floricultura

Не нужно давать обещаний, если не можешь их выполнить. Пустые слова всегда возвращаются в самый неожиданный момент, холодным уколом под ребро.

«Я буду её беречь»

Мусор падал сверху. Всегда. Каждый день. Тонны отходов сыпались с неба, будто сама Земля отвергала всё лишнее, сбрасывая это на головы тех, кто остался внизу. И люди привыкли — все просто прятались. Но были и другие, те, кто видел в этом не проклятие… а знак. Они называли это благословением. Абсурдным обещанием лучшей жизни на «той стороне». Им не жалко отдать последнее за билет в этот рай — свою жизнь. Молятся на падающее дерьмо с небес, видя в этом лестницу наверх. Путь к перерождению. — Не каждый достоин переродиться! — провозгласил мужчина перед толпой, взмахнув руками, и указывая на затянутое тучами небо. Грязная серая ткань, в которую он был закутан с головы до ног, колыхалась при каждом движении, подчёркивая его исхудавшую уродливую фигуру. В пустых зелёных глазах горел фанатичный огонь, — Он умер, но вскоре… Вы встретитесь. Сфериты дают нам шанс. Нам, грязным смертникам! Чтобы мы насладились второй попыткой! Не расстраивайтесь, если вас не коснулось их благословение — значит, вам пока рано. Нужно остаться на этой проклятой земле ещё немного, чтобы после обрести великое благо. «Что ты, черт подери, несешь?» Пальцы инстинктивно сжимали руку матушки, сильнее, чем стоит, но та не откликалась. Она как завороженная, смотрела на сумасшедшего проповедника перед ней. В её глазах горит этот безумный огонь, который мог смести всё на своём пути, он пожирал последние остатки разума. Девочка уже давно поняла, что та уже потерялась в этой воронке невменяемости. Но стоя вот так, среди незнакомцев, куда её притащили силой, лишь сильнее убедилась в глубине этой пропасти. Когда-то давно знакомые черты лица теперь стирались и становились неузнаваемой бледной тенью. Сейчас Сара чувствовала себя единственной здравомыслящей в этой толпе — и от этого ощущения собственной «нормальности» становилось только страшнее. Словно она стояла на краю обрыва, а все остальные шагнули в бездну и звали её за собой. Она стискивает зубы от злости и старается не выйти из себя, пока вокруг неё говорили о чём-то «возвышенном». «Это всё глупость.» И будто услышав её безмолвный протест, проповедник замер. Под тканью цепкие безумные глаза мужчины встретились с ней в толпе. Он широко улыбнулся во все зубы, снова возводя руки вверх — приглашает всех впасть в этот экстаз вместе с ним. Толпа откликнулась мгновенно, как единый живой организм. Ладони взметнулись к ржавому небу, рты раскрылись в радостных, почти истерических мольбах — каждый взывал к своему собственному чуду. Голоса сливались в один протяжный, воющий звук, похожий на вой ветра в пустых трубах, от него по коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось от ужаса. От этого зрелища к горлу подступает тошнота. Она зажала рот ладонью, втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Желудок сжался в пустом спазме. Её вывернуло бы прямо здесь, если бы было чем. Отец погиб не потому, что его «призвали». Не потому, что он был «достоин». Он умер случайно, как она не понимает? Это была простая, жестокая случайность — одна из тех, что Земная Твердь щедро раздает своим обитателям. Удар какого-то барахла с неба и всё. Его больше нет. Никто не застрахован от этого в мире, где с неба сыпется смерть. Никто. Ей тоже было плохо, когда отец умер. Тоже больно. Тоже хотелось, чтобы всё это оказалось сном, но она не стала искать скорой встречи. Так почему матушка стала? Почему ей важны мёртвые, а не живые? Этот вопрос тяжёлой монеткой упал в копилку других «почему?», которые Сара годами собирала в своей душе. Глупо надеяться найти новый ответ, когда правильный ты уже знаешь давно. Пора перестать терзать себя этими мыслями. Сара подняла глаза на мать. Та уже полностью растворилась в общем восторге, её лицо светилось той самой безумной надеждой, которая казалась страшнее любой падающей с неба угрозы. В конце концов, отпустила её руку в этой толпе, когда та потянулась за остальными к небу. Отпустила и просто смотрела за разворачивающимся безумием, ощущая себя в этой толпе как мышь в стае тигров.

