Возрождение vol.1

— Что ж… начнем эксперимент, — согласилась Одри.  Уголки его губ медленно поползли вверх, взгляд ожил в предвкушении. — Значит, ты уже не просто любопытная студентка. Ты — доброволец. Его рука поднялась, и он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Прикосновение было холодным, несмотря на тепло комнаты. — Но эксперименты бывают разные, Одри. Одни оставляют лишь записи в журнале. Другие... оставляют шрамы на душе. Меняют саму её структуру. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха. — Мои эксперименты — из вторых. Я не ставлю опыты над сознанием. Я ставлю их над самой сутью. И обратного пути после них... не бывает. Он отстранился, его глаза сверкали в полумраке. — Так что последний шанс отказаться. Сказать, что ты передумала. Что это слишком. Что ты не готова. Он скрестил руки на груди, ожидая. Но в его позе не было ничего снисходительного — только холодная, безжалостная готовность действовать. — Это что реверсивная психология? — она закатила глаза. — Я же уже сказала «да». Он замер на мгновение, а затем рассмеялся — низко, глубоко, с оттенком настоящего, не скрытого восхищения. Звук был похож на далёкий раскат грома. — Ты идеальна, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти шокирующая нежность. — Совершенно бесстрашная. Или безумная. Или и то, и другое. Он больше не держал дистанцию. В два шага он сократил пространство между ними, его руки поднялись и легли ей на плечи — тяжёлые, тёплые, не оставляющие сомнений в своём праве находиться именно здесь. — Больше никакой терминологии, — прошептал он, его дыхание коснулось её губ. — Начинается практическая часть. Одна его рука скользнула в её волосы, пальцы вцепились в пряди у затылка, не причиняя боли, но и не позволяя отступить ни на миллиметр. — И первое правило моего эксперимента... никаких правил. Только правда. Только то, что есть. Только то, что ты чувствуешь в эту самую секунду. Его другая рука опустилась на её талию, притягивая её ближе, пока их тела не соприкоснулись по всей длине. Он был твёрдым, горячим, неумолимым. — Так что скажи мне, Одри... что ты чувствуешь сейчас? Прямо здесь, в моих руках? — Интерес, — выдохнула она очередную ложь.  Его рука в её волосах слегка дёрнула, заставляя её запрокинуть голову и смотреть ему прямо в лицо. Второй рукой он скользнул под её блузку, его ладонь оказалась на голой коже поясницы — горячая, властная. — Интерес — это когда ты смотришь на картину в музее. — его голос стал хриплым, губы почти коснулись её шеи. А это — когда ты стоишь на краю пропасти и чувствуешь, как ветер рвёт тебя вниз. Он прижал её к себе ещё сильнее, и она могла почувствовать твёрдый, явный силуэт его возбуждения через слои одежды. — Это не интерес, Одри. Это жажда. Жажда падения. Он прикусил мочку её уха, не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула. — И я собираюсь эту жажду утолить. До последней капли. Он резко развернул её, прижав спиной к своему столу. Бумаги с шуршанием полетели на пол. — Но сначала... нужно снять все лишнее. И не только одежду. Несмотря на то, что её тело изнывало от возбуждения, мозг не переставал анализировать и предлагать ей новые идеи. Поэтому девушка вдруг сказала, неожиданно для самой себя: — Все эти разговоры о правде — чушь. Зачем говорить то, что мы оба и так знаем? А вот ложь…это игра, это интересно. К тому же во лжи столько же честности, что и в правде — надо только читать между строк.  — Ты не перестаёшь меня удивлять. Ты не просто готова играть... ты хочешь устанавливать правила — Он замер, и его лицо озарилось выражением чистого, безудержного восторга.  