Служба психологической «помощи» от Мэй Мэй

В самом глухом крыле Токийского техучилища магии, там, где даже уборщики забывают пройтись шваброй, а на стенах прижились только самые безнадёжные и философские граффити, находился офис. Не офис, конечно — каморка. Коморка, арендованная по спекулятивной ставке у школы и превращённая в подпольное предприятие под недвусмысленной вывеской «Консультации. Разумная цена». Инициалов не было, но все и так знали, чьих рук это дело. Внутри царила стерильная, беспристрастная пустота. Ни пылинки, ни лишнего предмета. За стандартным стальным столом, который видел виды в каком-нибудь заброшенном офисе, восседала Мэй Мэй. Её бледно-голубые косы лежали идеально ровно, как упакованный товар. Взгляд, обычно прищуренный или скрытый прядью, сегодня был устремлён на экран ноутбука, где в аккуратных столбцах танцевали цифры. Психотерапевтического кресла для клиентов не предусматривалось. Вместо него стоял жёсткий табурет, на котором посетитель должен был ощущать всю временность и неудобство своего эмоционального состояния. На стене висел единственный плакат, написанный от руки чётким почерком: «Чувства — это актив. Не дайте им обесцениться. Инвестируйте в их ликвидацию». Принцип её работы был прост, как удар топором по черепу. Мэй Мэй искренне, до мозга костей, не понимала, зачем тратить время на выслушивание нытья, если проблему можно оцифровать, оценить и монетизировать. Она не верила в прорывы, катарсисы и исцеление внутреннего ребёнка. Она верила в стоимость сессии, проценты от будущих доходов клиента и предоплату. Первые пять минут входили в базовый тариф и включали холодный анализ проблемы через призму экономической целесообразности. «Вы говорите, вас преследует тревога после стычки с проклятием второго ранга, — могла сказать она, не отрывая глаз от графика котировок. — Ваша продуктивность упала на тридцать процентов. Это прямые убытки. Вы можете: А) Игнорировать, потеряв ещё двадцать процентов и потенциально превратившись в обузу для команды. Б) Ликвидировать источник тревоги, то есть себя, что нерационально. Или С) Нанять меня. Моя методика включает подавление эмоции через её рыночную оценку. Гарантия возврата к прежней эффективности — восемьдесят пять процентов. Риск рецидива заложен в контракт как форс-мажор». Её анкеты были шедеврами токсичной прагматики. Вопросы вида: «Оцените по шкале от одного до десяти, насколько ваша депрессия мешает вам выполнять высокооплачиваемые миссии?» или «Готовы ли вы конвертировать свою привязанность к умершему напарнику в мотивацию для повышения ранга с ежемесячным отчислением пяти процентов от гонорара в пользу консультанта?». Она брала не всех. Её интересовали либо перспективные активы (маги с высоким потенциалом доходности), либо забавные кейсы, которые можно было потом использовать как абстрактный кейс в переговорах. Как тот раз, когда к ней, смущённо почёсывая затылок, заглянул Ю Хайбара. «Видите ли, мисс Мэй Мэй, — начал он с обычно жизнерадостным лицом, которое сейчас выражало легкую растерянность. — У меня есть друг. Он всё время такой… мм… пессимистичный. Видит во всём перерасход cursed energy и считает миссии обузой. Как думаете, можно ли это как-то исправить? Чтобы он немного… светлее смотрел на вещи?» Мэй Мэй медленно подняла взгляд от экрана. Её глаза, холодные и расчётливые, будто оценили Хайбару на предмет ликвидности. Она взяла свой блокнот, дорогой, с кожаной обложкой, и вывела несколько цифр. «Проблема: хронический пессимизм у объекта «Н». Снижает моральный дух команды, потенциально увеличивает время на выполнение задач на пятнадцать процентов, — проговорила она монотонно. — Стандартные методы: позитивное подкрепление, совместный досуг — требуют временных затрат с неопределённым ROI, то есть возвратом инвестиций. Нерентабельно». Она замолчала, постукивая ручкой по столу. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием вентилятора в ноутбуке. «Есть нестандартное решение, — наконец произнесла Мэй Мэй, и в уголке её рта дрогнул подобие улыбки. — Сымитируйте собственную гибель. Желательно на его глазах в контролируемых, но драматичных условиях. Шоковая терапия. После подтверждения факта вашего «воскрешения» его психика, вероятно, испытает кратковременный, но мощный приступ иррациональной радости и облегчения. Уровень пессимизма может снизиться на семнадцать-двадцать два процента в последующие две недели. Этого окна будет достаточно, чтобы повысить его эффективность и, возможно, перевести на более прибыльные задания». Хайбара уставился на неё, его рот был слегка приоткрыт. «Э… умереть? Ненадолго?» «Технические детали — ваша проблема. Я предлагаю концепт. Риски: он может не поверить в вашу смерть, что сведёт эффективность к нулю. Или поверит слишком сильно, и тогда потребуются дополнительные, более дорогие сессии по коррекции приобретённой травмы у объекта «Н». Стоимость первоначальной консультации и разработки стратегии — пять тысяч иен. Оплата наличными или переводом до конца дня». Именно так и работала эта «служба помощи». Она не зашивала души — она проводила на них хирургические операции по удалению эмоционального балласта, без анестезии, с полным отчётом о финансовых рисках. И самое токсичное было то, что в мире, где смерть была частью учебного плана, а сила измерялась в рангах, у её циничного прагматизма находились клиенты. Потому что иногда, чтобы справиться с абсурдом бытия, нужен был не сочувствующий взгляд, а чёткий, бездушный счёт за выживание, выписанный на фирменном бланке. «Н-но у меня всего-то четыре тысячи, — раздался сдавленный голос Хайбары — до конца месяца осталось... » Сумма в четыре тысячи иен повисла в стерильном воздухе каморки, словно отравленный газ. Цифры на экране ноутбука Мэй Мэй не дрогнули, но атмосфера в комнате изменилась мгновенно и катастрофически. Будто вместо сквозняка из щели в окно просочился арктический антициклон, несущий в себе ледяные осколки чистейшего, незамутнённого презрения. Мэй Мэй не двинулась с места. Она даже не подняла головы. Но её лицо — то самое обычно бесстрастное полотно для финансовых расчётов — начало медленно, почти геологически, менять рельеф. Это не была гримаса злости или разочарования. Это было нечто более глубокое и токсичное — физическое проявление оскорблённого профессионализма. Её тонкие брови не поползли вверх, а скорее съехались в микронное, но невероятно плотное скопление недовольства в переносице. Губы, обычно поджатые в нейтральную линию, искривились в едва уловимую асимметрию, где один уголок потянулся вниз, будто оценивая вес и ничтожную плотность предложенной суммы. Это было «недовольное ебало» высшего порядка — не крик, а молчаливый, леденящий душу суд над всей финансовой несостоятельностью мироздания, воплотившейся в лице Ю Хайбары. «Четыре тысячи, — её голос прозвучал не громче, чем шуршание листа кальки, но каждое слово впивалось в кожу как бумажный порез. — До конца месяца. Интересная стратегия бюджетирования. Позволяет мне сделать вывод, что вы либо считаете мои интеллектуальные ресурсы эквивалентными по стоимости полутора порциям рамена в средней забегаловке, либо заранее планируете уйти в неоплачиваемый эмоциональный долг. Оба варианта, признаюсь, бросают вызов моей бизнес-модели». Именно в этот момент, из густой тени за её креслом, где, казалось, должна была храниться лишь пыль да парочка безрадостных папок, что-то сдвинулось. Сначала это был просто отсвет — тусклый, маслянистый, холодный. Потом проступил контур: длинная, отполированная до болезненного блеска металлическая шейка, переходящая в массивное, подавляюще широкое лезвие. Топор. Не ритуальный, не символический, а утилитарно-убойный, тот самый, что в умелых руках Мэй Мэй мог рассечь проклятие второго ранга как консервную банку. Он не парил в воздухе магически — он просто находился там, прислонённый к стене, но теперь его присутствие стало доминирующим, почти тактильным. Свет от лампы ловил его кромку, и по комнате словно провели невидимую линию, разделяющую зону «неоплаченной консультации» и зону «немедленного пересмотра финансовых приоритетов». «Мой стандартный тариф, как вы могли прочитать на пункте 4.7.