***

Каждый день становился пыткой. Возвращаясь домой, Сара всё медленнее шла по коридору, будто ноги сами сопротивлялись приближению к двери. Она боялась открыть её. Боялась увидеть, что исчезло на этот раз. Замечала пустые места краем глаза, но упрямо не придавала этому значения. Каждый раз успокаивала себя: убрали, переставили, может отдали в ремонт. Это была хрупкая, но необходимая ложь, помогающая удержаться в этом шатком мире. Потом начала пропадать мебель. Исчезло кресло, где отец любил отдыхать после смены. Пропал стол, за которым они в последний раз ужинали, казалось, это было целую вечность назад. Техника ушла следом. Холодильник ещё стоял в углу, но внутри давно было пусто; спустя несколько дней Сара перестала даже заглядывать в него — просто не было смысла. Квартира, ещё недавно бывшая домом, теперь напоминала захудалую коморку. Голые стены, пустые углы, чёрная пыль на подоконниках. Всё слишком быстро изменилось. Каждый вечер, ложась в кровать, она невольно прислушивалась к шагам за стеной. Шорох открывающихся шкафов. Звук выдвигаемых ящиков. Матушка искала что ещё можно продать. — Ты опять за своё, — бросала мать, когда ей удавалось найти очередную заначку. А потом настал день, когда Сара в последний раз увидела свою любимую книгу по цветоводству — только уже в огне. Она забыла её на видном месте, не успела спрятать, и теперь стояла на пороге комнаты, будто прикованная к полу. Смотрела, как пламя жадно охватывает страницы, всё сильнее разгораясь. Всё потому что она опять не послушалась. Пожелтевшие страницы постепенно сворачивались от жара. Видела, как исчезают картинки её любимых роз. Красные. Белые. Жёлтые. Розовые. Каждая сгорающая иллюстрация будто выжигала кусочек памяти. Вместе с книгой уходило что-то важное. То, что нельзя было вернуть. В сознании вспыхивали яркие образы того вечера, когда отец принёс эту драгоценную энциклопедию. В обычный вечер, без повода. Она засыпала его вопросами, а он лишь загадочно улыбался и увиливал от ответа. Тёплые руки ласково гладили по голове, пока она, затаив дыхание, читала вслух сложные слова. Книга пахла старой бумагой и чуть заметной пылью — этот запах всегда возвращал её в те вечера, когда отец сидел рядом, терпеливо объясняя названия сортов, показывая, где на странице спрятаны самые красивые соцветия. Теперь этот запах смешивался с горьким дымом, и от этого становилось особенно больно. «Прости», — мысль пришла сама, когда она смотрела как в огне догорала яркая обложка. — «Я не смогла её сохранить». Словно часть её души просто перестала существовать. Пустота в сердце стала ещё чуточку больше и тяжелее. Слёзы застыли где‑то внутри, не находя выхода. Неожиданно матушка опустилась на колени перед ней. Аккуратно, почти нежно, взяла её руки в свои. Пальцы скользнули по сухой, бледной коже, согревая и успокаивая. Она вглядывалась в потухший взгляд — в те глаза, в которых уже давно остались попытки что-то изменить в происходящем. — Больше нас тут ничего не держит. Мы свободны и можем идти куда угодно Она искренне улыбается впервые за долгое время. Пальцем гладит костяшки ладоней, согревая их. Такое тепло, слишком чужое, забытое. Оно разливалось по рукам, заставляя сердце сжиматься. — Скоро мы будем все вместе, — шепчет мать. — Только подожди. Хорошо? И Сара согласилась. Короткий кивок как полное смирение перед лицом неизбежного хаоса. — Собери вещи, скоро мы поедем приветствовать основателя. Сил уже и правда не было, как и попыток объяснить происходящее. Неужели она и правда надеется встретиться с отцом там? Она с усилием подняла взгляд на лицо матушки. На её улыбку. На её горящие глаза. На ту слепую веру, которая уже превратила живого человека в монстра. После того дня время словно потеряло чёткие грани и начало слипаться в один сплошной ком. Дни и часы перемешались, растворяясь друг в друге, и Сара уже не могла отделить один от другого. Иногда перед глазами всплывали обрывки: грязная дорога, редкие попутки, собственные ноги, которые шли, шли и