Вечное сейчас

Солнце стояло в зените, превратив небо над вытоптанной поляной в одно целое, бескрайнее зарево. Тень от одинокой оливы, растущей у края обрыва, казалась густой и чёрной, и под таким палящим солнцем ужасно хотелось оказаться сейчас именно под ней, но до неё было слишком далеко. Песок под ногами накалился, и даже сквозь толстую подошву кожаных сандалий Телемах чувствовал, как земля опаляет кожу жаром. Солёный пот заливал глаза, заставляя морщиться и постоянно отводить взгляд в сторону, чтоб хотя бы так стряхнуть с ресниц капли. Телемах раздражённо моргнул, крепче сжимая древко копья, дерево которого под пальцами было горячим и скользким от пота. Прямо перед ним, припадая на полшага, кружил Антиной. В его руке солнечным зайчиком играл короткий и удобный для такого боя меч. Антиной улыбался, но глаза его были холодны и внимательны, будто у змеи, выслеживающей мышь под камнем. Телемах сделал выпад, целя в ключицу. Острие копья сверкнуло, разрезая дрожащий воздух. Антиной даже не стал парировать. Он просто плавно качнулся в сторону и сталь со свистом прошла в ладони от его вспотевшего виска. В ответ меч Антиноя описал короткую дугу, целя Телемаху по ногам. Телемах подпрыгнул, чувствуя, как ветерок от лезвия коснулся кожи на голени, и приземлился в облачко горячей пыли, поднявшейся от этого движения. Песок тут же скрипнул на зубах. Мелкие, противные крупинки набились между пальцами ног, болезненно впиваясь в кожу. Когда Телемах сделал шаг назад, принимая стойку, левая ступня предательски скользнула внутри сандалии – кожаный ремешок впился в щиколотку, но походная обувь не держала, когда под подошвой перекатывалась эта раскалённая мелочь. Ему пришлось на секунду перенести вес на носок, чтобы поправить положение, и этой секунды Антиною как раз хватило, чтобы сократить расстояние. Удар. Копьё Телемаха пошло вверх, принимая на себя древко меча. Дерево глухо стукнулось о дерево, и вибрация отдала в уже мокрые от пота ладони. Антиной наседал, дышал часто и шумно, но без сбивчивости. Их лица разделяло расстояние не больше одного локтя. Телемах видел, как с мокрого подбородка Антиноя срывается капля и падает на горячий песок, мгновенно испаряясь без следа. Телемах оттолкнул противника древком, заставляя его отшатнуться. Антиной отступил ровно на полшага, позволяя копью потерять инерцию, и тут же снова скользнул вперёд. Меч сверкнул на солнце, целя в незащищённое предплечье. Телемах рванул руку назад, но недостаточно быстро. Кончик меча, словно жало осы, чиркнул по коже. Неглубоко, только царапина, но по руке тут же потекла тонкая струйка горячей крови, смешиваясь с потом и заставляя мышцы непроизвольно вздрагивать от боли. Воздух вокруг них колыхался маревом. Далеко внизу, за обрывом, глухо и тяжело дышало синее, как полированная сталь, море. Оттуда, к огромному сожалению, не долетало ни дуновения прохладного ветра. Только звон цикад в сухой траве стоял сплошной стеной, да сердце колотилось где-то в горле. Антиной снова пошёл в атаку серией быстрых, рубящих ударов. Телемах отбивал их древком, каждый раз отступая на шаг назад, к самому краю поляны. Пятка правой ноги упёрлась в какой-то камень. Пыль, поднятая их движениями, висела в воздухе, смешиваясь с потом, делая кожу липкой и грязной. Ремешок сандалии на левой ноге совсем ослаб, и теперь нога просто болталась в ней. Если сделать резкое движение, можно просто вылететь из обуви. Телемах сделал обманный выпад в голову, а сам, вкладывая весь вес, ударил копьём в корпус. Антиной, как оказалось, ждал этого. Он нырнул под древко, пропуская острие над своей макушкой, и оказался внутри защиты Телемаха. Слишком близко, чтобы бить копьём. Рукоять меча Антиноя врезалась Телемаху в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вышел из лёгких. Телеиах согнулся, теряя равновесие, и в тот же миг нога Антиноя подсекла его скользящую в сандалии ступню. Телепах упал спиной в горячую пыль, которая облаком взметнулась вокруг. Древко копья вылетело из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатилось по земле, поднимая маленькие песчаные вихри. Антиной стоял над ним, заслоняя солнце. Его тень упала на лицо Телемаха, принося внезапную, обманчивую прохладу. Острие меча упёрлось Телемаху в кадык и сталь приятно обожгла холодом разгорячённую кожу. – Вставай, – выдохнул Антиной с усталостью, убирая меч и протягивая руку. Тень Антиноя лежала на нём плотным, прохладным покровом, и Телемаху хотелось пролежать так целую вечность, чувствуя, как тяжело вздымается грудь и как медленно наконец отступает пульсация в висках. Песок всё ещё противно скрипел на зубах, царапина на руке саднила, а в том месте, куда пришёлся удар рукоятью, наверняка уже расплывался синяк. Но здесь, в этой полоске спасительной тени, было почти хорошо. Рука Антиноя всё ещё была протянута, а пальцы теперь чуть дрожали от напряжения. Телемах улыбнулся медленно и хитро, одними лишь уголками губ. Он вцепился в ладонь мёртвой хваткой и резко, со всей силы, дёрнул на себя, одновременно подсекая ногу Антиноя собственным бедром. Антиной шикнул, теряя равновесие. Инстинктивно он выбросил руки вперёд, чтобы не рухнуть всем весом на лежащего на песке Телемаха. Ладони по локоть ушли в горячий песок, удержав тело на весу. Короткий меч, выскользнув из ослабевшей кисти, звякнул о камень и описал в воздухе неровную дугу. Пальцы Телемаха тут же сомкнулись на тёплой, шероховатой рукояти, и в следующее мгновение холодная сталь уже касалась небритой шеи Антиноя, чуть выше кадыка, который судорожно дёрнулся. – Ты проиграл, – севшим от жажды голосом выдохнул Телемах. Получилось хрипло, но довольно. – Опять. Воздух между ними застыл. Слышно было только тяжёлое дыхание Антиноя у самого уха и далёкий, равнодушный шум прибоя внизу. Пот с носа Антиноя сорвался тяжёлой каплей и упал Телемаха прямо на щеку, защекотав кожу. Антиной замер на мгновение, глядя на него сверху вниз, а потом коротко усмехнулся. И вместо того чтобы отстраниться, он опустил голову ниже. Губы у Антиноя были горячими, потрескавшимися и солёными от пота. В первую секунду Телемах ощутил только сухость и жар, но уже в следующую рот наполнился тёплой и тягучей влагой, совершенно особенной на вкус. Кровь