду. — Он замолкает. — Зря я вообразил, что сейчас что-то изменится. Драко не в силах смотреть на Поттера, но слышит его резкий вдох. Он отворачивается к камину. Надо уходить, пока он окончательно не сломался, пока Поттер не увидел, насколько он жалок. — Пожалуйста, не уходи. — Едва слышный шепот. Драко застывает, занеся руку над чашей с летучим порохом. Сзади слышится тяжелое дыхание, шаги, и спину покалывает от близости чужого тела. Широкая смуглая ладонь накрывает бледную руку Драко; пальцы переплетаются с его пальцами. Серебристый порошок выскальзывает из кулака, оседая блестящей пылью на белом дереве каминной полки. — Было слишком больно, когда ты ушел в прошлый раз, — шепчет Поттер прямо ему в ухо. Драко пробирает дрожь; он стискивает пальцы Поттера, сердце глухо ухает в груди. — Не думаю, что мы с Джейми вынесем это снова. Драко поворачивается. Лицо Поттера совсем рядом — открытое, испуганное. Драко перехватывает дыхание. — Поттер, что ты несешь? — Гарри. — Уголок рта Поттера ползет вверх. — У нас общий ребенок. Пора бы уже перейти на имена, не думаешь, Драко? Звук собственного имени в устах Гарри заставляет Драко дрожать — и это чувство куда сложнее и глубже, чем простое желание. — Гарри, — произносит Драко, пробуя имя на вкус. — Гарри. Звучит как молитва. Молитва, которую хочется повторять снова и снова. Он кусает губу, вглядываясь в лицо напротив. — Чего ты от меня хочешь? — Не знаю, — честно отвечает Гарри. Он поднимает руку и заправляет прядь волос Драко за ухо. — Я думал, ты уехал, потому что я тебе не нужен. Драко нервно смеется. — Я думал, тебе нужен только секс. Не хотел ждать, пока я тебе наскучу и ты выставишь меня за порог. — Как будто я мог. — Гарри стоит так близко, что Драко чувствует его запах — мускус и мыло. Их руки всё еще переплетены, поза неудобная, но Драко плевать. Он не может оторваться от этих глаз, от этой зелени. Смотрит так, словно Гарри может исчезнуть в любую секунду. — Прости, — голос Гарри садится. — Я должен был сказать тебе, как только узнал про Джеймса. Драко касается щеки Гарри — так, как хотел сделать раньше. Щетина колет пальцы. — А мне жаль, что я сбежал. Мы квиты? — Возможно. — Улыбка Гарри теплая, и Драко тянется к ней, как цветок к солнцу. — Знаешь, мы оба полные идиоты. — Ты больше, — фыркает Драко, но не может сдержать ответной улыбки. Внутри что-то встает на место, заполняя пустоту, о которой он даже не подозревал. Он делает глубокий вдох. — Я не вернусь в Сидней. Я серьезно. Гарри кивает. — А я не выйду за тебя замуж. — Он замечает, как Драко хмурится, и глаза его смеются. Он притягивает Драко ближе. — Но я не против пожить вместе. Сначала я хочу узнать тебя по-настоящему. С этим Драко спорить не может. — Я буду держаться в тени, — обещает он. — Когда дело касается Джеймса... — К черту это. — Гарри отпускает руку Драко, и на миг тот пугается, что всё испортил, но Гарри обхватывает его лицо ладонями. — Ты был прав. Джеймс — это наша история, твоя и моя. И мы расскажем её так, как захотим. — Большие пальцы поглаживают скулы Драко. — Я хочу встречаться с тобой, придурок, и посмотреть, к чему это приведет. Но прятать тебя я не собираюсь. И притворяться, что Джеймс не наш, тоже. — Он фыркает. — Да это и невозможно. Он вылитый ты. — Ты спятил, — слабо протестует Драко. — Он очевидно Поттер… Договорить ему не дают губы Гарри. Драко затихает, растворяясь в медленном, тягучем поцелуе. Он прижимается к Гарри всем телом, руки ложатся на бедра. Их мягкость непривычна, но Драко нравится. Ему нравится, как изменилось тело Гарри, подарив им сына. Когда Гарри отстраняется, Драко