Убить президента

      Сознание успевает сработать быстрее зрения, чувствуя чье-то чужое тепло в холоде заброшенного здания. В темных сумерках ночи Бэк едва различает лицо, но память позволяет понять, где он его видел. Перед глазами встает перекрестие прицела, и Бэк узнает: квадратные плечи, высокий рост… скучающий взгляд, теперь наполненный живым, острым интересом. Бэкхен отшатывается, слыша, как под ногами хрустит бетон и строительный мусор. «Идеальное место, — иронично думает он, — чтобы меня тут и убили». Бэк тянется к кобуре на поясе, моментально осознавая, что выстрел в такой тишине станет его последним при любом раскладе. Быстрее, чем эти мысли успевают завершить ход, парень отлетает к ближайшей стене от сильного толчка, ударяясь с глухим вскриком. Он пытается хотя бы просто удержаться на ногах, когда еще один удар, короткий, но болезненный, приходится в челюсть. Такого невидимку как он жизнь не готовила к той физической силе, с которой сейчас приходится сталкиваться. В его реалиях она кажется противоестественной, почти унизительной. В падении, сопровождающимся звоном в голове, он делает неловкий захват, лишь бы утянуть эту груду за собой, и оба валятся на твердое каменное покрытие. Мир сужается в одну точку — до нескольких десятков килограмм над собой и запаха бетонной пыли, неприятно бьющей в нос. Бэкхен ударяет локтем наугад, попадая не то в лицо, не то в ребра, слыша сдавленный рык, но железная хватка лишь вцепляется глубже. Острая боль пронизывает сознание ровно в тот момент, когда он слышит, как где-то под плечом трещит битое стекло, вдавливаемое в кожу их общим весом. В отчаянии загнанного зверя он дергается — не в попытке вырваться, а рискнув применить уже совсем не профессиональный прием, впиваясь зубами в место под шеей, чувствуя на губах металлический вкус. Крепкие мышцы судорожно дергаются, и в сантиметре от лица он видит мимолетное движение век и ярость, которая зеркалит его собственную. А еще чистое и полностью обезоруживающее удивление.        Шок длится долю секунды, прежде чем пальцы, удерживающие плечо, разжимаются, и Бэк видит, что парень с отвращением смотрит, как по ним стекает что-то темное и липкое. Кровь. В память одним кадром врезается звук стекла, и острая боль вновь оказывается на первом месте.        — Признаться, я удивлен, — низкий голос неестественно разрезает тишину, — в больницу пойти ты не сможешь, а сам даже не дотянешься… вставать будешь?       Чужой вес соскальзывает с собственного тела, предоставляя место колкому холоду, и Бэкхен хмурится, видя протянутую руку. Он переворачивается на бок, используя оставшиеся силы второй руки, и поднимается сам, пошатываясь.        — Хороший выбор. Истечешь кровью здесь или сдохнешь через несколько дней в своей конуре. Так и сделал бы лучший в городе, — слова бьют под дых, выбивая последнюю гордость. Мышцы спины напрягаются, когда он понимает, что выбор нужно сделать сейчас.        Парень перед ним делает шаг перед, не оглядываясь. Бэкхен отталкивается от твердого пола, ступая не рядом, а за ним, очевидно, не доверяя чужим действиям, но понимая, что в его ситуации остается только следовать, если он не хочет, чтобы рука сгнила от заражения. По крайней мере, у него все еще есть шанс обеспечить себе безопасность на все оставшееся время до конца контракта.         Бэкхен оглядывает чужую квартиру, пытаясь запомнить окружающие предметы, которые можно было бы использовать в свою пользу. Пока широкая спина смешивается с интерьером, удаляясь куда-то вглубь, он вновь кладет руку на пояс — жест самосохранения, — но с замиранием обнаруживает пустую кобуру. Перед глазами вспышкой проносится все, что произошло на заброшке, кроме момента, когда он оказался обезоружен. Ну, по крайней мере, у него все еще есть собственные руки и полностью здоровые ноги, а еще можно найти какой-нибудь тяжелый предмет; но, как назло, квартира обставлена настолько скупо и сдержанно, что глазу даже не за что зацепиться.        