— «Когда трещала Нева».

 «Дориде»

Я верю: я любим; для сердца нужно верить.

Нет, милая моя не может лицемерить;

Все непритворно в ней: желаний томный жар,

Стыдливость робкая, харит бесценный дар,

Нарядов и речей приятная небрежность,

И ласковых имен младенческая нежность.

А. С. Пушкин. 1820 г.

Всегда говорливая столица в тот день молчала. И молчание это было до того схоже с гробовым, что невольно начинаешь прислушиваться к воркующим между собой голубям, к тому, как трещит уже лёд на Неве. Последнее и вовсе удивительно: ведь только февраль, и холода не думали отступать. Но сама природа в этот день будто сбавила мощь свою, отменяя пронизывающие морозы, сильные ветра и снегопады. Если внимательнее прислушается какой-нибудь случайный прохожий к этой петербургской тиши, то наконец поймёт, что город не молчит. Он в ожидании замер. Только шёпот слышится из тёмных переулков. Это молодые люди, ускользнувшие из-под строгого надзора командира полка или отцовского взора, трепетно шептали о своих чувствах, пока прекрасные барышни, улучившие минуту свободы от материнской опеки, с замиранием сердца слушали эти любовные речи. Никто из них не мог знать, который час и как скоро их будут искать. Время не имело значения, покуда бьётся с трепетом влюблённое сердце. Благо, не все были так поглощены какими-либо заботами, а если и лежали они на плечах, то могли немного обождать. Большими шагами, но как-то совершенно застенчиво шёл в неизвестную никому сторону подполковник Пестель, недавно вернувшийся из прежнего отсутствия в столицу. Весь наряженный в выглаженный мундир, с начищенными орденами на широкой груди, он не смущался морозца, не думал о том, что стоит запахнуть тяжёлый полушубок. Он куда-то явно торопился, полностью погружённый в свои мысли. В руках Павел Иванович крутил небольшую алого цвета вещицу, очень похожую по формам своим на маленькое сердце. Не совсем оно человеческое, конечно же, а так, чисто символическое. И всё же оно было украшено засушенными цветами — да так аккуратно, что невольно можно подумать, будто это сердечко подарила ему какая-нибудь пылко влюблённая девушка, очень желающая покорить сурового и бесстрастного подполковника. Но тех, кто так мог думать, ждало разочарование, а быть может, и удивление. Эту вещицу Пестель сделал сам. Этими грубыми руками, что чуть подрагивали на морозе, с каким-то особенным трепетом он держал в руках это сердечко. Валентинку. — Далеко вы, Павел Иванович? — окликнул вдруг его голос откуда-то справа, отчего военный остановился, повернув голову. В свои всего-то двадцать семь Павел уже выглядел куда старше своих лет из-за вечно серьёзного и даже сурового лица, что иногда осветлялось иронической улыбкой и куда реже — искренней. Зато теперь, завидев знакомую фигуру, подполковник и в самом деле просиял. — А вы давно ли на прогулке, Николай Павлович? Да и ещё так легко одеты. Весну почувствовали? В одном мундире навстречу Пестелю шагал Великий Князь Николай Павлович Романов. Заложив руки за спину и выпрямившись всей своей высокой фигурой, он напоминал лидеру Южного общества античное божество, спустившееся с Олимпа к смертным: бледная кожа, тёмные волосы, широкие плечи и пронзительные, но такие милые голубые глаза. Павел Иванович смотрел на Царского сына теперь с каким-то упоением — исчезла былая строгость во взгляде. Ещё минуту назад, завидев влюблённых, что обмениваются валентинками, ласково друг друга целуют, он лишь усмехался. А теперь и сам, как глупый мальчишка, стоял с этим сердечком в руке, где аккуратно, как только ему удалось, было выведено родное и трепетное «Ники». Забавное сокращение от полного имени Романова, но так оно грело душу, так волновало чувствовать, что младший брат Императора Александра вот он, здесь, а не где-то далеко, рядом с Царской фамилией. — Так и всё же. Вы так увлечены были мыслью своей, что, не окликни я вас, прошли бы мимо места, которое сами и назначили. А мне, знаете ли, большого труда стоило покинуть дворец. — Да вы разбойник, Николай Павлович! Мало того, что в одном мундире, так ещё и тайком! — смеялся Пестель, видя, как и губы Великого Князя трогает улыбка. Оттаял в этот морозный день февраля Николай, позволил снять прежние оковы фамилии Романовых и военной обязанности. Позволил стать просто Николаем, просто человеком, что, также как молодые люди где-то в тёмных углах столицы, хотел ласки и трепетной любви. Безусловно, он получал её от супруги своей, Александры Фёдоровны, но нынче это было не то. Нынче сердце тянулось к другому. — И долго, скажите, будем мы стоять? Что вы там в руках крутите? — Павел поглядел на это алое недоразумение в своих руках, а после усмехнулся. — Прежде скрыться бы. Ведь ежели увидят на мостовой, да так явно, то беды потом не оберётесь. Но не дав Романову сразу двинуться в указанное направление, подполковник скинул с себя тяжёлую тёплую верхнюю одежду, а после, заставив буквально Николая, что был выше его и заметно сильнее, накинул полушубок свой ему на плечи. И, приобняв того, кому адресовалась надпись «Ники», направился с ним одним шагом в сторону знакомого переулка. Что-то говорил по дороге Пестель, иногда посмеивался Николай Павлович. Было удивительно, как в миг исчезла сухость и грубость в речах Павла. Да, он по-прежнему позволял себе несколько дерзкие высказывания на тот или иной счёт, но, видя, как улыбается, как сияет Романов, он ничуть не жалел о своих словах. Николая они не обижают. Значит, всё в порядке. И так продолжалось, очередь говорить перешла уже к Романову, как вдруг подполковник остановился, заставляя встать и Царского сына. — Ты что же, дорогу дальше забыл? — повернулся лицом к Павлу Ивановичу Николай, всё больше кутаясь в чужую верхнюю одежду. — Нет, просто нужно кое-что передать. — С любопытством в зимних глазах теперь следил Великий Князь за действиями чуть смущённого и такого забавного сейчас военного перед ним. А тот, чуть мешкая, вскоре протянул ему это алое сердечко с высушенными цветами как украшением: — С Днём Святого Валентина. Романов на миг замер, принимая валентинку, читая на ней любимое Павлом сокращение его имени, а после посмотрел на подполковника, который ожидал реакции. — Ты что же... сам сделал? — Сам. — Чуть нахмурился мужчина, а сам и не понял, от чего. Ведь Николай не сказал ничего дурного, лишь уточнил. Но после все сомнения о том, что не понравилось, развеялись в миг. Наклонившись к подполковнику, обладатель прекрасных голубых глаз, даже не задумываясь, коснулся одной рукой чужой щеки, а после накрыл своими губами губы Пестеля. Не было с собой у Николая валентинки, которую он мог бы дать взамен, а потому расплата за внимание и подарок быть должна непременно, пускай и чуть иная. А Павел не возражал, напротив, он с жадностью целовал чужие губы, чуть потрескавшиеся на морозе, гладил руку Царского сына на своей щеке, поддавался телом вперёд. И ведь даже не замёрз, отдав свой полушубок. Ему было не до того. В груди трепетало от тёплого чувства, февральское солнце старалось заглянуть в этот переулочек, словно желая узнать о той страсти, что росла между подполковником Пестелем и Великим Князем Николаем, а где-то далеко теперь трещал лёд на Неве. В этот день, 14 февраля, стало теплее. Трещала тёмная река, сливались губы в поцелуе, и лишь в церквях колокола не вспоминали день влюблённых.