тяжело дышит. Губы припухли, сердце поет. — Мать будет в восторге, знаешь ли. — Он облизывает губы, всё еще чувствуя вкус Гарри. — Подозреваю, это она с миссис Уизли подстроила сегодняшний день. — Он щурится. — Ну, или сделала всё, что могла. Гарри издает низкий, тихий смешок. Его ладони скользят по предплечьям Драко, а затем опускаются ниже, по-хозяйски обхватывая ягодицы. — Пожалуй, помощь нам была не лишней. «Еще бы», — думает Драко, но вслух ничего не говорит. Интересно, насколько сильно взбесится Фумико, когда завтра он свяжется с ней по камину, чтобы уволиться одним днем? Квартира оплачена еще на месяц; если что, Брайан наверняка поможет собрать вещи. От мысли о возвращении в Лондон кровь стынет в жилах. Драко прекрасно понимает: стоит «Пророку» пронюхать, и начнется настоящий ад. А Гарри, как типичный твердолобый гриффиндорец, попрет напролом вместо того, чтобы действовать тоньше. Дипломатия — явно не его конек. И все же... может, и выгорит. Поттер всегда был чертовым любимчиком судьбы. Драко уже тянется поцеловать Гарри, когда Джеймс начинает плакать — тонкий, требовательный вопль оглашает библиотеку. Драко утыкается лбом в плечо Гарри и чертыхается. Гарри только посмеивается. — Твоя очередь, — выдыхает он в волосы Драко. Тот хочет возразить, но крыть нечем. Джеймс размахивает кулачками и, едва Драко склоняется над колыбелью, заходится криком. — А ты возмутительно громкий, ты в курсе? — бормочет Драко, ловко подхватывая сына. Странно вспоминать, как он осторожничал всего пару дней назад. Как боялся лишний раз взять его на руки, покормить. Теперь Драко держит Джеймса уверенно. Он тянется за пледом, перекинутым через подлокотник, и заворачивает в него крошечное тельце. Плач стихает; Джеймс прижимает кулачок ко рту и начинает насасывать его, глядя на Драко своими серо-голубыми глазами. — Красивый у нас все-таки сын, — говорит Драко, косясь на Гарри. Тот наблюдает за ними с такой теплотой, которую даже Драко — при всей своей паранойе — не может истолковать превратно. — Сойдет, — улыбка Гарри становится шире. Он подходит к дивану, куда сел Драко, устраивается рядом и кладет ладонь ему на бедро. — Хочешь еще одного? Только на этот раз все прелести с отекшими лодыжками и утренней тошнотой — твои. Драко фыркает. — В ближайшее время — увольте, спасибо. Но, глядя на сына, он ловит себя на мысли, что был бы не против... Не против пройти через это с самого начала, почувствовать, как внутри растет что-то настолько чудесное. И когда Гарри кладет голову ему на плечо, где-то глубоко внутри разливается покой. Чувство, что он снова становится цельным. Что бы ни происходило между ним и Гарри — они справятся. Что они втроем, вместе, наконец-то обретают дом.

***

— О, Мерлин, да. — Гарри жмурится, отдаваясь удовольствию, которое искрами вспыхивает на коже. — Еще немного... сильнее. Член Гарри в кулаке Драко твердый как камень. Гарри приподнимается на мысках, насаживаясь глубже на каждое уверенное движение руки. Боже, Драко точно знает, что ему нравится. Знает, как вырвать этот хриплый стон, заставить запрокинуть голову и выгнуть шею, натянув мышцы до предела, пока все тело звенит от предвкушения. Драко чуть ослабляет хватку, большим пальцем скользя по бархатистой коже, сдвигая её с покрасневшей, влажной головки, и Мерлин... Гарри кажется, что он сейчас умрет от восторга. От того, что его вжимают в заднюю стенку затхлого бельевого чулана, просто потому что Драко не мог удержать руки при себе. Хотя Гарри, пожалуй, тоже виноват. В конце концов, это он упал на колени и отсосал Драко, едва за ними закрылась дверь. И это