Избавление

Телефонный звонок разорвал ночную тишину пустой московской квартиры Рокоссовского. Константин, дремавший в кресле с книгой, вздрогнул и схватил трубку. Он ждал этого звонка каждый божий день вот уже почти месяц, предчувствие сжимало сердце ледяной рукой. — Алло? — Это я, — прозвучал в трубке знакомый хрипловатый голос генерала Власика, но в нём слышалось необычайное напряжение. — Костя, всё кончено. Берия под арестом. Вы победили. Воздух вырвался из лёгких Константина долгим, сдавленным выдохом. Победа. После всех этих лет страха, интриг, боли… Но радости не было. Был только тяжёлый камень на душе. — А… Иосиф? — спросил он, едва выдавливая слова. На другом конце провода — пауза. Слишком долгая. — Паршиво, — отрезал Власик, без прикрас. — Весь измотан. В Кремле до ночи бумаги подписывал. Сказал: «Всё должно быть по закону, а не по моему желанию». Сейчас мы на Ближней. Я его почти силком уложил. Да и он сам уже на ногах не держался. Лицо… серое было. Ещё папиросу на ночь скурил. Сказал, тебе не говорить… Слова Власика про «закон, а не желание» хлестнули по нервам. Костя знал, откуда пошло это упрямство. От его несдержанного обвинения, брошенного не так давно Иосифу в лицо: «Я думал, обычно бывало достаточно твоего желания посадить кого-нибудь.» Он вспомнил, как Иосиф тогда встретил его взгляд, и в его глазах было не гневное возмущение, а что-то худшее — усталая, холодная боль. Костя тут же спохватился, попытался взять слова назад, но было поздно. Они повисли в воздухе, и эта обида, казалось, была проглочена молча, растворена в последующих разговорах о планах и преемниках. Но вот она. Вернулась. Превратилась в маниакальное, изнуряющее стремление доказать, что он стал лучше. — Я еду, — мгновенно решил Константин, уже представляя эту серую усталость, эту пустоту в глазах после колоссального нервного сброса. — Нет! — резко остановил его Власик. — Сейчас уже за полночь. Он наконец заснул. Пусть хоть несколько часов отдохнёт. Сам понимаешь. Завтра. Пришлю за тобой машину с утра первым делом. Константин хотел возражать, но здравый смысл взял верх. Иосифу действительно нужен был сон больше всего на свете. — Хорошо, — сдался он. — Утром. И, Коля… следи за ним. — Без тебя знаю, — буркнул Власик, и связь прервалась. Константин опустил трубку. Победа обернулась полой, звонкой тишиной в полупустой квартире. Он подошёл к окну, глядя на чёрные заснеженные улицы. Всё кончено. Но почему же тогда чувство тревоги не отпускало, а только сжималось тугим узлом под рёбрами? *** Чёрный «ЗиС» Власика, проскочив все посты, остановился у крыльца Ближней ещё затемно. Константин выскочил из машины, не дожидаясь шофёра. Воздух был колючим, морозным. На крыльце встретил невыспавшийся, с кругами под глазами Коля, и коротко отчитался о прошедшей ночи: «Всё тихо, без происшествий. Спит.» Костя вошёл в знакомый дом. Тишина внутри была гнетущей, ненатуральной. В гостиной на столике стоял недопитый стакан минеральной воды, в пепельнице — единственный окурок. Казалось, жизнь здесь замерла в момент предельного истощения. На цыпочках, затаив дыхание, он прошёл в спальню. Дверь была приоткрыта. В спёртом воздухе комнаты витали запахи лекарств, старой мебели и слабый, едва уловимый аромат «Герцеговины Флор». Иосиф спал на спине, одна рука лежала на груди, другая — под щекой. В тусклом свете из-за штор его лицо казалось не просто уставшим, а опустошенным. Глубокие морщины резко очерчивали рот, веки сомкнуты тяжёлыми складками. Дыхание было ровным, но каким-то… глухим, тяжелым. «Пусть спит, — пронеслось в голове у Константина. — Выспится, придёт в себя. Всё будет хорошо». Он уже сделал шаг назад, чтобы уйти, когда услышал тихий стон. Иосиф пошевелился, его лицо исказила гримаса, будто от боли. Он открыл глаза и уставился в потолок мутным, невидящим взглядом. Потом, с видимым, мучительным усилием, начал приподниматься на локте. — Иосиф, лежи, — мягко сказал Константин, входя в комнату. Но тот, не обращая на него внимания, сбросил одеяло и попытался опустить ноги. Движения были неестественно медленными, некоординированными, как у марионетки со спутанными нитями. Когда он наклонился, чтобы встать, его правая рука скользнула по тумбочке, не найдя опоры. Встав наконец, он качнулся, и правая нога подкосилась. Он ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть. Ледяная