Парень жестом подзывает Бэкхена в ванную, и, подумав пару секунд, тот ступает в сторону обозначенного места, оценивающе уставившись в пол, как будто там есть невидимая глазу растяжка, а со всех сторон в любой момент откроется огонь из турелей.       Слегка дернув за локоть здоровой руки, его разворачивают к свету, прижимая спиной к краю раковины — быстрый и точный жест, не оставляющий места личному пространству. Великий благодетель не считает нужным попросить его снять футболку, рукав которой и так уже промок, а просто грубо закатывает его выше. Бэк прикусывает губу, понимая, что к самой ране еще даже не прикоснулись, и собирает все свои моральные силы в кулак. В нос ударяет запах спирта, и через мгновение он отчаянно шипит сквозь зубы. Мозг отдает телу сигнал отпрянуть, но Бэк уже прижат чужим бедром к раковине без возможности дернуться. Острое, почти жгучее ощущение проносится сверхъяркой вспышкой. Движения пальцев, держащих ватный тампон, пугающе точны, но Бэкхена не покидает ощущение, что боль причиняют намеренно. От чужого тепла на расстоянии сантиметра, контрастирующего с холодом собственного тела, хочется отодвинуться, но дернувшись, он сделал бы только хуже. Боковым зрением Бэк замечает сосредоточенный взгляд и уставляется в потолок, впившись зубами в нижнюю губу, пытаясь абстрагироваться, но почему-то восприятие становится только ярче. В противоположность собственному сбившемуся дыханию совсем рядом звучит мерное чужое, как будто тот его задержал.        Натянутую как струну тишину прорезает глубокий голос:       — Меня, кстати, Сехун зовут, — говорит он ровным тоном, не отрываясь от раны, — чтобы ты знал, кого благодарить потом перед Богом.        Бэкхен поворачивает голову, скользя взглядом по острой линии челюсти к ресницам, которые даже не дрожат, пока тот осматривает проделанную работу с меткостью врача. Сехун. Теперь у груды мышц есть название. Бэк понимает, что его имя парень и не ждет — знает, что скрытность для снайпера превыше всего, — и молча наблюдает, как тот заканчивает обработку ранения. Взгляды на секунду сталкиваются словно скрещенные кинжалы, прежде чем тот произносит:       — Все. Можешь идти. Или тебя еще чаем напоить? — он отступает на шаг, вытирает руки, но воздух вокруг Бэкхена будто еще хранит его тепло, став словно наэлектризованным.        Бэк не поднимается сразу, дезориентированный после боли, которая только сейчас слегка притупилась, и чувствует оценивающий взгляд на себе, тяжелый, запоминающий. Насколько же это, все же, странно, вот так оказаться на территории противника, чтобы он просто обработал тебе порез; после этой мысли можно было бы и проснуться — настолько ирреально все это выглядит.        Медленно, он почти доходит до выхода, когда фигура Сехуна не спеша перемещается к двери, останавливаясь между ней и Бэком, и он вновь ловит тот же взгляд на себе, спускающийся сверху вниз. Не на ране — для проверки повязки, — а на теле. И это становится практически физически ощутимо. Он пытается отгородиться маленьким шагом назад и иронией:       — Перестань раздевать меня взглядом, — когда даже собственный голос кажется неродным, что он искренне ненавидел, следует ответ, после которого по спине пробегает холодок.       — Тогда я сделаю это по-настоящему.        Прежде чем Бэкхен успевает запротестовать, холодные пальцы впиваются в ребра под футболкой, а чужие губы подхватывают резкий вздох; Бэк прикусывает нижнюю губу Сехуна, пытаясь ухватиться за ложную надежду хотя бы так что-то остановить, в ответ даже не услышав, а почувствовав горячий смешок в поцелуй. Его ярость была бесполезна как совершенно новый, но пустой магазин.       С невероятной методичностью парень стягивает его футболку, оставляя где-то на уровне запястий, и еще до того, как холодный воздух касается обнаженной кожи Бэкхена, перекручивает ее в жгут.        — Не… — хрипло срывается с губ, когда ткань резко врезается в запястья, а руки оказываются буквально пригвождены давящей силой к стене над головой словно к позорному столбу. Повязка врезается в еще свежую рану, и парень шумно выдыхает сквозь зубы.       — Не дергайся, — звучит грубый голос, и Бэк начинает чувствовать вкус металла на губах, уже не понимая, кому он принадлежит.        И без того унизительно бешеный пульс начинает биться еще быстрее, когда он чувствует давление чужой руки на шее. Он зажмуривается, уверенный, что именно так его и убьют, и начинает считать до десяти, но грубые пальцы меняют захват, снова давая доступ кислороду, и перемещаются на челюсть, практически до боли сжимая — недавний удар отзывается ноющим чувством.        — Дыши.       «…пока можешь», — договаривает у себя в голове Бэкхен. Все еще не видя, но чувствуя, как та же сила, которая удерживала его руки наверху и только что сжимала шею, прокручивает его на месте, прижимая животом к ледяной поверхности, Бэк отчаянно шипит. Не от холода. От унижения.        — Открой глаза, — почти шепотом звучит прямо над ухом.        В очередной раз повинуясь, он открывает и видит… матовую поверхность зеркала. Которая все это время была за ним вместо стены. Он видит свои донельзя расширенные зрачки, а еще чужой взгляд исподлобья, совсем рядом.        Граница между ненавистью и животным наслаждением стирается окончательно, когда он понимает, что проиграл. Не как киллер. А как человек. Очевидно, что из головы вылетят все курсы по самообороне, когда тело против воли отзывается на каждое движение. Когда чужое бедро упирается в поясницу, а хочется ближе, даже если ближе — значит пасть в еще более глубокую пропасть.       — Я тебя не убью, — Бэк еще даже не успевает расслабиться, когда скользит по отражению, видя, как чужая рука перемещается вниз, — если скажешь вслух, что хочешь этого, — и сердце заколотилось с удвоенной скоростью. Тело, мышцы которого предательски свело под ладонью, и так уже кричало о согласии, когда до Бэкхена только дошел смысл его слов. «Этого». Сехун говорил не про убийство.        Тишина успевает растянуться до состояния дегтя, когда Бэк с неожиданной для него самого точностью снайпера отчеканивает после глубокого вдоха:       — «Сказать вслух»? Сказать, что я хочу, чтобы ты меня трахнул? Хорошо, говорю, — голос уже хриплый, но удивительно ровный (последний оплот его уверенности), когда он заглядывает через зеркало прямо в глаза. — Трахай.        В отражении он видит, как губы медленно растягиваются в хищнической улыбке — почти животный оскал. Когда рука, лежащая до этого на животе, с пугающей скоростью расстегивает пояс джинс, Бэкхен издает сдавленный всхлип. Когда она же начинает двигаться под тканью одежды, ему приходится до боли закусить нижнюю губу, чтобы не издать еще один жалкий звук. Чужая ладонь крепко сжимает запястья над головой, пока собственные пальцы ногтями выцарапывают абстрактный рисунок на зеркальной поверхности.       — Я надеюсь, ты не будешь так сдерживаться, когда я буду тебя трахать, — сделав особый акцент на последнем слове, Сехун заставляет глаза Бэка вновь расшириться. — И раз уж ты попросил именно это, я так и сделаю.        Бэкхен даже не замечает, что его затекшие запястья отпустили, когда его вновь разворачивают, грубо схватив за плечи. Расстояние между ними вновь сокращается до неприлично малого, и Бэк не может оторвать взгляд от чужих глаз, ища там ответ.        С высоты своего роста Сехун надавливает на макушку, не оставляя иного выбора, кроме как опуститься вниз — очередной знак повиновения.        — Держи руки за спиной, иначе я свяжу их по-настоящему, — проговаривает парень, намекая на ремень, пряжка которого звякнула неестественно громко в нарастающей напряженной тишине.        Теперь, когда руки свободны, можно сделать что угодно: оттолкнуть, ударить, в конце концов сбежать — но почему же так не хочется ничего делать? Словно загипнотизированный, Бэк медленно опускается на колени, сцепив руки за спиной, не смея ослушаться.        Он неотрывно смотрит снизу вверх на того, чье лицо теперь закрывает единственный источник света, думая только о том, насколько же жалко сейчас выглядит собственный взгляд.        Мир сужается до крошечной точки, но именно она через секунду расходится в гигантском взрыве всего того, что пытался скрыть сам от себя Бэкхен. «Ладно, — думал он с каким-то странным облегчением. — Будь по-твоему. Уж это я делать умею».        