было великолепно: то, как пальцы Драко путались в его волосах, как он вскрикнул, кончая Гарри в рот — дрожащий всем телом, с задранной рубашкой и пиджаком, свисающим с одного плеча. Гарри всё еще чувствует вкус Драко — эту горько-сладкую амброзию, которая кажется ему совершенством. От этой мысли он впивается пальцами в плечи Драко, закусив губу, когда тот надавливает подушечкой пальца на влажный вход, дразняще проталкивая его внутрь — совсем чуть-чуть. Никто никогда не касался его так, как Драко: с этой абсолютной уверенностью, с этим спокойным знанием. Эти длинные бледные пальцы подводили Гарри к краю всё ближе и ближе. Губы Драко скользят по его челюсти. Сегодня Гарри чисто выбрит — Драко поначалу дулся, так как успел полюбить его щетину, но в итоге смирился. — Уверен, что не хочешь растянуть удовольствие? Гарри поворачивает голову, ловя губы Драко своими. Поцелуй выходит порочным, грубым; руки Гарри скользят под рубашку Драко, зарываясь в волосы на затылке. — Боже, Драко... пожалуйста. Мне нужно... — Гарри срывается на стон. Язык проходится по нижней губе Драко. — Больше, — выдыхает он, подаваясь бедрами вперед. Брюки спущены до середины бедер, хлопок трусов сбился в толстые складки, касаясь тяжелой мошонки. Пиджак наверняка помят, и видок у них, когда они закончат, будет тот еще, но возможность прижаться к Драко того стоит. Мерлин, Гарри всегда мало. — Я бы с радостью угодил, — шепчет Драко в самые губы, — но если я еще хоть пошевелюсь, у меня метла в заднице застрянет. — Извращенец, — выдавливает Гарри, и Драко смеется. — Не в церкви же, придурок. — Пальцы Драко снова скользят вниз по члену, и у Гарри почти коротит мозг. Блять, Драко в этом гений. — Мы и так, скорее всего, попадем в ад. Гарри прикусывает мочку его уха. — Технически мы в приходском зале. Разве это не смягчает грех? — Ему хочется большего. Хочется похоронить себя в теле Драко, видеть, как тот плавится под ним. Но времени нет. Не сегодня. — Почти уверен, что у англикан нет смертных грехов, — сухо замечает Драко, хотя в полумраке чулана видно, как пылают его щеки. — Если не считать тайного прикладывания к вину для причастия. В таком случае весь приход обречен на вечные муки. — Он толкает Гарри плечом. — Подвинься немного, а? Гарри сдвигается и задевает ведро; то с грохотом валится на бок. Оба замирают. Пальцы Драко невесомо лежат на члене Гарри. — Блять, — шепчет Гарри. — Думаешь, услышали? Но кровь всё еще стучит в ушах, а член истекает смазкой от возбуждения. Какой-то части Гарри плевать, услышат ли их, найдут ли в этом чулане, как парочку озабоченных подростков. Губы Драко касаются уха, теплое дыхание вызывает мурашки на шее. — Возможно. Так что сиди тихо и надейся, что там никого нет. — Его ладонь всё еще сжимает член Гарри; большой палец медленно гладит чувствительную уздечку. Дрожь от опасности пробегает по позвоночнику. Это так глупо. Он знает. Крестины вот-вот начнутся, гости, наверное, уже собираются в нефе. Но остановиться Гарри не в силах — он слишком близко, особенно после того, как пять минут назад довел Драко до беспамятства. Он прислушивается еще секунду, а потом теряет терпение. — К черту. — Гарри снова толкает бедра вперед. — Просто продолжай. — Уже невтерпеж? — в голосе Драко слышится нежность. Гарри поворачивает голову. Драко смотрит на него тепло и весело. — Ты даже не представляешь, — выдыхает Гарри. — Запах мастики напоминает мне Хогвартс. — Он прижимается губами к шее Драко; на языке всё еще солоновато-горький привкус. — Ну ты и извращенец. — Драко дразнит, водит рукой медленно, совсем не с тем нажимом, который нужен