б приветственного меморандума, который вы, очевидно, проигнорировали, начинается с пяти тысяч, — продолжила она, и её глаза наконец-то оторвались от экрана и устремились на Хайбару. В них не было злобы. Был холодный, аналитический интерес, будто она изучала новое, крайне неэффективное проклятие. — Вы предлагаете мне сумму, которой не хватает даже на базовый пакет «Эмоциональная ликвидация: Старт». Это создаёт дефицит. Дефицит в тысячу иен». Она сделала паузу, дав топору за её спиной мысленно совершить один негромкий, но убедительный взмах. «Я, как рациональный экономический субъект, могу предложить альтернативы. Вариант А: вы доплачиваете недостающую сумму… другими активами. У вас на ушах довольно недурные тоннели. Хирургическое серебро 925-й пробы на текущем рынке может покрыть этот дефицит с пересортицей в триста иен. Вариант Б: мы переводим консультацию в формат кредита с драконовской процентной ставкой в двадцать процентов в день, начисляемой на ваши будущие гонорары, включая те, что вы, возможно, получите в следующей жизни, если ваша текущая финансовая политика приведёт к логичному финалу». Хайбара, под прицелом этого двойного воздействия — ледяного взгляда и безмолвной стальной угрозы — слегка подался назад, и его табурет жалобно скрипнул. «М-мэй Мэй… это же немного… радикально? Я мог бы, может, вымыть полы здесь? Или…» «Вариант В, — перебила его Мэй Мэй, и её голос приобрёл металлический отзвук, странно гармонирующий с молчаливым присутствием топора. — Я рассматриваю вашу проблему как благотворительный кейс. За четыре тысячи иен. Но в этом случае методология будет соответствующей бюджету. Моя «помощь» сведётся к одному точному утверждению, призванному кардинально реконтекстуализировать ваш пессимизм относительно объекта «Н». Готовы?» Хайбара, чувствуя, что это, возможно, единственный шанс выйти из комнаты, не превратившись в ходячий финансовый актив или инвалида, кивнул с энтузиазмом обречённого. Мэй Мэй наклонилась вперёд, и отблеск от топора лёг холодной полосой поперёк её лица. «Скажите ему прямо: «Кэнто, твой пессимизм — это непозволительная роскошь для мага, чья проклятая энергия имеет среднерыночную стоимость ниже, чем моя старая куртка». Шок от экономической оценки его экзистенциальной тоски может дать сдвиг в три процента. Эффект, конечно, ниже, чем от симулированной смерти, но и цена соответствующая. Решение за вами. Но выбирайте быстро. Моё время, даже для благотворительности, тарифицировано. И мой… партнёр по переговорам, — она едва заметно кивнула головой в сторону тени, откуда исходило немое давление стали, — теряет терпение. Его содержание, знаете ли, тоже требует расходов на заточку». «Благодарю за… консультацию», — выдавил из себя Хайбара, судорожно шаря в кармане куртки и выкладывая на стальной стол четыре смятые тысячные купюры. Они легли беззвучно, будто листья ядовитого растения. Его лицо было маской вежливой паники, а глаза бросали короткие, панические взгляды то на лезвие топора, всё ещё видневшееся в тени, то на бесстрастное лицо Мэй Мэй. Сделка была заключена не на доверии, а на животном инстинкте самосохранения, отточенном в мире, где самые страшные проклятия иногда говорили тише всех. Прежде чем Мэй Мэй успела кивнуть или предъявить счёт за «моральный ущерб от недоплаты», Хайбара развернулся и выскочил из каморки с такой скоростью, будто за ним выпустили Проклятие Особого Ранга «Налоговый инспектор». Дверь