Когда сверху слышится прерывистый вздох, сердце замирает, чтобы потом зайтись в еще более бешеном ритме. Сопротивление сменяется интересом. Азартом. Ему хочется изучать. Что еще он может сделать такого, чтобы заставить этого невыносимого мерзавца почувствовать хоть что-то? После этой мысли горло расслабляется само, и Бэк чувствует, как чужая рука с новой силой впивается в волосы, а сверху слышится несдержанный стон. Бэкхен бы даже усмехнулся, если бы рот не был занят. Это не подчинение. Это демонстрация навыка. Как профессионал профессионалу. Язвительное удовлетворение принуждает работать так, как он не исполнял свою даже самую чистую миссию. По крайней мере эту миссию «чистой» назвать точно нельзя. Грязное желание смешивается со слюной, которую он не может стереть, не разомкнув при этом руки, но настолько пошлых звуков он не слышал еще никогда, и это заставляет стараться сильнее. Еще лучше.        Когда он наконец слышит прерывистый даже не стон, а рык, ядовитое удовольствие окунает почти с головой. Если это все, что Сехун называл словом «трахнуть», то он просто самодовольный болван. Работы было на десять минут, а распалялся так, как павлин демонстрирует свой хвост.  Бэкхен чувствует, как чужая рука перемещается на затекшую челюсть, стирая слюну, чтобы затем снова сжать ее пальцами и резко выдернуть его из выстроенного победного мира, грубой силой заставляя подняться на ноги, вскрикнув от неожиданности. Он вновь встречается с этим холодным, расчетливым взглядом, и внутри что-то замирает.       — О, снайпер-щи, ты же не думал, что это все? — хриплый голос звучит достаточно твердо, чтобы заставить Бэка напрячься. — Что у тебя получится меня спровоцировать? — он выпрямляется во весь рост, чтобы вновь заглянуть парню в глаза сверху вниз, — бедняжка настолько сильно старался, что сделал все идеально, так как же после этого я могу тебя отпустить? — Сехун ждет, пока его слова осядут в голове Бэкхена, — Повернись к зеркалу. И смотри, — фраза звучит остро, словно клинок достали из ножен, заставив парня дернуться.        Сехун делает шаг к нему, перекрывая последний путь к побегу. Спустя еще два шага назад, Бэкхен упирается спиной в зеркальную поверхность и невольно шипит. От холода.        — Сдается мне, ты думал, что я просто самодовольный болван? Ты слышал, что я сказал только что. И да, ты же сам это попросил, — его губы вновь растягиваются в язвительной улыбке.        Тишина вперемешку с напряжением заполняет комнату словно жидкий цемент. Сехун слегка наклоняет голову с вопросительным выражением на лице.        Рой мыслей проносится в голове, когда он становится на колени, не отрываясь от глаз Бэка. Он рассматривает его лицо с неподдельным интересом, словно читает гравировку серийного номера на пистолете.       — Ну что ты замер, не нравится здесь? — подделывая жалостливый взгляд произносит он. — Слишком холодно? Неудобно? Ты же всегда можешь попросить.       Это звучит как выбор без выбора, но в конце-то концов он прав. Бэкхена никто не тянул за язык, когда он произносил те слова. В конечном счете, все это приобретает настолько интересный оттенок, что любопытство начинает сжирать парня заживо.        — Пошли… отсюда… — шепчет Бэк, словно слова приходится вытаскивать клешнями. Сехун медленно поднимается, и его тень вновь накрывает парня с головой.       — Куда? — он отступает на полшага, предоставляя обзор на остальную часть квартиры. Бэкхен бегает взглядом от ванной до приоткрытой двери, за которой темнота манит каким-то странным образом.        — Туда… — он кивает в сторону той комнаты, не осмеливаясь перевести взгляд на Сехуна.        — Хорошо. Иди, — парень отступает еще дальше, давая место для выхода.        