Убить президента

      Бэкхен рефлекторно отшатывается, видя Сехуна, опирающегося о капот машины в расслабленной позе.        — Ну наконец-то, — спокойно проговаривает он, даже не глядя на Бэка, — я ждал тебя еще на прошлой неделе, но ты делаешь все как по учебнику. Скучно.        — О чем ты? — бросает парень, пытаясь сохранить былую смелость, с которой он спускался сюда.        — Как плечо? Жалоб на услуги не возникло? — Сехун поднимает голову, впиваясь в него скучающим взглядом, но внутри от этого что-то трескается, — ты ведь в благодарность даже имя свое не назвал. Невежливо… Бэкхен-щи, — собственное имя звучит как удар, выбивающий почву из-под ног, под которые только что кинули гранату, а нарочитая вежливость, которую никто здесь явно не подразумевает, горит на щеке пощечиной.        Вся его иллюзорная невидимость и предосторожность рушатся в один момент. Он шумно выдыхает последний воздух из легких, хрипло выдавливая:       — Откуда..? — он даже не договаривает фразу до конца, не только потому что не смог бы, а еще и потому что Сехун ее все равно не дослушал бы.       — О, ты же не думал, что у нас получилось бы здесь встретиться, если бы я не знал твоего имени? — каждый его уход от ответа начинает действовать как едкий газ, подпаливая ненависть еще больше. Ненависть… приправленную интересом.       — Но почему не убил, зная, кто я? — спрашивает Бэкхен, желая и одновременно боясь услышать ответ. Потому что от этого человека любой ответ может оказаться непредсказуемым.       — Так это скучно… для подобного тебе, — парень легко отталкивается и делает шаг навстречу. Бэк отступает, чувствуя за спиной холод бетонной колонны. — Потому что я хочу видеть тебя настоящего, — тот ступает еще ближе, — знать, что происходит в твоей голове, когда ты ломаешься, — он подходит практически вплотную, на опасное расстояние последнего, решающего шага, — особенно, когда тебя ломаю я.        Бэкхен чувствует, как к горлу подступает холодный ком, бьющийся вместе с ударами сердца, и изнутри медленно, но неизбежно кроме ярости и странного интереса начинает подниматься что-то еще, липкое и густое как темная смола. То, что в тот вечер заставляло мышцы живота против воли сжиматься под чужой ладонью.        — Я что, твоя новая пушка, чтобы ты меня разбирал и собирал, когда вздумается? — отчеканивает Бэк, глядя ему прямо в глаза.       — «Пушка»? — произносит Сехун с улыбкой только губами, пока взгляд сохраняет холод, — хорошее сравнение, но не угадал, — он делает последний шаг, ограничивает пространство между Бэкхеном и колонной, обвивает шею длинными пальцами, не душит, а оставляет место для кислорода — всего лишь демонстрация возможности. — Я просто показываю тебе, чего ты хочешь. Ты сейчас не вырываешься. Даже не пытаешься, — он дает словам найти свое место в голове Бэкхена, заменить собственные мысли, прежде чем продолжает после мучительной паузы, — потому что часть тебя дико хочет, чтобы ее вот так поймали на месте и прижали к стенке… да, Бэкхен-щи? — ядовито протягивает он, лицо в сантиметре от Бэка, отражается в его темных глазах.       Парень не отвечает, дыша сквозь сжатые зубы, впившись взглядом в лицо напротив с ядовитой ненавистью. Его ответ — в расширенных зрачках. В напряженных мышцах всего тела, натянутого как пружина, готовая выстрелить. Сехун перемещает руку на челюсть, сжав ее пальцами, приподнимая подбородок, чтобы притянуть еще ближе, практически касаться губами. Изучающим взглядом он растягивает несколько секунд до отравляющей вечности. В отличие от жадного, сбившегося дыхания Бэкхена, его — в противовес ровное. Прежде чем Бэк успевает собрать слова хоть в какую-нибудь фразу, расстояние, наконец, исчезает. Этот поцелуй — это уже не грубое присвоение территории, а ее медленное исследование, — влажный и глубокий, и, несмотря, на все ожидания, внезапный, настолько, что Бэкхен не успевает сдержать собственный голос, вырвавшийся откуда-то из груди непроизвольным звуком.        