захлопнулась, оставив в комнате лишь звонкую тишину, нарушаемую мерным жужжанием компьютера. Мэй Мэй не спеша провела взглядом с пустого табурета на купюры. Её рука с идеально ухоженными ногтями протянулась вперёд, взяла деньги не как оплату, а как вещественное доказательство чьей-то вопиющей бедности. Она пересчитала их, аккуратно разгладила каждую о край стола и, с едва заметным вздохом, больше похожим на стравливание пара из перегретого котла, положила в металлический ящик под столом. Звук, с которым ящик закрылся, был окончательным и бесповоротным, как падение гильотины. Эти четыре тысячи были не доходом. Это были гроши. Оскорбительный символ провала, пыль, осевшая на алтаре её безупречного прагматизма. Она откинулась в кресле, и её взгляд снова утонул в цифрах на экране. Но теперь они не складывались в стройные колонки. Они плясали насмешливым джигом её собственного раздражения. Неудачная инвестиция времени. Ожидание в комнате сгустилось, стало вязким и горьким, как плохой кофе. Она ждала не нового клиента. Она ждала космического возмездия за эту финансовую пощечину, некую перемену в порядке вещей, которая восстановит баланс вселенной, где её время стоило ровно столько, сколько она сказала. И вселенная, в свойственной ей токсично-абсурдной манере, откликнулась. Не с небес, а с лестничной клетки. Сначала это были приглушённые шаги — не уверенная поступь Годжо и не размеренный шаг Гето. Это была осторожная, чуть шаркающая поступь, прерываемая тихим покашливанием. Затем голоса, просочившиеся сквозь бетон и дверное дерево. «…Я же говорю, тут никто не ходит. Идеальное место. Будешь стоять на шухере», — прозвучал низкий, слегка хрипловатый голос, в котором угадывалась привычная усталость, приправленная сейчас лёгким азартом. Это был голос Сёко Иэри. Ему ответил другой, более мягкий, но исполненный беспокойства и внутреннего конфликта: «Иэри-сан, это прямо против правил внутреннего распорядка, пункт седьмой, подпункт «г»… И запах на одежде потом…» Это, без сомнения, была Утахиме Иори, чья натура разрывалась между желанием быть хорошей подругой и необходимостью быть образцовой ученицей. Мэй Мэй не пошевелилась, но её глаза сузились. Цифры на экране окончательно потеряли смысл. Её мозг, только что оценивавший стоимость человеческих эмоций, мгновенно переключился на анализ новой ситуации. Несанкционированная активность в зоне её ответственности (арендованной каморки). Потенциальное нарушение спокойствия. И, что важнее, возможность. «Запах выветрится. А правила для того и написаны, чтобы знать, как их грамотно обойти, — философски изрёк голос Иэри, и послышался звук зажигалки, чиркнувшей раз, другой. — Если не курить в официально отведённых для курения местах, то тебя там и не поймают. Гениально, да?» «Это… весьма своеобразная логика», — вздохнула Утахиме, и по шороху платья было понятно, что она беспомощно оглядывается по сторонам, чувствуя себя соучастницей преступления. В щель под дверью потянулся тонкий, ядовитый сизый запах сигаретного дыма. Он смешался со стерильным воздухом офиса Мэй Мэй. Для неё это был не просто запах — это был запах возможности. Запах слабости, недисциплинированности и, как следствие, потенциальной доходности. Уголки её губ дрогнули. Не в улыбку. В нечто более похожее на начало холодного финансового расчёта. В её сознании уже начали выстраиваться колонки: «Нарушение правил… эмоциональный дискомфорт Утахиме… потребность Иэри в уединённом пороке…». Это можно было монетизировать. Или, как минимум, использовать как развлечение, чтобы скрасить уныние от полученных грошей. Её рука потянулась не к топору, а к блокноту. Новые клиенты, точнее, новые обстоятельства, стучались в дверь. И Мэй Мэй была готова открыть. Чтобы предъявить счёт. За курение в неположенном месте, за моральную поддержку, за молчание — всё имело свою цену. Особенно здесь, в