сочилась из рассечённой губы Антиноя тонкой струйкой, которую Телемах даже не заметил в пылу схватки, а может, и своя тоже внесла лепту. Язык Антиноя скользнул вперёд, и Телемах почувствовал, как металлическая горечь растекается по нёбу, смешиваясь с солоноватым привкусом пота и едва уловимой сладостью дыхания. Кровь была ещё почти горячей, живой, пульсировала в такт их бешеным сердцам, делая поцелуй глубоким, почти первобытным. Лезвие в руке Телемахв непроизвольно дрогнуло. Пальцы, сжимавшие рукоять, разжались ровно настолько, чтобы не поранить, но и не выпустить оружие совсем. Холодная сталь всё ещё касалась горла Антиноя, но сейчас, со стороны, – это наверное даже походило на ласку. Странную, конечно, но и союз этих двоих нельзя было назвать «обычным» в привычном понимании этого слова. У них ничего и никогда не бывало обычным. Антиной углубил поцелуй. Телемах чувствовал, как кровь собирается в уголках их губ, тёплыми каплями стекает по его подбородку, падает на шею, смешиваясь с потом и пылью. Язык Антиноя скользил по его нёбу, по внутренней стороне щёк, собирая эту терпкую влагу, словно деля её поровну. Во рту стало солоно-сладко от железа, и когда Антиной на мгновение отстранился, чтобы перевести дыхание, тонкая ниточка слюны, окрашенная алой кровью, ещё соединяла их губы. Телемах облизнулся, пробуя этот вкус на языке. Привычный. Так пахло железо после долгого боя, и именно так пахла их жизнь. Антиной снова жадно, почти отчаянно припал к его рту, словно утоляя многодневную жажду. Теперь кровь текла обильнее – разбитая губа Телемаха начала щипать сильнее. Два солёно-металлических вкуса смешивались в их ртах, стекали по подбородкам, пачкали щёки, оставляя на коже липкие, тёмные дорожки. Песок скрипел на зубах, но они игнорировали это, совершенно не отвлекаясь от процесса. Пот смешивался с кровью. Солнце жгло открытые участки спины Антиноя, не прикрытые тенью от дерева. А Телемах, лёжа на раскалённой земле с мечом в одной руке и тяжестью чужого тела над собой, чувствовал, как металлическая горечь растекается по языку, заполняет горло, становится частью его самого. Когда язык Антиноя проводил по тому месту, где губа была рассечена особенно глубоко, Телемах вздрагивал от остроты ощущения, от того, как боль и нежность сплетались в один тугой, пульсирующий узел. Когда Антиной оторвался от его губ, чтобы перевести дыхание, Телемах всё ещё не открывал глаз. Только улыбнулся снова, и кончиком меча чуть коснулся его кадыка – ласково, почти невесомо. На лезвии остался едва заметный кровавый след. – Опять, – прошептал он одними губами, и во рту всё ещё плескалось тёплое, терпкое железо. Телемах провёл языком по губам, собирая остатки этого терпкого, солёно-металлического вкуса, и только тогда открыл глаза. Антиной тяжело нависал над ним, с растрёпанными, мокрыми от пота дредами, прилипшими ко лбу. В глазах его плясали знакомые искорки, которые Телемах видел тысячу раз перед тем, как Антиной выкидывал очередную глупость. – Ты так уверен, – выдохнул Антиной, и голос его дрожал от сдерживаемого смеха, – Что я проиграл тебе? Лезвие у его горла даже не шелохнулось. Телемах смотрел снизу вверх, чувствуя, как песок противно скребёт затылок, как кровь на щеке медленно сохнет, стягивая кожу и довольно улыбнулся с каким-то ленивым, сытым торжеством. – Да, – сказал он просто. И, чуть поведя мечом в сторону, добавил. – Когда вручил своё сердце в мои руки. Рука с мечом на мгновение дрогнула, когда Телемах перехватил оружие поудобнее, чтобы опереться на него, и начал медленно подниматься. Песок посыпался с волос, с плеч и туники. Антиной качнулся назад, давая ему пространство, но не вставая с колен – так и замер, увлечённо глядя на него снизу вверх. Телемах встал, отряхивая ладонью прилипшую к шее пыль, и теперь возвышался над Антиноем. Короткий тёплый меч всё ещё был у него в руке, а потому он протянул Антиною свободную ладонь. – Вставай, – повторил он эхом его недавние слова. Антиной усмехнулся, принимая ладонь. Пальцы у него были горячие, скользкие от пота и песка, но сжались крепко.

***

Комната Антиноя была залита мягким, медовым светом заходящего солнца. Пылинки танцевали в косых лучах, льющихся из высокого окна, и оседали на грубо оштукатуренных стенах, на потёртых шкурах, устилающих пол, на разбросанной в беспорядке одежде. Пахло оливковым маслом, старой бронзой и совсем чуть-чуть – вином из недопитого кубка, забытого у ложа. Телемах сидел на краю этого самого ложа, подобрав под себя одну ногу, и сосредоточенно рассматривал собственную ладонь. Царапина от меча Антиноя уже перестала кровоточить, но по краям запеклась тёмная корка, и кожа вокруг раны подозрительно покраснела. Пальцы были перепачканы пылью и засохшей кровью – своей и чужой и, несмотря на это, Телемах уже несколько раз намеревался почесать зудящую на ладони царапину. Каждая такая попытка прерывалась чужим неодобрительным взглядом, и он с отчаянием упёр руки в кровать. Антиной устроился напротив на низком табурете, и деловито растирал в ступке какую-то пахучую смесь. Травы, смола, капля вина – привычный набор для тех, кто привык возвращаться с тренировок с десятком новых синяков. Он что-то рассказывал – кажется, о том, что Ктесипп опять перепил вчера и свалился в колодец у городской стены, хорошо хоть колодец был сухой. Голос Антиноя звучал ровно, буднично, словно они сидели так каждый вечер. Впрочем – так оно и было. Телемах и сам не мог точно сказать, когда между ними зародилось что-то большее, но теперь подобные встречи стали не больше чем обыденностью. А зародилось ли что-то большее в действительности? Или это он, не привыкший к чужому вниманию, просто клюнул на такую очевидную ловушку, оказавшись запертым в собственных чувствах? Телемах не знал на это ответа. Телеиах кивал, вставлял «да ну?» в нужных местах, когда Антиной замолкал без долгой ответной реакции, но мысли его были далеко. На самом деле Телемах и сам до конца не знал, что именно ощущает. И от этого незнания внутри разрасталась тягучая, липкая пустота, которую не могли заполнить ни эти вечерние посиделки, ни поцелуи, ни жаркие, сбивчивые ночи, когда они забывали, кто они и где находятся. Тяжело и страшно было признаться себе в одном простом