Убить президента

      Какое-то время после они делят пространство — не надвое, а на двоих. Сехун достает с комода пачку сигарет и с выдохом разочарования обнаруживает, что эта — последняя. Он поджигает, делает затяжку и протягивает Бэкхену. Свою последнюю сигарету. Бэк затягивается прямо с его руки. Так что теперь на двоих они делят не только пространство. Последний вдох по праву очереди достается Бэкхену, и Сехун подхватывает его голову, притягивая к себе и срывая дым с губ.        Дома Бэк сразу же начинает проверять данные по новым охранным протоколам, и в их достоверности уже даже не возникает сомнений. Все настолько чисто составлено, будто Сехун делал это для него. У Бэкхена в голове все еще не вяжется, какой может существовать мотив сдавать свои же позиции. Просто убрать конкурента? Но разве это стои́т выше рабочих обязанностей? «Удачи, Бэкхен-щи», — всплывает в голове фраза, брошенная ему уже на пороге, и рука невольно дергается. Сехун же просто его проверяет. Испытывает терпение. Изучает, насколько чисто он сможет выполнить свою работу по устранению цели. И сможет ли вообще?        Бэкхен же в своих навыках не сомневается. Он ставит себе ограничение в виде недели для того, чтобы найти дыру в этой схеме. Бэк не будет слепо следовать ей, иначе этот путь верно приведет его в ловушку. Он найдет свои пути обхода.        И в конце поставленной недели он лежит на крыше, прижимая щеку к прикладу. В прицеле на расстоянии нескольких сотен метров — два человека. И он знает, что Сехун сейчас уйдет. Он знает, что камеры отключены для технической перезагрузки. Это и есть дыра в системе. Нужно лишь еще немного подождать. Бэк задерживает дыхание, сливаясь со своим оружием.       В объективе президент, утонув в своем огромном кресле, берет со стола бокал, выпивает. Встает. И Бэкхен замечает мельчайшее изменение в его лице. Паника? Прежде чем сам Бэк успевает что-то понять, мужчина падает на пол. Парень растерянно смотрит на это, как на картину, которую невозможно нарисовать. И на слишком спокойное лицо человека, который остался в кадре. Ошеломленными глазами Бэкхен следит за его движениями. Сехун поднимает голову. Смотрит в его сторону. Лениво машет, передвигая лишь кончиками пальцев. Сердце заходится в бешеном ритме, и Бэк вспоминает, что за это время он до сих пор не выдохнул. Но он больше не может. Он видит, как Сехун достает телефон. Тот знает, что он сейчас смотрит и не сможет оторвать взгляд. И Бэкхен чувствует, как в кармане легкой дрожью вибрирует его собственный телефон. Два раза. Внутри закипает жуткое дурное предчувствие, которое он не испытывал никогда прежде. Он медленно, с огромным усилием отрывается от приклада и достает устройство. Сначала денежный перевод за выполненный контракт. Потом сообщение от «напарника»: «Спасибо за помощь:)»       Бэк чувствует, как изнутри волной поднимается содрогающееся чувство гнева, дрожь от которого он больше не может контролировать.        Это игра в театре, на которую его заставили смотреть, не спросив. Все, что было до этого — подготовка. Репетиция. Проработка сценария гениальным режиссером.        Он хочет использовать патрон, который так бережно ночью укладывал в магазин. Чудом сдерживая дрожь в руках, вновь смотрит в прицел: патрон уже не на ком использовать. Бэкхен теряется, давится собственным сбитым дыханием. Он не знает, где теперь искать Сехуна, потому что этого в схеме протоколов не было.        В полупустой квартире, сидя за столом, Бэк, до скрипа стискивая зубы, крутит в руках флешку с безупречными данными. Он не подключает ее к ноутбуку. Он просто ощущает кончиками пальцев холод устройства. Холод этого спектакля. И того странного, немого доверия, что сложилось между ними. Он закуривает, незаметно успокаиваясь. В телефоне — все еще сообщение о переводе. Все остальное он удалил. Он получил оплату в любом случае. Да, за другую цель, но которая была даже проще. Разве не все в плюсе? Как и говорил Сехун. Его слова колом застревают в голове. «Мне это невыгодно… пока что». Бэк вздрагивает и напрягается всем телом. Идеальное алиби и… зритель. Пазл запоздало складывается в голове, уже ненужный никому. Он понял правила игры уже после ее окончания.        