этом храме циничной рациональности, куда сам мир сейчас привёл ей двух новых «благодарных» клиентов на тающем от дыма блюдечке. Дверь в подвальчик, которая и так не отличалась герметичностью, с грохотом отворилась, не выдержав напора плеча и общего ауры «мне-на-все-наплевать». В проёме, окутанная сизым дымом как дешёвым паром из ада, стояла Сёко Иэри. Её усталый взгляд скользнул по стерильным стенам, плакату про «чувства-актив», металлическому столу и замер на фигуре Мэй Мэй, чье лицо выражало не столько удивление, сколько раздражение от незапланированного вторжения в её финансовые владения. «О, — произнесла Иэри, сделав неглубокую затяжку и выпустив клуб дыма прямо в священное воздушное пространство офиса. Её глаза, полуприкрытые, медленно обвели комнату. — А я и не знала, что в нашей уважаемой школе открыли филиал психушки. Или это… ломбард?» Её взгляд упал на топор, всё ещё видневшийся в тени. «А, понятно. Ссудная касса. С топором. Оригинально». Мэй Мэй даже бровью не повела. Её пальцы замерли над клавиатурой. Вторжение было грубым, неэлегантным и главное — бесплатным. Это оскорбляло её на уровне базовых инстинктов. «Иэри, — её голос был холоден, как сталь её топора. — Вы нарушаете статью 4 договора аренды: «Несанкционированное проникновение посторонних лиц, включая особ, чьё присутствие негативно влияет на деловую атмосферу, карается штрафом». Штраф составляет пятьсот иен в минуту. Вы уже должны три тысячи. Курение на территории объекта — отдельный тариф. Ещё тысяча». Иэри неспешно переступила порог, позволяя дыму заполнять комнату, словно дешёвый театральный эффект. За ней, как тревожная тень, проскользнула Утахиме Иори, её глаза были круглыми от ужаса, а пальцы судорожно теребили край платья. «Деловую атмосферу? — Иэри фыркнула, и её губы растянулись в ухмылке, которая была острее любого лезвия. — Мэй Мэй, тут пахнет не деловой атмосферой, а чистым, ничем не разбавленным мошенничеством. Ты что, тут мозги студентам за деньги промываешь? Или просто за гроши страхи продаёшь?» Её взгляд упал на табличку. ««Разумная цена». Разумная цена за что? За то, чтобы посмотреть, как ты корчишь эту свою… предпринимательскую рожу?» Теперь Мэй Мэй медленно подняла голову. В её глазах вспыхнул не гнев, а ледяной, хищный интерес. Новая переменная в уравнении: публичная клевета. Ущерб репутации. Это можно было оценить дорого. «Клевета в присутствии свидетеля, — она кивнула в сторону бледной Утахиме, которая, казалось, пыталась раствориться в дыму. — Утахиме-сан, вы становитесь невольным соучастником диффамации. Ваше молчание будет расценено как согласие с утверждениями Иэри. Это накладывает на вас солидарную финансовую ответственность». «Я?! Я ничего!..» — пискнула Утахиме, но её голосок потонул в саркастичном баритоне Иэри. «О, Боже, — Иэри притворно вздохнула, прижимая руку к сердцу. — Утахиме, смотри, она уже и на тебя вешаеет долги. Классика. Сначала «психологическая помощь», потом долговая яма. Тебе бы в тюрьму, Мэй Мэй. В белую, с мягкими стенами. Там твои таланты оценят. Сможешь сеансы групповой терапии проводить в обмен на пайку». Воздух в комнате сгустился. Дым сигареты смешался с невидимыми разрядами токсичного прагматизма. Мэй Мэй отодвинула ноутбук и сложила руки на столе. Её поза говорила: «Я готова к переговорам. К переговорам о вашем полном уничтожении». «Тюрьма, — повторила она задумчиво, будто оценивая бизнес-план. — Интересно. Там, как я понимаю, есть captive audience. Заинтересованная аудитория. Потребность в «услугах» высока, а конкуренция низка. Спасибо за бизнес-идею, Иэри. Я внесу её в свой портфель. И, как за консультацию, выставлю вам счёт. Ещё две тысячи». «Ты с ума сошла?! Я тебе дала идею!» — Иэри закашлялась уже не от дыма, а от возмущения. «Именно поэтому. Интеллектуальная собственность. Вы только что её безвозмездно уступили. Я фиксирую факт. Утахиме-сан — свидетель. Или вы предпочитаете, чтобы я задокументировала факт курения в неположенном месте, нарушение пункта 7.