вопросе: а что дальше? Антиной, кажется, ожидал, будто Телемах будет нести всё на себе. Он словно молчаливо перекладывал на него право выбора, право первого шага, право определять – что мы, кто мы и зачем мы. И Телемах не знал, насколько в действительности это нужно конкретно ему самому. – Дай руку, – Антиной протянул ладонь, и Телемах послушно вложил в неё свою, всё ещё рассматривая царапину. Пальцы Антиноя были тёплыми, уверенными, они привычно огладили запястье, проверяя, нет ли растяжений, а потом принялись накладывать пахучую кашицу прямо на ссадину. Зелень неприятно защипала, но Телемах даже не поморщился. – Евримах сказал, что завтра будет жертвоприношение Посейдону, – продолжил Антиной, не поднимая глаз. – Быка зарежут. Ты придёшь? – Приду, – ответил Телемах автоматически. Вероятно, да, он будет жалеть, если оборвёт даже эти отношения. Эта мысль приходила к нему часто, особенно по ночам, когда Антиной засыпал рядом, положив тяжёлую руку ему на спину. Жалеть о несделанном – хуже, чем жалеть о сделанном. Так говорила мать. Но проблема заключалась в другом: ничего серьёзного будто не хотел сам Антиной. – Повернись, – Антиной хлопнул его по плечу, и Телемах послушно развернулся, подставляя спину. Туника сползла с плеч, открывая длинный кровоподтёк вдоль лопатки – след от падения на камни. Антиной присвистнул, оценивая масштаб, и принялся разминать мышцы вокруг ушиба. Сильные пальцы вминались в горячую после тренировки кожу, заставляя Телемаха шипеть сквозь зубы. Антиною нравились их поцелуи. Нравились совместно проведённые ночи, когда можно было забыть, кто ты и откуда. Нравилось видеться с царевичем, ловить на себе взгляды, чувствовать, как люди шепчутся за спиной. И на самом деле Телемах понимал: скорее всего именно этим он его возле себя и держит. Тем, что принимает всё это внимание, не позволяя подобраться ближе. Не позволяя обозначить их отношения хоть каким-то словом, чего, на самом деле, так сильно не доставало Телемаху. – Сильно давит? – спросил Антиной, нажимая на особо болезненную точку. – Нормально, – выдохнул Телемах. Антиною нравилось само ощущение близости, само обладание, но не больше. Он брал то, что давали, и никогда не просил сверх. Телемаху сейчас будто было интересно лишь потому, что Антиной старался сохранить дистанцию. По крайней мере, он сам себя в этом убеждал. Сидеть на краю ложа, пока чьи-то руки обрабатывают твои раны, говорить о бычьих жертвоприношениях и пьяных женихах и думать о том, хочешь ли ты продолжать это дальше. Телемах не знал. Пальцы Антиноя скользнули выше, к шее, разминая забитые мышцы. Хотелось откинуть голову назад, закрыть глаза и просто быть. Ничего не решать, ни о чём больше не думать. Иногда Телемаху казалось, что ему просто приносит удовольствие то, что он нравится Антиною. Эта мысль была неприятной, почти постыдной, но она упрямо возвращалась снова и снова. Ему будто нравился не конкретно Антиной, не этот человек с его тяжёлым взглядом и злыми шутками, а само ощущение важности в чьей-то жизни. Ощущение, что он кому-то нужен не как царевич и сын Одиссея, а просто как Телемах. – Готово, – Антиной провёл руками по его напряжённой спине чуть ниже, чем следовало, и лишь затем убрал ладони. Телемах развернулся, принимая из его рук ступку с остатками пахучей смеси. Антиной стянул через голову тунику, открывая смуглую, блестящую от пота спину. Синяков на ней было не меньше, чем у Телемаха – фиолетовые, синие, зеленоватые по краям, они расползались по лопаткам и пояснице причудливым узором. – Красиво, – хмыкнул Телемах, макая пальцы в кашицу. – Тебе идёт. – Восхищаешься своей работой? – усмехнулся Антиной в ответ. Телемах вымученно улыбнулся, касаясь холодными руками чужой, разгоряченной кожи. Такие простые разговоры немного расслабляли, но не давали никакого спокойствия на самом деле. – А ты своей? – бросил в ответ Телемах. Вопрос так и остался в воздухе без ответа В тех ситуациях, когда Телемах понимал, что становится ему не важен – он расстраивался. Расстраивался глубоко, до противной тяжести в груди, до желания сделать что-нибудь резкое, лишь бы привлечь внимание обратно. Это очень сильно задевало его – сильнее, чем хотелось бы признавать. Сильнее, чем он позволял себе чувствовать. Пальцы Телемаха касались чужой спины, размазывая зеленоватую мазь по горячей коже. Антиной молчал, только вздрагивал иногда, когда Телемах нажимал на особенно болезненное место. Сейчас было хорошо и тихо. И, если закрыть глаза, то на пару секунд можно было даже представить, что ничего этого нет. Никаких тревог и волнения о будущем. Телемах не привык уделять кому-то столько внимания. Вся его жизнь до встречи с Антиноем была выстроена вокруг себя – своих мыслей, своей тоски по отцу, своего места в этом мире, где мать осаждают женихи, а он ничего не может с этим поделать. Он не умел заботиться о других. Не знал, как это делается, с чего начинать, где грань между участием и навязчивостью. Антиной же очень привык к такому вниманию в свою сторону. Он рос в центре всего – красивый, дерзкий, влиятельный, он всегда был тем, на кого смотрят, кому завидуют, кого хотят. Для него быть объектом чужого интереса так же естественно, как дышать. Будет ли также обхаживать его Телемах? Очень вряд ли. – Сильнее, – попросил Антиной, когда Телемах замешкался на особо тёмном синяке под лопаткой. Телемах нажал сильнее, чувствуя, как под пальцами перекатываются тугие мышцы. Хотя, может, это как раз про то, что кому-то нужно проломить свою гордыню ради другого. Ради того, чтобы быть вместе по-настоящему, а не просто делить постель после тренировок. Может, это и есть та цена, которую платят за то, чтобы не просыпаться по утрам одному. Но казалось, что это был не тот случай, где они могли позволить себе подобное. Их травмы будто накладывались друг на друга, создавая причудливый, болезненный узор, в котором уже невозможно было разобрать, где чья боль. Оба они требовали внимания, но не давали ничего взамен, кроме своего присутствия. И оба они давали это внимание, но сами не знали, зачем, и злились на себя за каждую минуту слабости. Когда Телемаху становилось легче – когда он позволял себе расслабиться, поверить, что это может быть просто и хорошо – Антиной словно