Сехун отстраняется буквально на пару миллиметров, чтобы их губы все еще слегка касались друг друга:       — Слышишь? — его голос, низкий, вкрадчиво пробирается до каждого уголка сознания, — твое тело снова все сказало за тебя, — в последний момент Бэкхен видит слегка заметный, но уже знакомый прищур, прежде чем тело пробьет мелкая дрожь, — а теперь… проси.        Он вздрагивает. От твердого, почти приказного тона, от неожиданности, от всего, что вообще сейчас происходит. Бэк чувствует, как его глаза бегают в отражении чужих, как будто там он сможет найти ответ. Но ответ ждут от него.       Едва слышно он осмеливается спросить:        —…опять?       Сехун отвечает мягко, но уверенным голосом, пока большим пальцем проходится по нижней губе:       — Нет, не опять, в прошлый раз ты сказал из-за неизбежности, а теперь — потому что хочешь сам.       Бэкхен зажмуривается и пытается отвернуться, но стальная хватка на челюсти не позволяет. Все ощущения обостряются и собираются в одну точку на животе — там, куда сейчас легла свободная рука. Не торопя, просто намекая, что ответа все еще не последовало.        — Ну? — хрипло произносит Сехун с какой-то странной нежностью в голосе.        В голове, опережая друг друга, проносятся воспоминания: холод зеркала, жар от своего и чужого тела, угольно-темные глаза, рассматривающие с интересом.        После затянувшейся до неприличия паузы, Бэкхен произносит одними губами:       —…сделай… это…       — Сделать что? — издевательски уточняет Сехун.       Он коротко целует, проводя рукой вниз, едва заводя пальцы под пояс брюк, а Бэкхен снова издает несдержанный звук, почти жалобно скулит, и это и есть его ответ на вопрос. Тот усмехается в губы, обжигая горячим дыханием, и отстраняется сразу. Пустота словно набрасывается на Бэка голодным зверем. Он вздрагивает, когда стоящая рядом машина щелкает замками. Сехун, как настоящий джентльмен, открывает для него заднюю дверь; Бэкхен колеблется еще несколько секунд. Войти туда — значит проиграть, пасть еще ниже. Но разве это уже не произошло, когда он стоял на коленях в чужой квартире? Он неуверенно дергается, и его поглощает темнота черного автомобиля, отрезая даже звуки из внешнего мира.       Практически сразу машина тихо трогается с места, и он впивается взглядом в свои же руки. «Какой же ты идиот… Бэкхен-щи… — язвительно звучит в голове собственный голос, — как можно было так запросто попасться уже второй раз… человеку, который еще и имя твое знает, а потом еще и сесть к нему в машину… что у тебя в голове вместо мозгов, Бэкхен-щи?» — не унимается он. Бэк не спрашивает, куда они едут — наивно полагать, что это будет иметь ценность в его ситуации, — он проводит время в цепкой хватке собственных мыслей.       Машина плавно останавливается между парком и набережной реки, которые в такой час к черту никому не сдались. С одной стороны редкие фонари чуть поодаль, с другой — черная, всепоглощающая темнота воды. Сехун заглушает двигатель и оборачивается к парню. Дальний фонарь лишь слегка бросает свет на половину его лица, и Бэкхен замечает, как в глазах блеснуло что-то зловещее. Неужели всего лишь игра света?        — Ну вот, здесь у тебя не будет места ни отодвинуться, ни уйти. То, что нужно, чтобы провести наше знакомство нормально.        Он перебирается на заднее сидение через подлокотник, и в этом движении есть что-то и грациозно хищное, и возбуждающее. Бэк рефлекторно отодвигается, не отрывая от него глаз, и сразу же упирается в дверцу.        — Ну что ты, уже уходишь? — нарочито обидчиво проговаривает Сехун, приподнимая брови.        Он двигается ближе, коленями зажимая бедра с обеих сторон, оставляя место только для последнего вздоха словно перед падением косого лезвия гильотины. Воздух концентрируется между ними, горячий, физически осязаемый. Рука Сехуна начинает свободно исследовать, спускаясь от затылка к шее, проводя пальцами по венам, в которых ощутимо бьется пульс, к ключицам и груди, и после каждого прикосновения кожа реагирует дрожью. Не осмеливаясь даже вдохнуть, Бэкхен загипнотизированно наблюдает за взглядом, который словно пытается запомнить каждый сантиметр.        — Ты так напряжен… потому что ждешь продолжения? — нарушает тишину Сехун, переводя взгляд с тела на лицо Бэка.        Он судорожно, громко выдыхает, чувствуя, как рука начинает изучать тело уже под одеждой. Сехун слегка поднимает уголок губ, и в этой полуулыбке сквозит что-то опасное… голод. Точно такой же, как несколько недель назад, уже без возможности прикрытия, чистый, почти животный. Или без «почти».       Он сжимает бедра Бэкхена руками и притягивает ближе к себе, мастерски стирая расстояние окончательно. В натянутой тишине пряжка ремня Бэка звучит громче пушечного выстрела, и он едва сдерживает звук от освободившегося давления, одновременно зажмуриваясь. Бэкхен прогибается в пояснице, когда настойчивая рука Сехуна обхватывает его, уже почти болезненно напряженного.        — Открой глаза, — звучит бархатный голос над ухом. Бэк распахивает их в этот же момент, их взгляды резко пересекаются, он чувствует, как к лицу приливает краска — благо, темнота скрывает почти все, — и хочет моментально закрыть их обратно. Он физически не может выдержать и давления чужой руки, и давления чужого тяжелого взгляда.       — Ну вот. Хочу видеть, как ты ломаешься, — договаривает Сехун шепотом уже куда-то в висок.       Ритм руки ускоряется, и сердце вторит этому ритму, скатываясь куда-то вниз. Растапливающий жар волнами накатывает от живота к груди, переходя в горло, от чего Бэкхен практически захлебывается своими же рваными выдохами-всхлипами.        —…заткнись, — едва выдавливает из себя Бэк не приказ, а что-то, больше похожее на мольбу.       — Я заткнусь только в одном случае, — отвечает тот.       Когда мир внезапно переворачивается, в кожу спины резко впивается липкий холод сиденья, а над ним нависает тень, отрезая последние остатки внешнего мира, и единственное, что остается перед глазами — это бездонная чернота взгляда напротив, где-то в глубине которой проблескивает голодный огонек.        Бэкхен с трудом ловит сорвавшийся вскрик, когда резкая боль рассыпается вспышкой под веками. Но прямо за этой болью стоит что-то страшное, странное и донельзя правильное в своей истине — он вновь сам выбрал, чтобы его «ломали» и сделали это до конца, разобрали на маленькие кусочки и забрали один, чтобы потом, как ни старайся, уже нельзя было бы собрать обратно. И хуже этого может быть только то, что на место боли все равно потом приходит удовольствие — неправильное, грязное, но единственное в своем роде, и от того более ценное.        Отсутствие пространства делает каждое ощущение только острее, сам воздух накаляется до невыносимой температуры, впитывая в себя прерывистые вдохи и каждое касание кожи к коже. Даже если Сехун и говорил что-то еще, Бэкхен не слышал, потому что в ушах отдавались только биение пульса набатом и собственное предательски громкое дыхание, хрипло вырывающееся из груди. Во всей этой какофонии звуков и ощущений Бэкхен чувствует, как на место киллеру, снайперу, профессионалу своего дела приходит почти первобытное дрожащее желание того, кто хочет только больше, глубже…       —…быстрее…       Сехун сдавленно выдыхает, когда его собственная жажда встречно разбивается об это случайно сорвавшееся с губ желание. И это становится последней, отправной точкой, когда грубый ритм разгоняется как по инерции, при которой остановиться сразу уже не представилось бы возможным. Целый мир словно становится этим абсолютным, пожирающим огнем, температуру которого слишком трудно выдержать.       Когда конец наступает, это сравнимо не с падением, а с обвалом, при котором медленно, но верно обмывались границы берега, чтобы потом резко обрушиться в бездну. Не крик, а сдавленный дрожащий голос и резкий спазм во всем теле, вдоль по позвоночнику. Бэкхен не чувствует падения на дно — он уже изначально был там, — он чувствует только судорожные попытки восстановить дыхание.        