Гарри, чтобы кончить. — Надо чаще водить тебя в церковь. — Я бы не жаловался. — Гарри знает, что Драко играет с ним. — Ну же. — Он подается навстречу прикосновению. Прядь светлых волос падает Драко на глаза, и Гарри убирает её назад. — Если только ты не хочешь, чтобы мы опоздали. — Боже упаси быть такими бестактными. — Драко прижимается к боку Гарри, рука на члене сжимается крепче. — Придется по-быстрому. Движения возобновляются — теперь они жестче, быстрее, и Гарри чувствует, как блаженство лавой скапливается в основании позвоночника. Он посылает безмолвную благодарность вселенной, а потом мысли исчезают вовсе: рука Драко ускоряется, зубы прихватывают кожу на шее. Гарри цепляется за плечи Драко, когда тот вжимает его в стену; они ударяются о высокий стеллаж. Тот едва шатается, слава богу. Гарри задыхается, отчаянно комкая ткань рубашки Драко. Он так близко, что это почти невыносимо. — Мерлин, ты выглядишь просто охренительно, когда такой, — шепот Драко хриплый, собственнический. — У тебя совершенно развратный рот. — Сам такой, чудовище, — жалуется Гарри, задыхаясь. Он полностью во власти Драко. И он не всерьез — Драко совсем не нежничал, трахая его в рот, но это было фантастически. Он утыкается лицом в изгиб шеи Драко. Тот пахнет умопомрачительно: мускусом, сексом и сладковатым нероли с дубовым мхом — одеколоном Penhaligon's, который Гарри подарил ему на день рождения. — Я теперь неделю буду хрипеть. — Тогда я постараюсь это компенсировать, — низко обещает Драко. Его рука практически летает по стволу. — Блять, не останавливайся... Гарри кажется, что он слышит голоса вдалеке — один подозрительно напоминает голос Нарциссы. Но он не уверен: внимание сфокусировать невозможно. На следующем, идеально выверенном движении тело Гарри скручивает оргазмом. Он кончает с тихим вскриком; Драко в последний момент изворачивается так, чтобы сперма попала ему на руку и на пол, а не на его лучший костюм. Гарри без сил наваливается на него. — О боже, я, блять, люблю тебя, — бормочет он в плечо Драко, тяжело дыша. Тело горит, словно он способен взлететь без всякой метлы. — Я говорил тебе это в последнее время? — Было дело. Пару раз. Драко достает палочку, накладывает быстрые очищающие чары и помогает Гарри застегнуть брюки. Тело у Гарри расслабленное, ватное; в этот миг ничто не имеет значения. Он позволяет Драко разгладить складки на пиджаке, и они оба приводят себя в относительный порядок. Гарри подается вперед и целует Драко — быстро, коротко, заправляя выбившуюся прядь ему за ухо. — А я правда люблю, знаешь, — шепчет он. И, заметив, как Драко приподнял бровь, добавляет: — Люблю безумно. — Я знаю. — Улыбка у Драко едва заметная, но теплая. Он накрывает ладонью щеку Гарри; от руки пахнет лимоном после очищающих чар. Драко не нужно произносить слова в ответ; Гарри знает, что тот чувствует, по одному этому нежному прикосновению. Они наконец нашли друг друга, и Гарри не намерен отпускать Драко. По крайней мере, без боя. Он поворачивает голову и целует ладонь Драко. Тот на миг прикрывает глаза, а потом проводит большим пальцем по скуле Гарри, и в его взгляде читается всё, что Гарри нужно знать. Драко Малфой любит его — целиком и полностью. И с этим знанием Гарри готов перевернуть небо и землю. А потом вторгается реальность. — Где ты видел их в последний раз? — Голос Нарциссы Малфой звучит снисходительно и нежно, и, к ужасу Гарри, доносится слишком близко от их укрытия. Гарри смотрит на Драко, затаив дыхание. Может, она просто пройдет мимо, и им удастся незаметно проскользнуть по коридору? Надежда слабая: остроглазая мать Драко уже не