старался его задеть. Словно чувствуя, что царевич слишком близко подобрался к чему-то важному, он отбрасывал его обратно колючей шуткой, небрежным замечанием, взглядом, в котором читалось: «Не надейся». Либо просто игнорировал любые рассуждения и попытки поговорить. Намеренно он это делал или нет – Телемах не знал. Но легче от любого из этих вариантов всё равно не становилось. – Готово, – Телемах убрал руки и вытер пальцы о край туники, испачканной ещё во время тренировки. Антиной повернулся к нему, потянулся, хрустнув плечами, и улыбнулся так, что у Телемаха сжималось сердце, хотя он давно должен был привыкнуть. – Останешься сегодня? – спросил Антиной просто, буднично, словно речь шла о погоде. Телемах посмотрел на него. На заходящее солнце за окном. На свои грязные, в чужой крови и мази руки. На царапину, которую Антиной только что залечил. – Останусь, – ответил он, не зная, хочет ли он этого на самом деле или просто не умеет отказывать. Солнце уже почти скрылось за краем окна, и комната погрузилась в мягкие сиреневые сумерки. Пыль больше не танцевала в лучах – она тихо оседала на всём, напоминая о прошедшем дне, о тренировке, о крови и песке, которые въелись в кожу. Телемах даже не поднял головы, когда Антиной приблизился – просто почувствовал его присутствие за спиной, горячее дыхание на затылке, и через мгновение руки Антиноя легли ему на плечи, скользнули вниз по груди, обнимая со спины. – Так быстро устал? – голос Антиноя звучал низко, с хрипотцой, и от этого звука по позвоночнику Телемаха пробежала знакомая дрожь. Он не ответил. Только повернул голову, подставляясь под поцелуй. Губы Антиноя накрыли его рот мягко, почти невесомо сначала, но Телемах уже знал, что за этим последует. Он ответил сразу, без промедления, словно только и ждал этого момента весь вечер. Язык скользнул в знакомое тепло, и Телемах прикрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении. Было приятно. Хорошо. До мурашек, до сладкой тяжести где-то внизу живота, до желания забыть обо всём на свете. Пальцы сами собой вцепились в край туники Антиноя, притягивая его ближе, и Телемах почувствовал, как тот усмехается прямо в поцелуй – довольно, по-хозяйски. В этот момент, когда чужие губы терзали его рот, а руки сжимали его плечи, Телемах больше всего на свете не хотел отпускать Антиноя. Ни сейчас. Никогда. Пусть этот миг длится вечно, пусть за окном хоть весь мир рухнет в тартар – лишь бы эти руки, эти губы, это тепло оставались с ним. Антиной, словно почувствовав его слабость, легко толкнул Телемаха в грудь. Телемах послушно опрокинулся на спину, утопая в ворохе шкур и мятых тканей, и Антиной навис сверху, опираясь на локти. В сумеречном свете его глаза блестели тёмным, опасным блеском. – Вот так, – выдохнул он и снова припал к губам Телемаха. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Телемах запустил пальцы в волосы Антиноя, мокрые после тренировки, спутанные, пахнущие потом и морем. Он гладил его затылок, пока их языки сплетались в медленном, тягучем поцелуе, и чувствовал, как чужие руки блуждают по его телу – по груди, по рёбрам, по животу, сминая тунику, задирая её вверх. Антиной оторвался от его губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев вдоль челюсти, вниз по шее, к ключице. Телемах запрокинул голову, подставляясь, ловя ртом воздух, который вдруг стал горячим и густым, как смола. Пальцы Антиноя нащупали завязки туники у него на плече, дёрнули, ослабляя, и ткань поползла вниз, открывая кожу вечерней прохладе. – Подожди, – выдохнул Телемах, когда рука Антиноя скользнула ему на грудь, сдвигая тунику ещё ниже. Антиной замер, поднял голову. В глазах его плескалось нетерпение, смешанное с недоумением. – Что? Телемах перехватил его руку, сжал пальцы. Свои собственные мысли приходилось собирать по крупицам – так мутило сознание от близости, от жара чужого тела, от всего, что происходило между ними. – Мы... – голос сел, пришлось откашляться. – Мы в пыли и крови после тренировки. Он показал взглядом на свои руки, на тунику, которая и без того была безнадёжно испорчена, на ссадины, которые они только что обрабатывали. Пот, песок, засохшая кровь – всё это въелось в кожу, смешалось, покрыло их липкой коркой. Антиной замер, глядя на него сверху вниз. На его лице мелькнуло раздражение, но оно тут же исчезло, сменившись кривой усмешкой. – Серьёзно? – спросил он. – Сейчас? Телемах только развёл руками, мол, смотри сам. Антиной шумно выдохнул, закатил глаза к потолку, но спорить не стал. Он откинулся назад, садясь на ноги, и провёл ладонью по лицу, размазывая остатки пота и пыли. – Ты невыносим, – сказал он беззлобно и протянул Телемаху руку, помогая подняться. Телемах сел, поправляя сползшую тунику. В груди странно ныло то ли от прерванной близости, то ли от того, что Антиной не стал настаивать. Он не знал, хорошо это или плохо. – Идём, – Антиной уже поднялся на ноги и тянул его за собой. – В купальне хотя бы прохладно. Телемах позволил увлечь себя к двери. В коридорах было темно, пахло старой кожей и пылью, а за порогом их уже ждал узкий коридор, ведущий во внутренний дворик. Где-то там, за колоннадой, плескалась вода в небольшом бассейне, куда по трубам стекала дождевая вода с крыши. Антиной шёл впереди, не отпуская его руки, и Телемах смотрел на их переплетённые пальцы в ссадинах. Смотрел и думал о том, что в этой пыли и крови, въевшихся в кожу, было что-то правильное. Что-то, что принадлежало только им двоим. Их тренировкам, их схваткам, их странному, ни на что не похожему миру, в котором можно было целоваться после боя, а потом идти мыться, обсуждая, зарежут ли завтра быка. В купальне было прохладно и тихо. Вода в бассейне казалась чёрной, лишь на поверхности дрожал отражённый лунный свет. Антиной отпустил его руку и первым стянул через голову тунику, отбрасывая её в угол. В полумраке его тело казалось высеченным из старой бронзы – тёмное, жилистое, в синяках и ссадинах, которые Телемах сам только что залечивал. Телемах замер на мгновение, глядя на него. Антиной обернулся, и в глазах его снова мелькнула знакомая смесь нетерпения и чего-то ещё, что они оба не называли словами. – Ну? – спросил Антиной. – Идёшь? Телемах шагнул вперёд, стаскивая на ходу