Следующий день Бэкхен проводит, практически не отходя от окна и не выпуская из пальцев сигарет. Он отрешенно смотрит на город с высоты своей квартиры. В голове больше не крутятся вопросы «Зачем?» (это он уже понял), скорее не покидают вопросы «А что дальше?» Месть — это блюдо, которое подают холодным; но в нем уже даже холод стал обугленным от эмоций. Поэтому в голове возникает не план мести, а потребность. Не убить. Как он уже понял, это слишком предсказуемо. Он хочет знать, что у того в голове. Как Сехун когда-то хотел узнать то же про Бэка. Он хочет, чтобы смотрели как на равного.       Следующим вечером Бэкхен — около его дома. Не звонит. Не предупреждает. Просто стоит, оперевшись о капот его машины и докуривает очередную сигарету. Это явная провокация с его стороны. Но он знает, что Сехун знает, что он придет. И оказывается прав.       Парень выходит, но остается на расстоянии двух метров. Они молча смотрят друг на друга, стоя в свете окружающих вывесок, по ощущениям, примерно несколько часов. Но по какой-то причине Бэкхен знает, что первое слово за ним.       Выдыхая дым, он сухо произносит, видя во взгляде искорку того самого интереса, теперь с проблеском уважения:       — Ты хотел видеть, как я ломаюсь. Доволен увиденным? — Бэк выдерживает паузу, чтобы сделать затяжку, затем продолжает, не дожидаясь ответа, потому что они оба его и так знают, — теперь я хочу знать, что в голове у тебя. Скучно стало, Сехун-щи? Или тебя самого никогда не ломали? — выпаливает Бэк.       — И? Что ты сейчас предлагаешь? — прорывает тишину Сехун, — будешь ломать меня?       — Боюсь, у меня это не получится так же хорошо, — признает Бэкхен с настоящим, неприкрытым уважением. Потому что уважение — это единственное, что действительно способно уничтожить скуку в этих глазах.        Сехун заинтересованно наклоняет голову вбок:       — А что тогда? Хочешь и дальше играть в кошки-мышки?       — В нашей игре, Сехун-щи, каждый считает себя кошкой. И каждый в этом прав, — отвечает Бэк, — ты что, не видишь, что мы одинаковые? Ты, вероятно, считал, что я ниже. Но будь это так, ты бы уже валялся там, рядом с ним, с пулей в голове.        — Я догадывался, что ты придешь, — чуть тише, чем до этого, произносит Сехун.       — Ты не догадывался. Ты знал, — с насмешкой произносит Бэкхен, — более того, ты сидел и ждал, когда же я здесь появлюсь. Даже машину для меня тут поставил, — он коротко кивает на капот под собой. Он знает, что он прав. Что он попал в точку.       Парень делает несколько шагов навстречу. Бэк не двигается. Сехун молча, глядя прямо ему в глаза, достает из-за пояса пистолет.       — Хочешь узнать, что у меня в голове? — он сокращает дистанцию до минимума, но даже с высоты своего роста смотрит не сверху вниз, а как на равного, — но готов ли ты ты к тому, что можно там увидеть, Бэкхен-щи?       И протягивает рукоятью Бэкхену. Тот смотрит ровно одну секунду и берет оружие, не касаясь пальцами чужой руки. Знакомый вес активирует профессиональный рефлекс — он направляет пистолет в центр лба и перекладывает палец на спусковой крючок. Дыхание обоих замедляется. Сехун смотрит на него с предвкушающим интересом. Ждет.       И у Бэкхена внутри через края переливается ярость. Разливается       палящим потоком. Застилает глаза. Он понимает, что именно такого финала от него и ждут. Самого очевидного и самого ничтожного.        Он резко прокручивает оружие в руке и, прежде чем это дойдет до сознания Сехуна, замахивается и со всей силы бьет прикладом в челюсть. После глухого, плотного звука тот отшатывается и падает на колени, держась рукой за лицо, и из-под ладони сразу же проступает кровь. Он застывает, не поднимая взгляда; Бэк встает над ним, тяжело дыша и практически расслабляя пальцы.       — Просто не хочу марать руки, — твердо выплевывает он, повторяя слова Сехуна, и бросает оружие рядом, слыша, как эхом раздается звонкий металлический звук удара об асфальт.       — Мне надоела эта игра, в которой я проиграл. Я знаю, ты хочешь, чтобы я это признал. Тебе же все это чертовски нравилось.        Не дожидаясь ответа, он разворачивается и делает несколько шагов в другую сторону, напрягая спину, ожидая выстрела в нее. Но слышит сквозь хрип и тяжелое дыхание:       — А тебе?        Бэкхен останавливается, пытаясь обработать его слова. Нравилось ли ему это? Нет. Искал ли он новых встреч с ним? Нет. Но нравилось ли ему видеть его сейчас перед собой? …       Он наполовину оборачивается через плечо. После долгой паузы бросает:       — Выражаясь твоими категориями: скучно точно не было.       — А я не про «скучно». Нравилось ли тебе? — Сехун вытирает окровавленные губы тыльной стороной ладони и тяжело поднимается с колен.       Вдоль по позвоночнику едва заметно пробегает холодок. Бэкхен пересматривает ответы, которые возникли до этого в голове. Он медленно поворачивается и их взгляды вонзаются друг в друга.       — Я не знаю, — честно признается он. Без лжи. Без сокрытия. Это тот ответ, который Сехун ждет. И едва заметная под кровью тень улыбки говорит о том, что он доволен ответом.        — «Я не знаю», — хрипло повторяет тот, — это самый честный ответ, который только можно было сказать.        Пауза повисает между ними словно липкая паутина. Сехун медленно движется ближе, прихрамывая, но на его лице больше нет боли.        — Ты сказал, что мы одинаковые? — продолжает он, — значит, ты знаешь, что кроме друг друга нас больше никто не поймет.       Бэкхен смотрит на человека перед собой, точно в глаза, не отвечая. Но он прав. Он, черт возьми, ужасно прав. Бэк чувствует, как в пальцах накапливается напряжение, вызванное этим тяжелым, испытующим взглядом. Но он по прежнему молчит.       — Не отвечаешь? Дело твое, — серьезно произносит Сехун, — тогда разойдемся здесь, потом встретимся еще через годик где-нибудь. Уходи, как и хотел изначально. Только вот главный ответ ты уже дал.        Бэкхен не отвечает, а слегка дергает головой в несогласии, не успев даже осознать это, но Сехун уже цепляется взглядом за это микродвижение. Он сокращает расстояние между ними до минимального, почти опасного.        — Я спрошу еще раз: ты хочешь увидеть, что у меня в голове? — произносит Сехун, — но имей ввиду, обратной дороги не будет, — добавляет он, протягивая окровавленную руку.       Это не заключение союза, а двусторонний договор о прекращении соперничества. Добровольное вхождение в клетку и выбрасывание ключа за ее пределы. Все прошлые чувства — ненависти, страха, ярости, — растворяются в этом выборе. Выборе, в котором только один ответ, просто написанный под разными буквами.        Бэкхен, наконец, размыкает губы, но проговаривает ровно, без дрожи:        —…при условии, что ты готов это показать.       Он медленно накрывает чужую ладонь своей. Сехун едва приподнимает уголки губ. Не насмешка. Не издевка. Признание достойного оппонента для своей партии. В которой правила написаны кровью в самом буквальном значении.       Он делает шаг назад и разворачивается, практически полностью ослабляя пальцы. Дает возможность. Бэкхен на секунду замирает. Смотрит на спину, на руку, на свою невозможность изменить ответ. И делает шаг за ним — в игру, где правила пишутся в соавторстве. Приговор приводится в исполнение щелчком замка.       В квартире стоял запах горького парфюма и чего-то металлического, как после выстрела, с привкусом невысказанных условий, которые улавливались интуитивно. Второй тайм игры начался. На этот раз с хода Бэкхена.