шли. Но полного осознания не было, взгляд был притуплен в никуда. Она шагала, уже не чувствуя ног и не обращая ни на что внимания. Мать даже не замечала состояния дочери. Она была чуть впереди, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что Сара не отстала, и каждый раз облегчённо улыбалась, видя её следом. Просто радовалась, что Сара наконец ведёт себя как нормальный ребёнок. Спустя долгое время они наконец остановились у ржавых ворот, за которым виднелось высокое здание. Оно странно контрастировало с окружающей разрухой: слишком монументальное, вычурное, будто вырванное из другого мира и небрежно поставленное посреди руин. Не иначе как дворец. Выглядит бредово, особенно с тем, куда именно её привели. За воротами их встретил мужчина. Высокий, худой, с длинными седыми волосами, собранными в низкий хвост. Его одежда была безупречно чистой — в резком контрасте с потрёпанными, запылёнными лохмотьями, в которых ходили все остальные. Он стоял, чуть склонив голову, и смотрел на них сверху вниз, с лёгкой, почти снисходительной улыбкой, в которой читалось какое‑то отстранённое превосходство. — Вы пришли, — сказал он. — Да! — матушка закивала, сжимая руки на груди, — Мне не передать словами, как я ждала этого момента! Я знала, что небеса услышат! — Благодаря вашим стараниям и молитвам воля будет услышана небесами, и заветное исполнится, — размеренно ответил мужчина, словно повторял заученную фразу, в которую сам давно перестал вкладывать смысл. — Я верю, — выдохнула она. — Я верю, что всё случится. Мужчина перевёл взгляд на Сару. Его глаза, светлые, почти прозрачные, скользнули по ней, будто ощупывая, оценивая и разбирая на части. — А это? — Моя дочь, — поспешно сказала матушка. — Она тоже хочет… —Она запнулась на мгновение, и тут проскользнула неловкость, будто она сама не до конца верила в то, что говорила. Сара стояла неподвижно, глядя в пустоту. — Она тоже ищет путь. — Здесь не ищут, — мягко поправил мужчина. — Здесь находят. Путь открывается тому, кто готов идти, а не тому, кто просто ищет. Он сделал шаг ближе к Саре. Она не отступила и это, кажется, его заинтересовало. Большая, жилистая ладонь потянулась к лицу девочки. Пальцы подцепили подбородок, чтобы приподнять и получше разглядеть. Даже сквозь грязь, въевшуюся в кожу, спутанные чёрные непослушные волосы, угадывались тонкие хрупкие черты лица. Он разглядывал её не спеша, будто оценивал товар. Взвешивал ценность, искал изъяны или, наоборот, какие‑то скрытые достоинства. Матушка смотрела на эту сцену с затаённым дыханием, будто любое резкое движение могло спугнуть удачу. — Как тебя зовут? — Это Сара, — вмешалась женщина, она волнительно теребила пальцами край своего изношенного плаща. Ткань давно истрепалась, нитки распускались под её беспокойными пальцами. — К сожалению, она не разговаривает. Прошло уже долгое время, как я в последний раз слышала её голос... В ответ на эти слова незнакомец лишь улыбнулся, дольше вглядываясь в глубокие синие глаза Сары. — У нас есть место для тех, кто ищет покоя. — тихо произнёс он, и эти слова прозвучали как приговор. — Ты можешь остаться, если захочешь. Они приехали лишь на несколько дней — так они договаривались. Матушка хотела заняться своими делами, которые ждали её в этом месте, не зря же столько денег ушло только чтобы зайти сюда. Но остаться? Надолго? Предложение оставить её изменило все планы. И мать ухватилась за эту возможность. — Конечно, она захочет! — голос дрогнул от слишком яркой радости. — Сара, ты же хочешь, правда? Девочка молча перевела взгляд в её сторону. За неё уже давно всё решили, оставалось только кивнуть. — Хорошо. Оставайся, — сказал он просто. — Поможешь нам. Чистоты, порядка у нас не хватает. Он взглянул на женщину. — Мы о ней позаботимся. Матушка выдохнула — с таким облегчением, будто с её плеч свалилась гора. В её глазах вспыхнула благодарность, почти благоговение. Мужчина улыбнулся и сделал жест рукой, приглашая войти в красивое старинное здание, скорее похожее на тюрьму.