собственную тунику. Телемах невольно выдохнул, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Он погрузился в воду по грудь, опёрся руками о край бассейна, закрывая глаза и позволяя прохладе смыть хотя бы часть той тяжести, что скопилась внутри за день. Антиной опустился рядом, сел на каменную ступень, уходящую под воду, и вода добралась ему до пояса. Какое-то время они просто сидели молча – только вода тихо колыхалась от их дыхания и редкие капли срывались с пальцев, падая обратно. – Повернись, – сказал наконец Антиной, и в голосе его не осталось и следа от недавнего нетерпения. Только усталость и что-то очень похожее на заботу. Телемах послушно повернулся к нему спиной. Пальцы Антиноя легли ему на плечи, прохладные после воды, и принялись растирать кожу, счищая въевшуюся пыль. Телемах прикрыл глаза, чувствуя, как мышцы расслабляются под этими уверенными, неторопливыми движениями. – Волосы совсем грязные, – заметил Антиной, запуская пальцы в спутанные пряди на затылке Телемаха. – Ты там что, катался по песку? – А ты нет? – хмыкнул Телемах в ответ. Антиной фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он зачерпнул пригоршню воды и вылил Телемаху на макушку, заставляя его дёрнуться от неожиданности. Вода потекла по лицу, по шее, затекала в глаза и уши. Телемах развернулся, собираясь ответить тем же, но Антиной перехватил его руки и притянул к себе, заключая в тесное кольцо объятий. – Тихо, – выдохнул Антиной прямо в губы. – Сиди смирно. Телемах замер, чувствуя, как сильно бьётся сердце Антиноя где-то рядом с его собственным. Вода вокруг них успокаивалась, переставала плескаться, и в этой внезапной тишине слышно было только их частое, сбивчивое дыхание, совсем не соответствующее спокойной прохладе купальни. Антиной смотрел на него долго, изучающе, словно видел впервые. А потом наклонился и поцеловал медленно, глубоко. Этот поцелуй был тягучим, почти ленивым, словно у них была впереди целая вечность. Телемах ответил сразу. Руки сами собой скользнули по мокрой спине Антиноя, притягивая его ближе, и вода вокруг них снова пришла в движение, заплескалась о каменные борта бассейна. Кожа Антиноя под пальцами была прохладной и скользкой, но внутри неё чувствовался жар, от которого у Телемаха темнело в глазах. Антиной оторвался от его губ только для того, чтобы проложить дорожку из поцелуев по мокрой щеке, по шее, по ключице. Телемах запрокинул голову, подставляясь, и пальцы его сами собой вцепились в мокрые волосы Антиноя, сжимая, не позволяя отстраниться. Губы Антиноя нашли ямочку у основания шеи, где пульс бился особенно сильно, отчаянно, и прижались к ней, вбирая в себя этот бешеный ритм. Антиной поднял голову, взглянул на него из-под мокрых, потемневших от воды прядей. В глазах его плескалось что-то тёмное, глубокое, опасное. – Что? – спросил он тихо, и пальцы его скользнули по груди Телемаха вниз, к животу, очерчивая каждый мускул, каждую впадинку. Телемах только притянул его к себе снова, впиваясь в губы жадным, почти отчаянным поцелуем. Руки Антиноя тем временем продолжали двигаться ниже, ещё ниже, пока не накрыли его там, где тело уже давно перестало быть расслабленным. Телемах выдохнул ему в рот, выгибаясь навстречу, чувствуя, как вода мягко колышется вокруг бёдер, добавляя к прикосновениям какую-то новую, непривычную невесомость. Антиной усмехнулся, не размыкая губ, и пальцы его задвигались увереннее, опытнее, двигаясь ниже, глубже. – Хорошо, – выдохнул Антиной, когда они на мгновение оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. – Очень хорошо. Телемах хотел ответить, но вместо слов вырвался только тихий, сдавленный звук. Пальцы Антиноя сделали что-то особенно умелое, и мысли разлетелись, как потревоженные птицы. Он вцепился в плечи Антиноя, чувствуя, как под мокрой кожей перекатываются тугие мышцы, и позволял воде и чужим рукам нести себя куда-то, где не было ни вопросов, ни страхов, ни этой вечной, выматывающей неопределённости. Антиной целовал его снова в шею, ключицу, грудь, не прекращая движений, и Телемах чувствовал, как внутри нарастает знакомая, сладкая тяжесть. Он уже почти забыл, где они, почти перестал замечать прохладу воды, почти потерялся в этих ощущениях... Но Антиной вдруг остановился. Убрал руки. Отстранился. Телемах распахнул глаза, встречая его потемневший, тяжёлый взгляд. – Повернись, – сказал Антиной. Голос его сел, охрип, и в нём слышалось то, от чего у Телемаха перехватило дыхание. – Обопрись о бортик. Телемах замер на мгновение, глядя на него. Вопрос застыл на губах, но он так и не задал его – прочитал ответ в этих тёмных, почти чёрных в полумраке глазах. И послушно развернулся, опираясь руками о холодный камень края бассейна. Вода плескалась где-то на уровне груди, прохладная и ласковая. Телемах чувствовал, как сильно бьётся сердце в груди, в висках, в кончиках пальцев, вцепившихся в камень. Он слышал, как позади поднялся Антиной, как вода стекает с его тела тяжёлыми каплями. А потом руки Антиноя легли ему на бёдра. Мокрые, горячие даже сквозь прохладу воды. Пальцы скользнули по коже, сжимая, поглаживая, и Телемах невольно подался назад, навстречу, хотя внутри всё сжалось от предвкушения и страха. – Расслабься, – голос Антиноя звучал у самого уха, низко, хрипло, обжигая дыханием мокрую шею. Телемах кивнул, хотя вряд ли Антиной мог это увидеть. Вцепился в камень сильнее, до боли в побелевших костяшках, и зажмурился, когда пальцы Антиноя скользнули глубже. Вода помогала – прохладная, мягкая, она делала прикосновения менее резкими, более плавными. Телемах выдохнул сквозь зубы, когда первый палец вошёл внутрь, чувствуя, как непривычно, как странно, но совсем не больно. Антиной замер, давая ему привыкнуть, и целовал его плечи, лопатки, позвоночник – медленно, бережно, так, как никогда не целовал в их обычной, торопливой близости. – Хорошо? – спросил он тихо. Телемах снова кивнул, не доверяя собственному голосу. Пальцы Антиноя задвигались осторожно, размеренно, растягивая, подготавливая. Вторая рука скользнула по животу Телемаха вниз, обхватывая его там, где напряжение давно уже стало невыносимым, и Телемах выдохнул с облегчением, подаваясь в кольцо чужих пальцев. Вода плескалась вокруг них в такт движениям. Где-то