Мысли снова ускоряют ход, и Бэк пытается найти подвох даже в этом жесте. Он медленно делает первый шаг, уткнув глаза в пол, затем еще один, и еще. Его не хватают, не удерживают и не останавливают. Его контролируют — взглядом. Сехун дает ему достаточно физического пространства, чтобы идти спокойно, но абсолютно никакого психологического, чтобы каждый шаг не ощущался при этом дрожью в коленях. Позади он слышит неторопливо ровные шаги Сехуна, который специально отстает, чтобы показать, что Бэкхен сам выбрал. Он дает свободу физическую, чтобы подчеркнуть несвободу выбора.        Бэк ступает за порог, и тяжелые руки ложатся на талию, пуская мурашки — будто круги по воде. Теперь пройден порог не только комнаты. Бэк вглядывается в темноту, которую разрезает лишь тусклый свет из прихожей, и чувствует, как выжидающий взгляд прожигает затылок.        Тишина резко прерывается:       — Хочешь выбрать что-то еще? — пальцы правой руки ложатся на подбородок, слегка поворачивая голову вправо, — есть диван, — затем влево, — там комод и кровать, — затем возвращая в изначальное положение, — а там подоконник. Можно и на полу, ты только скажи, — Бэкхену даже не нужно видеть, чтобы знать, что парень в этот момент улыбнулся.       Давление руки становится чуть слабже, и Бэк очерчивает взглядом едва заметные силуэты мебели. Тишина становится настолько липкой и вязкой, что если бы можно было потрогать ее руками, стало бы противно. Последние два варианта можно даже не рассматривать. Кровать… место, где это делают все. Кровать ощущается как последний рубеж перед падением в пропасть. А вот ди…       —…диван… — чуть слышно проговаривает Бэкхен, потому что слова еще не успели сформироваться даже в голове, но уже прозвучали вслух.        — Диван, — повторяет Сехун, убеждая их обоих в том, что Бэкхен действительно только что произнес это, — хорошо, — он опускает руки и едва слышной поступью двигается вправо.       Бэк задерживает дыхание, наблюдая, как высокая фигура спокойно опускается на диван, расслабленно закидывая руки на спинку.       — Диван, так диван, снайпер-щи, только что-то тебя я до сих пор на нем не вижу.        Парень понимает, что ему придется пройти половину комнаты под тяжелым, давящим взглядом. Пройти… или убежать в другую сторону… он ведь все так же стоит у двери, выход кажется даже ближе, чем этот чертов диван, нужно всего лишь… и он делает шаг вперед. Сбой прицела. Расстояние рассчитано неправильно. Выстрел потрачен впустую, и он делает еще один шаг по пыльному паркету. Почему же на самой важной миссии не дрожат даже ресницы, а сейчас целое тело будто не слушается? Отблеск света в глазах, которые он видит перед собой, кажется зловещим, хоть это и просто отражение.        Всего шесть шагов — как патронов в русской рулетке, — и из них осталось сделать только четыре. Ноги глухо ступают по холодному полу, отдаваясь эхом в голове. Когда до места назначения остается лишь одно движение тела, Бэкхен понимает, что последний выстрел по всем правилам будет боевым. «Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него»; все его крупные решения до этого и все его микродвижения этим вечером привели сюда. К человеку, который по взгляду кажется даже не заинтересованным, но который на самом деле контролирует каждую мышцу его тела, словно в его руках находится вага марионеточника.        Из прострации Бэкхена выводит медленный выдох Сехуна. Выдох человека, которому наскучило ждать. Периферийным зрением он ловит движение руки к поясу джинс, и двумя пальцами его сдвигают еще на полсантиметра. Это не резкий акт насилия, это маленькое, почти насмешливое действие — чтобы напомнить, зачем он здесь. И это действие для Бэка становится конечной каплей, после которой отлетит последняя, едва держащаяся доска плотины. Злость закипает в нем не водой, а вольфрамом, переливаясь за края густой субстанцией. Он не может вспомнить даже количество раз, когда над ним молчаливо насмехнулись за все это время. Ярость собирается конденсатом в одно стремительно точное движение. Он отталкивает парня обратно на спинку дивана, резко взбираясь на его бедра, едва видя в темноте уже знакомую усмешку на губах.       — Ну наконец-то, — слышит он в ответ на свою смелость, — я уж думал, твоя ненависть закончилась, когда ты встал на колени, — и понимает, что Сехун уже стоял на финише, когда он сам только присматривался к размытой линии старта.        