г устава и нанесение материального ущерба, — она провела рукой по воздуху, — моему «деловому климату»? Это уже тюремный срок посерьёзнее. Или… компенсация». Утахиме, наконец, нашла в себе силы прошептать: «Девушки, пожалуйста… может, просто уйдём? Иэри-сан, вы докурили…» «Нет, не докурила, — огрызнулась Иэри, но в её голосе впервые прозвучала нерешительность. Она столкнулась не с силой, а с системой. С системой, где любое её действие или бездействие тут же конвертировалось в долговые обязательства. — Ты… ты настоящий паразит. Ты не на проклятиях охотишься, ты на человеческой глупости и отчаянии пасёшься». Мэй Мэй наклонила голову, будто принимая комплимент. «Экологичная бизнес-модель. Возобновляемый ресурс. В отличие от, например, вашего здоровья, которое вы активно гробите никотином. Кстати, о вреде: сеанс детоксикации от нанесённого вам же ущерба я могу провести за три тысячи. Прямо сейчас. Или мы идём к директору?» Наступила пауза. Дым рассеивался, открывая картину: Иэри, скукожившуюся от ярости и понимания, что её усталый цинизм встретил более продвинутую модель; Утахиме, готовую провалиться сквозь землю; и Мэй Мэй, которая уже мысленно подсчитывала прибыль от этого спонтанного «семейного» сеанса. Подвальчик превратился в арену, где оружием были не проклятая энергия, а счетоводство, юридические угрозы и чистейший, беспримесный токсичный абсурд. И битва только начиналась. Сигарета, та самая, что служила Иэри жезлом цинизма и дешёвым успокоительным, выскользнула из её пальцев. Она описала в воздухе короткую, роковую дугу, словно медленная, тлеющая комета, и приземлилась не на бетонный пол, а прямиком в пластиковую корзину для мусора у ножки стола Мэй Мэй. В корзине, как выяснилось, покоился не просто мусор, а архив финансовых фантазий Мэй Мэй — черновики расчётов, проекты контрактов с графами о «форс-мажоре в виде смерти клиента», исписанные листы с оценкой «ликвидности» страхов однокурсников. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь язвительным шипением самой сигареты, прожигающей верхний лист с колонкой «Потенциальная прибыль от нервного срыва Утахиме Иори». Затем от бумаги побежала оранжевая змейка, жадная и быстрая. Пламя лизнуло пластиковый край корзины, и в воздухе поплыл едкий, химический смрад горелого полимера и сожжённых амбиций. Драка замерла. Иэри застыла с полуопущенными руками, наблюдая, как её безответственность материализуется в форме быстрорастущего очага возгорания. На её лице впервые за вечер промелькнула не усмешка, а что-то похожее на досадливое осознание: «Опа». «Поздравляю, — голос Мэй Мэй прозвучал ледяным ровным тоном поверх потрескивания огня. — Вы только что совершили акт поджога с отягчающими обстоятельствами: уничтожение коммерческой тайны и частной собственности. Уголовная статья, Иэри. И, что важнее, материальный ущерб. Предварительная оценка, — её взгляд молниеносно окинул горящую корзину, старый стол, стопку бумаг на нём, — начинается от пятисот тысяч иен. Плюс моральный вред. Плюс упущенная выгода». «Да заткнись ты со своими счетами! Туши!» — прохрипела Иэри, срывая с вешалки за дверью чей-то забытый пиджак и пытаясь накрыть им пламя. Но пиджак был синтетическим. Он не потушил огонь, а лишь расплавился, добавив в воздух густой, чёрный, вонючий дым, который моментально начал клубиться под потолком низкого подвала. Утахиме ахнула и отпрыгнула к стене, закашлявшись. «О-огонь! Правила безопасности! Пункт первый, раздел «ЧС»! Нужно сообщить, поднять тревогу, эвакуироваться в порядке очерёдности!» «Эвакуироваться? — переспросила Мэй Мэй, не двигаясь с места. Её фигура в дыму казалась призраком беспристрастного рока. — Нет. Сначала — акт о происшествии. Фиксация виновного. Иэри, ваши действия