далеко, за стенами купальни, стрекотали цикады. А здесь, в тесном полумраке, пахнущем сыростью и медным маслом от забытой лампы, Антиной медленно, не торопясь, подготавливал его. И Телемах чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, совершенно незнакомое. Не только от умелых пальцев, не только от близости, но от этой странной, пугающей бережности, которую Антиной никогда не позволял себе раньше. От того, как он целовал его спину, как шептал что-то неразборчивое, как замирал всякий раз, когда Телемах вздрагивал. Будто боялся сделать больно. Будто Телемах был для него чем-то большим, чем просто удобным телом рядом. Телемах прикусил губу, чтобы не застонать в голос, и позволил воде и чужим рукам нести себя дальше. Пальцы Антиноя двигались внутри него медленно, методично. Телемах считал про себя, чувствуя, как растягивается, как привыкает к этому ощущению. Вода вокруг них колыхалась в такт движениям, прохладная ласка смягчала резкость, делала движения почти невесомыми. Антиной целовал его между лопаток – влажно, горячо, не отрываясь от процесса. Губы скользили по мокрой коже, язык очерчивал позвонок за позвонком, и от этой двойной ласки – снаружи и изнутри – у Телемаха подкашивались ноги. Хорошо, что вода держала, не давая осесть на дно беспомощным клубком. – Ещё, – выдохнул Телемах, сам не зная, просит ли он больше пальцев или скорейшего перехода к тому, ради чего всё это затевалось. Антиной усмехнулся куда-то ему в плечо. Пальцы внутри чуть раздвинулись, растягивая сильнее, и Телемах зашипел сквозь зубы, вцепившись в край бассейна так, что ногти, наверное, оставили на камне белые полосы. – Скажи, когда будешь готов, – голос Антиноя звучал хрипло, сдавленно, словно каждое движение давалось ему не легче, чем Телемаху. Но пальцы не останавливались. Они двигались внутри него глубже, настойчивее, находя какой-то особый угол, от которого у Телемаха темнело в глазах и ноги начинали дрожать по-настоящему. Он всхлипнул, прикусывая костяшку сжатого кулака, чтобы не закричать. Антиной нажал сильнее, и Телемах дёрнулся так, что вода вокруг них пошла кругами. Антиной убрал пальцы медленно, осторожно, но даже так Телемах почувствовал пустоту внутри, почти болезненную после того наполнения. А в следующее мгновение чужие руки легли ему на бёдра, чуть сжимая, приподнимая, подтягивая ближе. Телемах зажмурился. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая плеск воды, заглушая собственные мысли, заглушая всё на свете. Антиной вошёл в него медленно. Очень медленно. Так медленно, что Телемах успел почувствовать каждое мгновение этого движения – сначала давление, потом скольжение, потом наполнение до самого предела. Всё это проходило сквозь него, растягивая, заполняя, заставляя забыть, как дышать. Телемах выдохнул, кажется, вслух, кажется, слишком громко. Вцепился в камень так, что костяшки побелели. Чувствовал, как по щеке катится что-то мокрое, то ли вода с волос, то ли непрошенная влага из глаз. Антиной замер внутри него. Наклонился, прижимаясь грудью к спине, обхватывая рукой поперёк живота, притягивая ещё ближе. Губы коснулись уха, мочки, шеи. Телемах вдохнул. Выдохнул. Чувствуя, как внутри пульсирует чужое тепло, как Антиной ждёт, давая ему привыкнуть, освоиться, перестать дрожать. Телемах кивнул, не в силах выговорить ни слова. Кивнул и подался назад сам, навстречу, показывая, что готов. Антиной двинулся. Сначала медленно, выходя почти полностью и снова входя, так же плавно, так же осторожно. Вода вокруг них колыхалась в такт этим движениям, создавая невесомость, делая каждый толчок мягче, легче, почти нереальным. Телемах чувствовал, как внутри разгорается жар, как по телу разливается тягучее, сладкое тепло, как мысли тают, оставляя только ощущения. Рука Антиноя на его животе сжалась сильнее, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Другая рука по-прежнему держала бедро, направляя, задавая ритм. Движения становились быстрее, увереннее, и Телемах подавался навстречу, ловя каждый толчок, вбирая в себя, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое. Вода плескалась вокруг них, сбивая ритм, делая каждое движение чуть скользящим, чуть невесомым. Телемах прижимался лбом к холодному камню, вцепившись в край бассейна мёртвой хваткой, и чувствовал, как внутри всё закипает, поднимается, накрывает с головой. Он не знал, сколько это продолжалось. Мгновение? Вечность? Время здесь, в этой тёмной воде, в этих чужих руках, текло иначе – тягучее, как мёд, и такое же сладкое. Антиной двигался в нём сильно, глубоко, настойчиво, и Телемах чувствовал, как его собственное тело откликается на каждое движение, как внутри всё сжимается в предвкушении, как он пульсирует в такт толчкам, хотя до него никто не дотрагивается. – Ближе, – прошептал Телемах. – Пожалуйста, ближе. Рука на животе скользнула ниже, обхватывая его там, где каждая капля напряжения собралась в тугой, дрожащий узел. Пальцы сжались в такт движениям, и Телемах закричал бы, если бы мог, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный, хриплый стон. Вода вокруг них вскипела, когда тело выгнулось, сжимаясь вокруг Антиноя, пульсируя в освобождении. Телемах чувствовал, как разрядка прокатывается по всему телу – от позвоночника до кончиков пальцев, – как внутри всё сжимается и разжимается вокруг чужой плоти, как Антиной выдыхает ему в плечо что-то неразборчивое и двигается ещё несколько раз, прежде чем застыть, прижимаясь сильнее, наполняя его до краёв своим жаром. Вода успокаивалась вокруг них медленно. Плеск стихал, уступая место тяжёлому, сбивчивому дыханию двоих. Телемах чувствовал, как по спине стекают капли, то ли вода, то ли пот, как слабость разливается по всему телу, делая его невесомым. Антиной оставался внутри, обнимал со спины, целовал плечи, шею, мокрые волосы на затылке. И Телемах позволял себе просто быть с ним. Без мыслей, без страхов, без этой вечной тяжести в груди. Вода давно остыла, но они всё ещё сидели в ней – Телемах спиной к груди Антиноя, чувствуя, как чужое сердце бьётся где-то между его лопаток. Медленно, ровно, успокаивающе. Пальцы Антиноя гладили его по животу, по груди, по плечам – лениво, рассеянно, словно он делал это неосознанно, просто потому что руки сами