раз ловила их в ситуациях куда более компрометирующих, чем Гарри хотелось бы признать. — В чулане для метел, играют во «Взрыв-карты» или типа того, — раздается уверенный детский голосок. — Ты имеешь в виду «Взрыв-кусачку»? — уточняет Нарцисса из-за двери. — Ага. — Слышен топот маленьких ножек: раз, два. В последнее время Джейми увлекся прыжками. В основном с такой высоты, что Драко начинает яростно отчитывать Гарри за халатность и требовать развесить амортизирующие чары по всему дому. За прошлую неделю Гарри споткнулся о три таких заклинания в разных углах Гриммо. — Они думали, я играю с лялей и тетей Гермионой, но я улизнул, бабушка. Они там так долго сидят. — Значит, партия выдалась напряженная, не так ли? — спрашивает Нарцисса чуть громче, и у Гарри падает сердце. Еще одно место в копилку тех, где они спалились. — Может, постучим и узнаем, скоро ли они закончат? — Я сам! — В дверь чулана требовательно колотят. — Папы! — Когда никто не отвечает, Джейми повышает голос: — Папы, я тут! Можете поиграть со мной! Стук становится яростным; Гарри поражается, сколько шума может наделать один крошечный кулак. Драко медленно качает головой. — Боже, он точно твой, никаких сомнений, — бормочет он Гарри. Дверь распахивается, внутрь врывается свет, и Гарри щурится в коридор. — Нет, я бы сказал, он определенно наш. Нарцисса окидывает их взглядом, оценивая помятую одежду. — Серьезно? — только и говорит она, но в голосе сквозит веселое неодобрение. Джейми хмуро смотрит на Гарри снизу вверх, выпятив губу точь-в-точь как Драко. Темные волосы, вечно растрепанные и непослушные, падают на лоб — сколько бы Драко ни пытался уложить их зельями, они живут своей жизнью. Джейми хватает Гарри за руку и тянет. — Ну пошли! — требует он. — Вы и так долго играли. Тетя Гермиона говорит, пора мочить ребенка. В своих темно-красных шортах, синем джемпере и гольфах, натянутых почти до колен, он похож на маленького старичка. Гарри чувствует, что заливается краской под взглядом грозной тещи. Драко же сохраняет невозмутимость и подхватывает Джейми на руки. — Ябедничать некрасиво, Джеймс Сириус, даже бабушке. Сейчас, когда Джейми три года и он пошел в подготовительную группу, они пытаются, как выражается Драко, «привить ему манеры», чтобы к Хогвартсу он не превратился в неуправляемого гриффиндорского чертенка. Впрочем, Гарри подозревает, что Драко просто использует это воспитание в своих целях. Он косится на мужа; Драко делает вид, что не замечает. — Но мне было скучно. — Джейми смотрит на Гарри через плечо Драко, постукивая лакированными туфельками по бедру отца. Он кладет голову Драко на плечо — верный знак, что он устал или пытается избежать взбучки. Кулачок тянется ко рту. — С Розой не весело. — Розе одиннадцать недель, — напоминает Драко, поглаживая сына по спине. — Когда ты был в её возрасте, ты только и делал, что ел и спал. — И какал, — добавляет Гарри под хихиканье Джейми и неодобрительный взгляд Драко. Гарри смеется и щелкает сына по носу. — Не надо, папочка! — Джейми отбивается, смешно сдвинув бровки. — Это мой нос, не твой. Драко вздыхает. — Не заводи его, Гарри. Он будет невыносим на службе. — Он направляется по коридору, Гарри и Нарцисса идут следом. — «Взрыв-кусачка», — повторяет Нарцисса, беря Гарри под руку. — Должна признать, давненько я не слышала этого названия в таком контексте. — Мама, умоляю. — Драко оглядывается; на лице то же выражение вселенского терпения, что и у сына. — Насколько я помню, когда я был маленьким, вы с отцом частенько играли в «снукер» в комнатах, где, я готов поклясться, отродясь не было бильярдного стола. — Ну, я