Первым звуком, дошедшим до него и нарушившим эту нелепую тишину становится щелчок зажигалки. Сехун не смотрит на него, он откидывает голову на сиденье и выпускает струю дыма, ставшего третьим лишним в этом замкнутом пространстве. Он протягивает пачку сигарет Бэкхену, и тот колеблется несколько секунд, прежде чем вытащить одну дрожащими пальцами. Это не жест дружбы, а краткая экехейрия; чтобы разделить не удовольствие, а последствия, потому что первое они уже разделили. Бэк подтягивается на сиденьи и приближается к слабому тлеющему огоньку, прикуривая от сигареты Сехуна. Их лица оказываются в паре сантиметров друг от друга, но взгляды не пересекаются, они устремлены на этот тусклый свет — единственное, что осталось теплым после их пирровой победы на двоих.       Спустя примерно вечность Сехун спрашивает, все еще не глядя на него, выдыхая дым в приоткрытое окно:       — Контракт на президента все еще у тебя?        Бэкхен замирает: «Да как он…». Нельзя, ни в коем случае нельзя показать, что это правда.       — Ты о чем? Какой президент? — мастерски скрывая дрожь в голосе произносит он.       — Расслабься, Бэкхен-щи, я не коп, прослушки здесь нет. Моя работа — знать, а не собирать доказательства… Впрочем, посчитаю, что ответ на вопрос ты уже дал.       В его голосе — ни тени неуверенности, лишь деловой расчет. Он тушит сигарету о встроенную пепельницу, достает телефон, включает — так, чтобы Бэкхен четко видел экран, — а потом зажимает кнопку и полностью выключает устройство. Не в спящий режим. Полностью. Он все делает демонстративно медленно. И в этом жесте, кроме провокации, сквозит еще и призрачное доверие.        — У нас с тобой появилась общая проблема. С завтрашнего дня в силу вступают новые непроверенные протоколы. Усиленная охрана, поддельные маршруты, ротация постов. Система будет работать против самой себя. Разрабатывал ее я, но и я же мог… теоретически сделать в ней легкий просчет. Если пойдешь завтра — тебя убьют. А мне это невыгодно… пока что.        — Что ты предлагаешь? — произносит Бэк, чувствуя, как дверца клетки медленно захлопывается за ним.       — С меня информация, с тебя услуга.  Бэкхен резко вскидывает глаза. «Услуга…»       — Не то, о чем ты подумал, — будто прочитав мысли, бросает Сехун, — у меня есть… конкурент по бизнесу, который, судя по всему, неровно дышит к моей фирме. Мне нужно, чтобы он перестал. Дышать. Тихо и чисто. А ты, как я понял, в этом специалист.       «Специалист… надо же, кто-то знает не только унижения», — горько усмехается про себя Бэк.       — Каковы риски? — выдавливает парень.       — Риски, я полагаю, существуют только для меня, ведь у тебя есть снайперка, — отвечает он, как бы намекая, что Бэкхен уже десять раз мог его убить, — и кстати, если тебе все еще нужен твой пистолет — он в бардачке. Нам обоим это выгодно, Бэкхен-щи. Но решай сейчас. Если синхронизируем действия — мы оба в плюсе, если пойдешь сейчас один — встретимся на вскрытии. Надо говорить, чьем?        Бэкхен давится мрачной усмешкой. Из них двоих, по ощущениям, он сейчас в самом большом минусе. У Сехуна есть на него доказательства, он — самый главный и самый опасный свидетель, попытка убрать которого оказалась провальной. В интересах самого Бэкхена принять предложение, и Сехун это понимает. Что-то в этой истории явно не вяжется, но Бэк пока не понимает что.        Пока парень застревает в своих мыслях, он не замечает, как Сехун пересаживается на водительское и заводит машину. Так, будто ответ уже получен.       — Высажу на нейтральной территории, — произносит он, не оборачиваясь.       — Скажи, что ты еще и знаешь, где моя квартира, — усмехается Бэк.       — А ты хочешь, чтобы я знал? — Сехун ловит его взгляд через зеркало заднего вида. Бэкхен отворачивается к окну, ничего не отвечая.       Они постепенно приближаются к огням города, слепящим привыкшие к темноте глаза. Сехун останавливается где-то через два квартала от своего дома. Он все так же смотрит лишь через зеркало над головой, произнося с легкой тенью улыбки:       — До завтра… Бэкхен-щи.       — Да иди ты к черту, — бросает Бэк, выходя из машины, и это звучит как самое точное согласие на его предложение.       Машина трогается с места и скрывается, а Бэкхен вновь погружается в мысли. «Общая проблема… невыгодно… пока что».