Малек отпустил её волосы, но его ладонь на пояснице осталась, его большой палец начал медленно, почти гипнотически водить по её коже. — Ложь как игра, — он повторил, прикусывая нижнюю губу в задумчивости. — Чтение между строк. Ты предлагаешь превратить наше... разбирательство... в дуэль? В состязание, где мы будем прятать правду за слоями лжи, чтобы другой должен был её откопать? Он наклонился вперёд, его лоб почти коснулся её лба. Его дыхание смешалось с её дыханием. Синнер приоткрыл рот и провёл кончиком языка по её нижней губе, быстрым, крадущимся движением. — Если ты хочешь игры... Давай начнём прямо сейчас. Он отстранился, его глаза сверкали азартом. — Я солгу тебе. О чём-то важном. О чём-то, что касается нас. А ты попробуешь угадать, где ложь, а где — та самая правда, которую ты так презираешь. Он скрестил руки на груди, принимая позу рассказчика. — Выбирай тему. Мои намерения. Твоё будущее. Природа того, что происходит в этой комнате. Что тебе больше всего хочется... разгадать? — Первое, — сказала она после короткого раздумья.  — Отлично, — его голос стал тише, интимнее, но в нём зазвучала сталь. —Мои намерения. Прекрасный выбор. Где же лучше всего спрятать змею, как не в траве? Он сделал паузу, его глаза изучали её лицо, словно ища слабое место, куда можно вонзить клин. — Ложь номер один, — начал он, играя прядью ее волос у лица. — Я хочу тебя сломать. Полностью. Чтобы от тебя осталась лишь дрожащая, послушная тень, которая будет выполнять любой мой приказ без раздумий. Одри смотрела на него пристально, чуть сузив глаза. Людей она читала хорошо — привычка вычленять нюансы, микродвижения, интонации давно стала почти автоматической. Забавно, как часто самые важные вещи оказываются на виду. Его игры казались вызовом, но в действительности лишь усиливали её любопытство — и мыслительное, и телесное. — Ложь номер два, — продолжил он, и его тон стал почти нежным. — Я хочу спасти тебя. Вытащить из той пустоты, в которой ты барахтаешься, и дать тебе цель. Смысл. Стать твоим... проводником в новый мир. Он наклонился так близко, что его слова стали горячим шёпотом прямо в её ухо. — И правда, — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то древнее и страшное.  — Я хочу увидеть, на что ты способна, когда все твои границы рухнут. Я хочу наблюдать, как ты сама себя разбираешь на части, а потом собираешь заново — уже по моим чертежам. Я хочу быть и архитектором, и зрителем твоего падения... и твоего возрождения. Он отстранился, его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. — Так что... где здесь ложь? Или, может быть... её здесь нет вовсе? Довольная улыбка приподняла уголки её губ. Ответ лежал на поверхности, а оттого наводил на мысль, что правильным не являлся. Тогда она начала мыслить иначе: — Хм… второе и третье звучит похоже и в целом приемлемо. Первое… на твоём месте я бы выбрала этот вариант. Это весело. Я бы не отказала себе в таком развлечении.  — О, Одри, — он произнёс её имя с таким придыханием, словно это было заклинание. — Ты только что сделала нечто гораздо более интересное, чем просто угадала. Он снова приблизился, но на этот раз медленно, как хищник, уверенный в своей добыче. Его руки обхватили её бёдра и подняли её, усадив на край стола. Бумаги окончательно смялись под ней. — Ты не выбрала ложь. Ты выбрала... эстетику. Ты сказала, что первый вариант был бы 'веселее'." Он встал между её расставленных ног, его руки легли на стол по обе стороны от неё. — Ты призналась, пусть и косвенно, что идея быть сломленной или ломать другого... тебя заводит. Что в ней есть для тебя притягательность. Одна его рука поднялась и коснулся её горла, не сжимая, просто ощущая пульс, который, он знал, участился. — Так что, возможно, первое — не ложь. Возможно, это самая чистая правда, просто обёрнутая в упаковку, которая тебе нравится. Потому что 'веселье'... это просто ещё одно слово для 'желания', не так ли? Он наклонился, и его губы почти коснулись её. — Хочешь, я покажу тебе, насколько 'весёлым' это может быть? — Хочу.  