просто призываю к осторожности. — Щеки Нарциссы розовеют. — При всей моей любви к внуку, он один — то еще стихийное бедствие. Не хватало еще, чтобы ваши маленькие игры закончились вторым сюрпризом. Драко ловит взгляд Гарри поверх темных кудрей сына и вскидывает брови. Гарри по-прежнему каждое утро пьет противозачаточные зелья, но они уже обсуждали пополнение. Оба сошлись на том, что не хотят, чтобы сын рос единственным ребенком, как они сами. И всё же Гарри нравится их тесный мирок на троих, и он не уверен, как всё изменится с появлением младенца. Прошло три волшебных года, и магический мир постепенно принял их семью, несмотря на периодические истерики Риты Скитер в «Пророке». Гарри плевать. Их окружают друзья и родные, о чем раньше он и мечтать не смел, и теперь он просто не представляет жизни иначе. — Дети появляются от игры во «Взрыв-кусачку»? — Джейми выглядит озадаченным, лоб наморщен. — Я появился из животика Папочки. — Он выпячивает губу. — А Роза нет. Прежде чем Гарри успевает ответить, Драко строго произносит: — Все дети появляются из чьего-то животика. Роза — из животика тети Гермионы. А вот ты — из животика Папочки, верно. Джейми обдумывает информацию, потом мотает головой. — Никаких детей из папиного живота, кроме меня. Я хочу щенка, потому что Роза скучная. Предупреждающе гудит орган. — Твою… — начинает Гарри, но под тяжелым взглядом Драко осекается. — Идемте скорее, пока у Рона не случился припадок на нервной почве. Они уже должны быть в церкви, Гарри ведь крестный отец. Гермиона согласилась на крестины вместо Церемонии наречения только потому, что Молли настояла «сделать всё по-людски», а бабушка Гермионы неожиданно поддержала. К тому же, как вздохнула Гермиона, она чувствует себя виноватой за то, что свадьбы в ближайшее время не предвидится. Молли, конечно, была в шоке, но Артуру удалось её успокоить. Она всё еще надеется, что Рон переубедит Гермиону; ни у кого не хватает духу сказать ей, что Рон и сам не горит желанием жениться. Рон нервничал из-за крестин с самого начала; церемонии — не его конек. Ему нужно, чтобы Гарри был рядом — так же, как Рон был рядом с Гарри, когда крестили Джейми. На этот раз Гарри даже рад, что любопытство сына переключилось на что-то другое. Они спешат в неф: Драко держит Джейми крепче, чем снитч, Нарцисса придерживает свою огромную шляпу цвета чайной розы. Они успевают к первому ряду как раз вовремя; немногочисленная паства всё еще тянет первый гимн, «О, благодатный свет магии». Перси хмурится, когда они протискиваются на скамью; Одри рядом с ним сияет. Ей рожать через два месяца, вспоминает Гарри, и поясница сочувствующе ноет. Одри, должно быть, совсем не спит. Гарри не уверен, что готов пройти через это снова, но, глядя, как Драко усаживает Джейми между собой и Нарциссой, думает, что оно, пожалуй, того стоит. — Что мы пропустили? — шепотом спрашивает Гарри у Перси, разворачивая программку службы. — В основном то, как Рон потеет, — бурчит Перси. Молли косится на них через несколько сидений. Рон сидит по другую руку от неё, затянутый в лучший костюм, прямой, как палка, и дерганый. Гермиона с краю держит на руках Розу в том же крестильном платье, в котором крестили Джейми — и, по иронии судьбы, Драко до него. Её темные волосы убраны в сложную косу под бледно-желтой шляпой с шелковыми розами; в приталенном цветочном платье она чертовски хороша. Роза, однако, явно не впечатлена происходящим и размахивает пухлыми смуглыми ручками. Сейчас заревет, думает Гарри. Он эти признаки знает слишком хорошо. Драко находит его руку. Обручальное кольцо — ему всего год — ярко