привели к пожару. Утахиме, вы — свидетель. Ваши показания я готова записать сейчас, пока дым не повлиял на вашу память. За минимальную плату за услугу секретаря». Пламя между тем, наевшись бумаг и пластика, добралось до старой, покрытой лаком тумбочки, на которой стоял запасной монитор. Стекло треснуло с печальным звоном. Огонь, этот демократичный и неразборчивый вандал, лизал теперь и идеально чистый пол, и плакат про «чувства-актив», который начал скручиваться от жара, обнажая кирпичную стену. «Ты совсем ебанутая?! — завопила Иэри, отшвыривая тлеющий пиджак и оглядываясь в поисках огнетушителя, которого, разумеется, в этом подпольном предприятии не было. — Здесь же сгорит всё! И твой дерьмовый офис, и твои долбаные бумажки!» «Страховой случай, — парировала Мэй Мэй, наконец поднимаясь. Но не для того, чтобы бежать. Она потянулась к своему ноутбуку, отключила его от сети и бережно взяла под мышку. Самый ценный актив. — Но прежде чем предъявлять претензии страховой компании, я предъявлю их вам. Полная стоимость ущерба, включая потерю репутации из-за вынужденного простоя. Дым уже выходит в коридор. Скоро сюда сбегутся все. Ваша репутация курильщицы и поджигательницы будет оформлена документально. Это можно монетизировать. Или…» Она не договорила. Дым, густой и удушливый, уже валил из-под двери в коридор. Послышались первые тревожные голоса на лестнице. Утахиме, в панике, рванула к двери, но та, разбухшая от влажности, заела. Ловушка захлопнулась. Они оказались в адской, дымной коробке, посреди которой ярким, пляшущим костром горели остатки «Службы психологической помощи» и взаимные претензии. «Или что?» — сипло спросила Иэри, прижимая рукав к лицу. Её усталое ебало наконец выражало нечто понятное: животный страх перед последствиями и ярость к создавшей эту ситуацию стерве. «Или, — сказала Мэй Мэй, её голос прозвучал из дыма словно из-под воды, — мы заключаем срочное, чрезвычайное соглашение. Вы работаете на меня. Бесплатно. До полного погашения долга. А я… возможно, подумаю над формулировкой в объяснительной для директора. Выбор за вами. Но решайте быстро. По моим расчётам, у нас осталось примерно три минуты, прежде чем сюда вломится Годжо с криками «Веселуха!», а потом придёт Нанами — считать убытки для школы. И тогда ваш долг передо мной покажется вам курортным сбором». Огонь перекинулся на занавеску. В подвальчике стало светло, как в аду. И в этом аду Мэй Мэй продолжала вести переговоры, держа ноутбук — символ своей безумной, несгораемой прагматичности — как щит.

***

Три фигуры, покрытые унифицированным слоем сажи и позора, сидели на низких, невероятно неудобных стульях в кабинете директора Масамичи Яги. Они напоминали троих грешников, специально вывалянных в пепле их собственных преступлений перед отправкой на суд. Иэри сидела, развалившись, с видом человека, который уже мысленно составил завещание и в нём всем всё простил. Утахиме не плакала — она тихо трещала изнутри, как перегретый электронный прибор, её взгляд был прикован к царапине на паркете, будто в ней был зашифрован код спасения. Мэй Мэй сидела идеально прямо, положив сажистые, но всё ещё ухоженные руки на колени, её выражение лица говорило: «Я готова обсудить компенсацию за моральный ущерб, нанесённый мне этим неэффективным разбирательством». Яга сидел за столом, сложив пальцы домиком. Его лицо было каменной маской профессионального разочарования, которая дала трещину в момент, когда он осознал масштаб идиотизма происшедшего. «Итак, — его голос был тихим, отчего становилось ещё страшнее. — Пожар в подвальном помещении, классифицируемом как «запасная комната для хранения уборочного инвентаря», но, как выяснилось, неофициально функционирующем как… коммерческое предприятие по оказанию сомнительных психологических услуг». Он бросил взгляд на Мэй Мэй. Её правая щека дёрнулась в микроскопической