тянулись. – Надо выбираться, – сказал наконец Антиной, но голос его звучал так, будто он совсем не собирался двигаться с места. – Надо, – согласился Телемах, но тоже не шевельнулся. Ещё какое-то время они сидели так, позволяя воде мягко покачивать их, позволяя тишине заполнять пространство между ними. Антиной первым нашёл в себе силы пошевелиться. Он осторожно высвободился, и Телемах почувствовал, как из него вытекает что-то тёплое, смешиваясь с водой, размываясь, исчезая. Антиной поднялся, протянул ему руку, и Телемах принял её, позволяя вытащить себя из воды. На холодном каменном полу у бассейна лежали большие куски мягкой ткани – их забыли здесь ещё с прошлого раза, а может, рабы положили свежие, зная, что господа любят мыться допоздна. Антиной подхватил один, накинул Телемаху на плечи, закутывая с головой, и только потом взял второй для себя. – Идём, – сказал он, кивая в сторону выхода из купальни. Они вышли во внутренний дворик. Здесь было теплее, чем в каменной купальне, – ночной воздух хранил остатки дневного жара, разбавленные прохладой. Прямо перед ними, в торце колоннады, виднелась комната Антиноя – тёплый свет масляной лампы всё ещё лился из открытой двери. Но они не пошли туда сразу. Антиной опустился прямо на каменный пол у колонны, подстелив край полотенца, и потянул Телемаха за собой. Тот послушно сел рядом, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь тонкую ткань. Телемах смотрел на Антиноя и чувствовал, как внутри закипает то, что он так долго откладывал, заталкивал глубоко, не решаясь выпустить наружу. Слова собирались в комок где-то в горле, мешая дышать. – Антиной, – начал он тихо. Голос всё ещё сел после всего, что было в воде, и прозвучало это почти шёпотом. Антиной повернул голову, глядя на него вопросительно. – Я не понимаю, – выдохнул Телемах и сам не узнал своего голоса – таким надломленным он оказался. – Я правда не понимаю, что происходит. Он замолчал, собираясь с мыслями. Луна светила в лицо, и от этого казалось, что он на ладони, что Антиной видит каждую его эмоцию, каждую каплю неуверенности. – Ты... – Телемах сглотнул, провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение. – Ты приходишь ко мне, ты целуешь меня, ты... мы делаем это. А утром ты смотришь на меня так, будто ничего не было. Будто я просто... один из. Пальцы сами собой вцепились в край полотенца, сминая ткань. – Мне нужно знать, зачем тебе это, – сказал Телемах, глядя прямо в эти тёмные, непроницаемые глаза. – Зачем я тебе. Потому что я не могу больше... не могу просто плыть по течению, не зная, куда оно меня несёт. Тишина повисла между ними тяжёлая, как камень. Антиной молчал, и в этом молчании Телемах будто прочитал всё то, чего боялся больше всего. – Я не требую клятв, – продолжил он, и голос его дрогнул. – Я не прошу тебя ничего обещать мне или объявлять перед всеми. Я просто хочу понять – это что-то значит? Хоть что-то? Или я для тебя просто... удобный способ скоротать ночь? Слова вырывались сами, и Телемах не мог их остановить. Всё, что копилось неделями – месяцами? – выплёскивалось наружу под равнодушным лунным светом. – Потому что иногда мне кажется, что я тебе нужен, – голос его сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот. – А иногда – что ты смотришь сквозь меня. Что тебе всё равно, буду я рядом или нет. Он замолчал, чувствуя, как щиплет в глазах. Отвернулся к луне, чтобы Антиной не увидел этой слабости. – И я не знаю, что мне с этим делать, – закончил Телемах еле слышно. – Не знаю, хочу ли я... этого. Нас. Если для тебя это ничего не значит. Тишина длилась бесконечно. Цикады стрекотали, луна плыла по небу, а Антиной всё молчал, и с каждой секундой этого молчания внутри Телемаха разрасталась холодная, липкая пустота. – Хочешь, мы сбежим отсюда вдвоём? Голос Антиноя прозвучал так неожиданно, что Телемах вздрогнул. Он резко повернул голову, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять – шутит он или нет, насмехается или говорит всерьёз. – Что? – наконец выдохнул Телемах. Антиной смотрел на него в упор. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, но в них не было насмешки. Не было привычной колючей иронии. Было что-то другое и неясное. – Я сказал: хочешь, мы сбежим? – повторил Антиной медленно, чётко, будто пробовал слова на вкус. – Сядем на корабль и уплывём туда, где нас никто не знает. Где нет Итаки, нет женихов, нет всего этого... Он обвёл рукой пространство вокруг – дворик, колоннаду, комнату, весь этот мир, который держал их в плену. Телемах смотрел на него, не веря своим ушам. Мысли путались, разбегались, отказывались складываться в связное. – Ты... – начал он и осёкся, не зная, что сказать. Антиной подался ближе. Его лицо оказалось совсем рядом – тёплое дыхание касалось щеки Телемаха, и от этого по коже бежали мурашки. – Послушай меня, – сказал Антиной тихо, но в этой тишине каждое слово звучало громче. – Никто в этом мире не интересует меня так, как ты. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Телемаха, почти невесомо, будто боялся спугнуть. – Ты единственное, что мне интересно, – продолжил Антиной, и голос его дрогнул впервые за всё время. – Не власть. Не богатство. Не эта бесконечная осада твоего дома. Ты. Телемах замер, не смея дышать. Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец, и эхо от них расходилось где-то глубоко внутри, задевая то, что он сам боялся признавать. – Я не умею говорить красиво, – усмехнулся Антиной горько. – Не умею быть нежным. Не умею... делать так, чтобы ты не сомневался. Но когда я смотрю на тебя – я не вижу никого другого. Только тебя. Пальцы его скользнули по щеке Телемаха вниз, к подбородку, чуть приподнимая его лицо, заставляя смотреть в глаза. – Если ты хочешь уйти – уходи, – сказал Антиной. – Я не буду держать. Но знай: если ты останешься – я не отпущу тебя больше никогда. Телемах чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в глазах снова щиплет, но теперь уже совсем по-другому. Он смотрел на Антиноя, который всего несколько часов назад сражался с ним на песке, который смеялся над его слабостями, который умел быть колючим и злым, – и видел то, чего не замечал раньше. Страх. Настоящий, живой страх в глубине этих тёмных глаз. Страх, что