Бэк слышит, как собственный хриплый голос тупым лезвием неровно прорезает тишину:       — А почему все делаю я? Разве не ты должен меня трахать? Секунда на подумать Бэкхену. Сехуну нужно даже меньше, чтобы ответить:       — Должен? — голос едва заметно повышается, и он вскидывает бровь в риторическом вопросе, — я не должен. Я могу.        В следующую секунду бедра уже зажимают пальцами, как тисками, и Бэкхен глухо вскрикивает от неожиданной тупой боли. Бомба детонировала. Парень придвигает его ближе, и Бэк чувствует насколько тот готов. Был готов все это время, но ждал пока Бэкхен сделает хоть что-то сам. От этого осознания тесно становится даже в расстегнутых джинсах, и парень задается вопросами к самому себе. В какой момент жизни он все же свернул не туда, что сейчас ему хочется говорить колкости, прекрасно зная, к чему они приведут?       — Так если можешь… делай. Я же попросил, — последний оплот его рациональности летит в бездну вместе с этими словами.       Он будто получил последний заказ. Заказ на самого себя. От заказчика, который умеет на издевку отвечать еще большей издевкой:       — Ну так снимай джинсы. Или это тоже должен сделать я, если ты уже не в состоянии? — слова толстой иглой просачиваются сразу в спиной мозг, и эпидуральная анестезия моментально начинает свое действие, парализуя тело. Хочешь великого падения? Так начни с ширинки собственных штанов.        Из груди вырывается нечто среднее между жадным вдохом неверия и смешком:       — Представляешь, да. Уж очень твердый пол у тебя в прихожей, колени болят, — он откидывает голову назад, передавая и собственную капитуляцию, и бразды правления в чужие руки, но не в расслабленном жесте, а все в том же напряженном наблюдении за ответными действиями.        Руки скользят по бедрам, и Сехун словно перекатывает его слова на языке, улавливая их смысл:       — «Твердый пол»… Ну что ж, — он резко дергает за ткань, и Бэкхен инстинктивно приподнимается еще до того, как успевает осознать, что собственноручно рушит последний рубеж, — тогда запоминай, как лучший киллер города позволяет снять с себя штаны, потому что у него, видите ли, болят колени, — и под действием грубой, расчетливой силы он вновь позволяет снести последний барьер в виде ткани, которая теперь бесполезно валяется на полу.        Медленный взгляд угольно-черных глаз оценивающе проходится по коже ожогом, словно по карте местности. Бэкхен знает, что Сехун уже решил, что и как он будет делать с ним, просто дает осмыслить это самому Бэку.        После чего движением, достаточно резким, чтобы едва успеть его осознать, Бэкхен оказывается прижат спиной к ледяной кожаной поверхности дивана, а тень, словно мутные воды болота, поглощает его с головой. Он повинуется, потому что теперь все его слова закончились, а новые больше не формируются в голове. Он использовал все, что можно было использовать, но только сейчас понял, что ничего из этого не помогло. Он собственными действиями разрушил последний бастион осознанного сопротивления. Все, что остается теперь — принимать. Принимать щедрый жест доброй воли по реализации своей же просьбы. Зажмурив глаза, он даже начинает размышлять, не промолчал ли он тогда, а сейчас лежит уже убитый. Но будучи мертвым, он не почувствовал бы жар чужой руки, опустившейся на грудь, которая затем легким, но невыносимым движением начинает двигаться вниз. Бэк приоткрывает глаза, замечая, что чужим взглядом он все еще пригвожден к месту. Ладонь по сантиметру спускается, разрезая грудную клетку надвое, давая понять, как бешеной птицей внутри колотится сердце; через живот, слегка касаясь пальцами, чтобы даже от такого микроскопического движения ответно дернулись мышцы.        — Ты просил, — продолжает Сехун, и в его голосе прорывается то, что он, возможно, так пытался скрыть: голод. От осознания, что контроль над собой даже ему дается не бесплатно, хочется кричать, — и ты получишь ровно то, что просил.       