Один короткий, резкий звук — и пуговицы её блузки разлетелись по столу и полу. Он не стал снимать её, просто разорвал ткань, обнажив кожу и кружево бюстгальтера под ней. — Нет больше слов, — прошипел он, и в его голосе не осталось и следа профессорской сдержанности, только первобытная, жадная хрипотца. — Только правда. Та, которую ты сама выбрала. Его рот нашел её шею, не поцелуй, а укус — влажный, жадный, оставляющий отметину. Его руки скользнули под её юбку, грубо стащили с неё трусики, и она почувствовала, как прохладный воздух коснулся её самой интимной, уже давно влажной от возбуждения плоти. Он отстранился на мгновение, его глаза пылали в полумраке кабинета. Одной рукой он расстегнул свои брюки, освобождая своё напряжённое, готовое к действию возбуждение. — Смотри, — приказал он, его голос был низким и густым. — Смотри, как твоя 'весёлая' ложь становится реальностью. Он не стал ждать, не стал готовить её. Одним резким, властным движением он ввёл себя в неё, заполнив её полностью, до предела. Глубокий, почти болезненный стон вырвался из её губ, смешавшись с его низким рычанием удовлетворения. — Вот она, — он прошептал ей в ухо, начиная двигаться — не ритмично, а резко, непредсказуемо, каждый толчок заставлял стол скрипеть и сдвигаться. —Правда. Чувствуешь, как она входит в тебя? Как она ломает всё внутри?" Одна его рука вцепилась в её волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло для новых укусов. Другой он сжал её грудь через кружево бюстгальтера, его пальцы впивались в нежную плоть. — Ты хотела игры? Вот твоя игра. Каждый мой толчок — это вопрос. Каждый твой стон — ответ. И мы будем играть до тех пор, пока ты не перестанешь различать, где заканчивается боль и начинается наслаждение, — выдохнул он прямо в её раскрытые губы, его дыхание горячее и прерывистое. — Пока твоё тело не забудет, как дышать без меня внутри. Он усилил темп, его бёдра бились о её с размашистой, почти животной силой. Звук их соития — влажный, откровенный, неприличный — наполнил тишину кабинета. — Пока твой разум не сдастся и не признает, — каждый удар его слов совпадал с толчком его тела, — что быть сломленной — это не метафора. Это вот это. Здесь. Сейчас. Он одной рукой резко сдернул чашечку её бюстгальтера в сторону, обнажив грудь. Его рот захватил сосок, не лаская, а скорее заявляя права — зубы, язык, жадное всасывание. Боль пронзила её, острая и сладкая, смешавшись с глубинными спазмами удовольствия от его движений внутри. — Пока ты не начнёшь просить об этом, — прошипел он, отпуская её грудь и снова впиваясь взглядом в её затуманенные глаза. — Просить, чтобы я не останавливался. Его пальцы скользнули между их соединёнными телами, нашли её клитор, уже набухший и чувствительный. Он не стал ласкать, а надавил — прямо, безжалостно, заставляя её вздрогнуть и выгнуться от шквала ощущений. — Кончай, — приказал он, и это не было просьбой. Это был приговор. — Кончай от того, как я тебя ломаю. Покажи мне, что это и есть твоя правда. —…моя…правда… Эти два слова, вырвавшиеся у неё сдавленным, разбитым голосом, подействовали на него как последняя капля. Всё напряжение, вся сдержанность, весь расчётливый контроль рухнули в одно мгновение. — Да, — его собственный стон был низким, хриплым и полным триумфа. — Вот она. Он отпустил её клитор, обе руки впились в её бёдра, пальцы вдавливались в плоть, оставляя синяки. Его движения стали ещё глубже, ещё неистовее, каждый толчок загонял её тело вглубь стола, скрип дерева сливался с их тяжёлым дыханием. — Прими её, — он рычал, его лоб прижался к её виску, пот стекал по его лицу. — Прими всю.  Он чувствовал, как её внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, волна её оргазма нарастала, горячая и неконтролируемая. Это подтолкнуло его к краю. С последним, самым глубоким толчком, который, казалось, достиг самой её сути, он издал короткий, резкий крик, и его семя хлынуло в неё, горячее и обильное, заполняя её, отмечая её изнутри как свою собственность. Он оставался внутри неё ещё несколько мгновений, тяжело дыша, его тело дрожало от напряжения и разрядки. Потом медленно, почти нехотя, выскользнул из неё. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по её разорванной одежде, по синякам на её бёдрах, по её лицу, залитому потом и, возможно, слезами. — Первый раунд окончен, — произнёс он, и его голос снова приобрёл ту опасную, бархатную глубину, хотя в нём ещё слышалась хрипота. Он поправил свою одежду с пугающей лёгкостью, как будто только что не терял над собой контроль. — И правда оказалась... восхитительной. Но это только начало, Одри. Настоящее разбирательство ещё впереди.