Телемах сейчас встанет и уйдёт. – Ты правда... – голос Телемаха сорвался. Он откашлялся, начал снова: – Ты правда хочешь сбежать со мной? Антиной усмехнулся криво, почти болезненно. – Я правда хочу тебя, – ответил он просто. – Во всех смыслах, которые только можно придумать. А сбежать... это просто способ это получить. Луна светила им в лица, делая их обоих призрачными, нереальными. Где-то вдалеке шумело море. Цикады стрекотали свою бесконечную песню. Телемах смотрел на Антиноя и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, пугающее. То, чему он не мог подобрать названия. То, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и упасть в эти объятия навсегда. – Я не знаю, – прошептал он честно. – Я не знаю, хочу ли я сбежать. Я никогда об этом не думал. Но я знаю, что... Он замолчал, подбирая слова. Пальцы сами потянулись к лицу Антиноя, коснулись щеки, провели по скуле, по линии челюсти. – Что когда ты рядом, мне легче дышать, – закончил Телемах тихо. – Даже когда ты злишь меня. Даже когда я ненавижу тебя за то, как ты со мной говоришь. Ты... ты стал частью меня. И я не знаю, как теперь это вырезать, даже если захочу. Антиной смотрел на него долго, изучающе. А потом улыбнулся. Кажется, даже тепло. – Тогда, может, не надо вырезать? – спросил он тихо. – Может, просто... оставим всё как есть? Только честно? Телемах не ответил словами. Он просто потянулся и поцеловал его – медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать. И впервые за долгое время Телемах чувствовал, что, кажется, нашёл то, что искал. Или, по крайней мере, перестал бояться искать. Поцелуй длился долго, тягуче, медленно, будто у них была впереди целая вечность. Телемах чувствовал на губах соль, оставшуюся после купальни, смешанную с чем-то сладким, чем пахло дыхание Антиноя. Вином? Мёдом? Просто им? Когда они оторвались друг от друга, луна уже чуть сместилась по небу, и тени в дворике стали длиннее, резче. Антиной не убрал руку с его щеки – гладил большим пальцем скулу, словно пытался запомнить на ощупь. – Пойдём в комнату? – спросил он тихо. Телемах кивнул, но не двинулся с места. Смотрел на Антиноя, на эту бронзовую кожу в лунном свете, на тёмные глаза, в которых больше не было привычной насмешливой колючести, и чувствовал, как внутри ворочается что-то тяжёлое, огромное, не помещающееся в груди. Сбежать. Слово это застряло в голове, как заноза, и Телемах никак не мог его оттуда выковырять. Сбежать из Итаки, из дома, который он ненавидел и любил одновременно. От матери, которая с каждым днём таяла на глазах, от женихов, которые пожирали их добро, от памяти об отце, которая висела над всем этим домом тяжёлым, неоплаканным призраком. Сбежать с Антиноем. Телемах провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Антиной рядом ждал терпеливо, не торопя, и это было так непохоже на него, что Телемаха снова кольнуло внутри. – Идём, – сказал он наконец и поднялся, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на камне. Антиной поднялся следом, и они вместе двинулись в комнату. В комнате горела лампа. Масло почти выгорело, и пламя дрожало неровно, отбрасывая на стены пляшущие тени. Антиной опустился на ложе, пахнущее потом и травами, и потянул Телемаха за собой. Тот лёг рядом, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом, прижимая к постели. Они лежали молча. Антиной гладил его по плечу медленно, успокаивающе. А Телемах смотрел в потолок, на пляшущие тени, и думал. Думал о том, что не уверен. Не уверен, хочет ли он сбежать. Слишком многое держало здесь – мать, дом, чувство долга, которое впиталось в кровь с молоком. Слишком многое пугало в этом побеге – неизвестность, нужда, чужие города, где они будут никем. Но ещё больше пугало то, что он вообще об этом думает. Что слово «сбежим» не вызвало в нём мгновенного отторжения. Что внутри, где-то глубоко, зашевелилось что-то похожее на надежду. Тяжело. Сложно. Страшно. Он не знал, что из этого было правдой, а что просто трусостью, прикрывающейся красивыми словами о долге. Не знал, чего на самом деле хочет. Не знал, есть ли у них с Антиноем будущее или это просто очередная игра, в которую он позволил себя втянуть. Но одно он знал точно. – Антиной, – позвал он тихо в темноту. – М? Телемах повернул голову, встречая его взгляд. В полумраке глаза Антиноя блестели, отражая свет лампы. – Я не знаю, хочу ли я сбежать, – сказал Телемах честно. – Я вообще многого не знаю. Про нас. Про то, что будет дальше. Антиной молчал, слушая. Рука его на плече Телемаха замерла, но не убралась. – Всё это сложно, – продолжил Телемах, чувствуя, как слова даются сложно. – И тяжело. И иногда мне кажется, что мы просто делаем друг другу больно, потому что не умеем по-другому. Он замолчал, собираясь с мыслями. Лампа догорала, тени на стенах плясали всё быстрее. – Но сегодня... – голос Телемаха дрогнул. – Сегодня я подумал, что, может быть... может быть, я готов попробовать довериться тебе. Повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Телемах чувствовал, как бешено колотится сердце, и боялся поднять глаза на Антиноя. – Я не обещаю, что у меня получится, – добавил он тихо. – Я не умею доверять. Меня не учили. Но я... я хочу попробовать. Антиной не ответил словами. Вместо этого он придвинулся ближе, обхватил Телемаха руками, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. Ткнулся носом куда-то в макушку, в волосы, всё ещё влажные после купальни. – Я никуда не денусь, – прошептал он хрипло. – Даже если ты будешь гнать. Телемах закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не то обжигающее, от которого кружится голова, а другое, глубокое, спокойное, похожее на то, как если бы он после долгого пути наконец вернулся домой. – Я никуда не пойду, – ответил он так же тихо. – Пока не пойму точно, чего хочу. – Я подожду, – просто сказал Антиной. И в этих двух словах поместилось всё. Всё, что Телемах боялся просить. Всё, на что не смел надеяться. Они лежали так долго, обнявшись, пока лампа не погасла совсем, погружая комнату в темноту, разбавленную лишь лунным светом из окна. И Телемах впервые за долгое время засыпал не с тяжестью в груди, а с чем-то похожим на надежду. Сложно? Да. Страшно? Очень. Но теперь он был готов попробовать.