судороге — единственный признак того, что фраза «сомнительные услуги» ранила её профессиональную гордость. «Уничтожено школьное имущество, — продолжил Яги, перечисляя пункты будто симптомы смертельной болезни. — Нарушены правила противопожарной безопасности, внутреннего распорядка и, что меня особенно «радует», обнаружена попытка монетизации процесса тушения пожара непосредственно во время его возникновения». Он прочитал эту фразу с листка, поднятого со стола, будто не веря собственным глазам. «Это было не монетизация, это предложение о взаимовыгодном сотрудничестве в условиях чрезвычайной ситуации», — поправила его Мэй Мэй ледяным тоном. «Молчать!» — рявкнул Яга, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками из-за двери. А за дверью творился отдельный цирк. Прижавшись ухом к дереву, Сатору Годжо давился от беззвучного смеха, трясясь всем телом. Слёзы катились из-под его повязки, оставляя чистые дорожки на лице. «Она… она предлагала… тариф на молчание свидетеля, пока горел занавес!» — хрипел он, хватая за плечо Сугуру Гето. Гето стоял, прислонившись к стене напротив, со скрещёнными на груди руками и выражением глубочайшего, почти эстетического презрения. «Идиотизм, доведённый до уровня абсолютной, кристаллической формы, — философски заметил он. — Она могла бы просто шантажировать их позже, используя факт пожара как рычаг. Затевать торги во время процесса — признак непрофессионализма. Как и попадаться». Рядом, бледный как полотно, стоял Ю Хайбара. Он слышал внутри своё имя и слово «консультация». Каждый звук заставлял его вздрагивать. «Она меня не назовёт… она не назовёт… мы же договорились за четыре тысячи…» — бормотал он, обращаясь к пустоте. Кэнто Нанами, стоявший чуть поодаль, вёл себя иначе. Он был серьёзен. Смертельно серьёзен. В руках он держал блокнот и калькулятор. «Ущерб подвальному помещению… примерная стоимость ремонта коммуникаций, затронутых дымом… потенциальные судебные издержки школы… потеря репутации… — он что-то быстро подсчитывал, и лицо его становилось всё мрачнее. — Это выльется в ежемесячные вычеты из стипендии всех причастных на ближайшие… пять лет. Если их не отчислят. Что было бы экономически более целесообразно». Внутри кабинета Яга объявлял приговор. «…Обязательные работы по восстановлению помещения. Вычеты из стипендий. И, что самое главное, — он посмотрел на каждую из трёх сажистых рож, — все три недели дежурств по столовой и уборке территории после тренировок первого курса. Вместе. Чтобы вы научились… взаимодействовать без поджогов и составления предварительных коммерческих договоров». Утахиме тихо взвыла от унижения. Иэри просто закрыла глаза, представляя, как она моет полы под ехидным взглядом первокурсников. Но Мэй Мэй подняла руку, как на лекции. «Вопрос, директор. Будет ли учитываться наш труд при расчёте компенсации школе? Иными словами, можем ли мы часть вычетов отработать с повышенным коэффициентом, чтобы сократить срок финансовых санкций?» Яга уставился на неё. Казалось, из его ушей сейчас пойдёт пар. За дверью Годжо сполз на пол, беззвучно колотя кулаком по паркету. Гето отвернулся, качая головой, но в уголке его рта дрогнула судорога — самое близкое к улыбке, на что он был способен в этой ситуации. Хайбара выдохнул с облегчением — его имя не прозвучало. Нанами же мрачно дописал в блокнот: «+ штраф за неподобающее поведение на дисциплинарной беседе. Ещё два месяца вычетов». «Вон, — тихо, но чётко произнёс Яга, указывая на дверь. — Все. Вон из моего кабинета. И пусть тот, кто там за дверью давится смехом, зайдёт ко мне следующим. Со своим калькулятором». Тишина за дверью наступила мгновенная и абсолютная. Слышно было только, как три сажистые грешницы поднялись со своих мест и, не глядя друг на друга, потопали к выходу, в мир, где их ждали швабры, унижение и долгий, токсичный путь отмывания — и не только от сажи.