блестит в лучах солнца, льющихся сквозь витраж под потолком. Гарри переплетает с ним пальцы, поглаживая гладкий золотой ободок, парный своему собственному. Им понадобилось время, чтобы прийти к этому, чтобы понять: как бы трудно ни было, они хотят провести жизнь вместе, хотят быть семьей. Свадьба с Драко была лучшим решением в жизни Гарри — тем, которое он готов был бы принимать снова и снова, до скончания веков. — Я люблю тебя, — одними губами произносит Драко. Гарри сжимает его ладонь ровно в тот момент, когда гимн смолкает, и Роза издает такой оглушительный вопль, какого Гарри не слышал с тех пор, как Джейми научился говорить. Рон и Гермиона пытаются её унять, но безуспешно. Вид у них убитый. Гарри хочется сказать им, чтобы они забили, что всем плевать, что дети — они такие. Но им придется понять это самим. Он смотрит на Драко, и лицо мужа светится такой нежностью, что у Гарри перехватывает дыхание. — Она красавица, — шепчет Драко, и Гарри соглашается. Роза наконец угомонилась, но Рон всё еще красный как рак; он бросает на Гарри страдальческий взгляд. Священник подходит к купели, жестом подзывая Рона и Гермиону. Гарри подносит руку Драко к губам и целует костяшки пальцев. Ему плевать, что Перси рядом раздраженно фыркает. Одри шикает на мужа, и тот отворачивается. — Нам нужен еще один ребенок, — тихо говорит Гарри, пока священник начинает речь. Драко смотрит на него, и его губы трогает странная, загадочная улыбка. Гарри хмурится. — Что? Драко делает глубокий вдох, наклоняется и шепчет Гарри на самое ухо: — Я беременный. Он отстраняется; щеки горят, глаза сияют. Его ладонь ложится на живот. — Только никому пока не говори. Внутри у Гарри словно взрывается солнце — яркая, кипучая радость, от которой сердце рвется ввысь. Хочется петь. — Серьезно? — вырывается у него громче, чем следовало. Головы поворачиваются в их сторону, но тут же внимание возвращается к священнику, Рону и Гермионе. Гарри плевать. Он лишь крепче стискивает руку Драко. Драко кивает. — Пять недель, — шепчет он. И если посчитать, всё сходится. — Те выходные на Миконосе, — мягко выдыхает Гарри, и Драко кивает. Так они отметили первую годовщину свадьбы — вернулись туда, где провели медовый месяц, на маленькую греческую виллу, которую одолжил им Забини. Гарри удалось выбить в Аврорате лишь длинные выходные, но время они провели восхитительно развратно. И, как выяснилось, продуктивно. «Еще один малыш», — думает Гарри и смотрит мимо Драко на Джейми, который прижался к боку бабушки. Нарцисса приглаживает ему волосы; ножки сына болтаются, не доставая до пола. Это, конечно, не щенок, и Джейми будет в ярости, но однажды он сменит гнев на милость. Когда у него появится братик или сестренка, с которыми можно играть. Гарри хочется рассмеяться. К черту, может, они и собаку заведут. Места на Гриммо предостаточно. Гарри с изумлением оглядывает свою жизнь: муж, двое детей, их маленькая семья, окруженная любовью и поддержкой друзей и близких — гриффиндорцев и слизеринцев вперемешку. Три года назад он и помыслить о таком не мог, не поверил бы, что способен испытывать такое счастье, такой покой. Он проводит большим пальцем по костяшкам Драко, взгляд цепляется за блеск золота на безымянном пальце мужа — знак их нерушимого союза, объединения Малфой-Поттеров, символ выстраданной любви. И это, понимает Гарри, когда священник жестом подзывает его к купели, а крестница морщит личико для очередного отчаянного вопля, — именно такая жизнь, какой она и должна быть. Зелень и синь — вот цвета, что я выбрал, Дай мне уйти в глубину моих снов. Спи, баю-бай, милый крошка Джеймс.