С этих слов началась не любовь. Но и не насилие. Это исполнение просьбы от человека, который всегда на десять шагов впереди. С мучительной медлительностью Бэкхен испытывает ноющее чувство, будто под ребра вводят нож, хоть ему никогда и не вводили нож под ребра. Но и на диване в квартире своего противника его тоже никогда не трахали, так что он даже не может подобрать подходящее сравнение, и от этого становится еще невыносимее. На несколько секунд это выбивает последний воздух из легких, и он инстинктивно выгибается, пытаясь отодвинуться, но крепкие руки на бедрах напоминают собственные слова.        — Дыши, — звучит глухо где-то над головой со сбившимся дыханием.  Бэкхен рвано и жадно хватает воздух, словно потом он станет платным, и отдаленно слышит свой же приглушенный всхлип. Боль растекается в голове вперемешку с чем-то странным, как новая химическая формула. Принятие. Мозг больше не в состоянии отдавать сигналы телу, которое теперь лучше него знает, что делать, подстраиваясь под чужое.        — Привык? — эхом отдается в ушах в тот момент, когда Сехун меняет угол движения, и тело пробивает электрическим разрядом, по ощущениям, смертельным для человека. Еще раз: Сехун знал что и как нужно делать, чтобы сначала выбить почву из под ног, но затем дать то, что Бэку не в состоянии дать больше никто. Там, где сначала была только боль, вспышкой молнии вспыхивает новое ощущение, из-за которого невольно раздается сдавленный стон.       Словно пересматривая альбом с фотографиями, Бэкхен вспоминает фразу, которую тут же, слово прочитав его мысли, напоминает Сехун:       — Я же говорил, не сдерживаться, — и Бэк впервые за все прошедшее время отпускает ситуацию, давая голосовым связкам работу.        Движения становятся не хаотичными, а целенаправленными, как будто Сехун осознал, что голос, который Бэкхен больше не контролирует, — это самый красивый звук. Возможно, он и правда так подумал, потому что наконец выпускает наружу то, что так глубоко пытался зарывать внутри — животное удовлетворение, — заставляя пальцы Бэка беспорядочно скользить по коже дивана в невозможности ухватиться. Он не просто трахает. Он добивает. Разбивает на мелкие осколки последние границы сопротивления, заставляет хотеть больше. Ближе. Стирать какое-либо возможное расстояние даже меньше нанометра.       Практически стальная хватка в волосах принуждает открыть глаза, чтобы увидеть чужой взгляд, устремленный в самый глубокий и спрятанный угол души. Последние, резервные силы не в состоянии выдержать тяжесть этого взгляда, этих движений и этого всепоглощающего, невыносимо нарастающего чувства на дне живота. В голове не остается ничего: ни чувств, ни мыслей, ни даже ненависти, — а только чудовищно огромное желание сдаться, сейчас, под натиском всех ощущений, которые Бэкхен на самом деле пытался скрыть. Он достаточно хорошо скрыл их от себя, не осознавая, насколько сильно выставил их напоказ для другого человека.        Поясница выгибается настолько, что ее сводит немой дрожащей судорогой, а перед глазами Бэк на несколько секунд видит то, через что прошла Вселенная в момент большого взрыва, после чего она же обрушивается сверху всей своей тяжестью, сдавливая легкие, забирая даже возможность вскрикнуть.        Через мгновение — звенящая тишина в голове, как в момент после выстрела. Боевой патрон все же, наконец, доходит до мозга, расщепляя сознание на мельчайшие кусочки, которые он, возможно, уже никогда больше не соберет воедино.       Напоминание о том, что он все еще находится в этой реальности, вонзается в разум несколькими резкими толчками, прежде чем вся комната окончательно погружается в душную тишину. Бэкхен не знает, сработает ли, если он притворится мертвым, но в данный момент видит это как единственный вариант, чувствуя, что, возможно, притворяться и не придется. Жаль только, что его с потрохами выдает дрожь — от холодного взгляда, который он меткой чувствует на своем теле и который отпечатывается на нем клеймом, как модель и калибр выгравированы на стволе пистолета.       Бэкхен лежал и ждал, когда тот наконец скажет хоть слово. Спросит что-нибудь. Хотя бы «А где спасибо?». Что-то.