волна ужаса накатила на Константина. Он узнал эту картину. Фронт. Госпиталь. Раненые с поражениями мозга. Слабость в правой половине тела. Нарушение координации. Иосиф повернул к нему голову. Лицо было перекошено: правый уголок рта безвольно опустился, правое веко прикрыто больше левого. Он попытался что-то сказать. — Ты… — вырвалось у него. Артикуляция была чёткой, но голос звучал странно отрешённо, будто сквозь вату. Он снова открыл рот, чтобы продолжить, но слова застряли. Его брови сдвинулись в мучительном усилии, взгляд стал растерянным, ищущим. Он поднял левую руку и бессильно махнул ею в воздухе, указывая на всё вокруг, на себя, на Константина, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. — Ты… это… ну… — Он замолчал, и в его глазах вспыхнула ярость от собственного бессилия. — Когда?! Путанная речь. Время для Константина Рокоссовского остановилось, а потом запустилось с бешеной скоростью, переключив сознание в режим командного пункта под огнём. Паника была сметена холодной, безжалостной ясностью. — Стой. Ложись. — Его собственный голос прозвучал негромко, но с такой железной интонацией приказа, что даже в полубессознательном состоянии Иосиф замер. Константин быстро, но без резкости, подошёл, взял его под локоть ещё послушной левой руки и мягко, но неумолимо уложил обратно на подушки. — Никаких движений. — И обернулся на дверь: — КОЛЯ!!! — Его крик, громовой и чёткий, разорвал тишину дома. Почти мгновенно в дверях возник перекошенный от ужаса Власик, но спросить ничего не успел: Константин уже отдавал приказы, каждое слово — как пуля. — У него удар! Немедленно всех врачей сюда! Кремлёвскую реанимационную бригаду! Кардиолога Виноградова — хоть из-под земли! Сидоренко, Гурьева — срочно, самолётом! Всех, кого можно найти! Сейчас же! Власик молча метнулся вниз, и через секунду спящая дача взорвалась жизнью. Загрохотали двери, зазвонили телефоны, застучали сапоги по паркету, послышались сдавленные, перепуганные голоса. Аппарат охраны, дремавший до этого, сработал с выверенной точностью часового механизма. Кто-то звонил в Кремль, кто-то — в госпитали, кто-то выстраивал цепочку у ворот для встречи машин. Иосиф лежал, глядя на Константина широко открытыми глазами. В них не было привычной пронзительности, только растерянность, недоумение и страх. Он снова попытался говорить, но вышла лишь череда несвязанных друг с другом слов, среди которых преобладал «сон». Тогда он поднял свою левую руку и медленно, неуверенно ткнул пальцем себе в правый бок, потом в голову. И повторил попытку сказать: — Сон. — Нет, к сожалению, это не сон… Иосиф на это мотнул головой, уже раздраженно, но Константин сейчас был не в состоянии угадывать. Он мог только сидеть рядом и вести про себя обратный отсчет. — Всё будет хорошо, — твёрдо, глядя ему прямо в глаза, сказал Константин. Он накрыл его одеялом, сел на край кровати и взял его холодную левую руку в свои, крепко сжимая. Его голос, обращённый к Иосифу, стал тише, но не потерял уверенности. — Не двигайся. Врачи едут. Я здесь. Я никуда не уйду. Он говорил это, вжимая в ладонь всю свою волю, всё своё тепло, пытаясь стать якорем в этом море паники, что бушевала за дверью. Секунды тянулись в мучительном ожидании. Не к месту вспомнилась история с предсказанием Мессинга. 5 марта. Совсем скоро… Ледяной укол пронзил сердце. Неужели правда? Неужели рок? Но он гнал эту мысль прочь. Сейчас нельзя было слепо отдаться судьбе. Нужно было держаться. Держать фронт. *** Первой, минут через двадцать, прибыла кремлевская реанимационная бригада из пяти человек — двух врачей, двух санитаров и медсестры. Константина вежливо, но непреклонно оттеснили к двери. — Я не уйду, — зачем-то сообщил он врачам, уже превращающим спальню в импровизированную палату интенсивной терапии. — Не уходите, — бросил ему через плечо один из врачей, безразличным тоном. — Но и под ногами не путайтесь. Константин отошел к стене и смотрел, как над беспомощным телом Иосифа склоняются чужие люди. И тут это накрыло его. Не просто ужас от болезни. Холодное, тошнотворное прозрение. «…достаточно твоего желания». Слова, брошенные тогда на Валдае в сердцах. Иосиф взял их — и сделал своим последним, фанатичным принципом. Он не просто готовил арест Берии. Он готовил безупречный арест. С доказательствами, с санкциями, со всей этой бумажной каруселью, через которую заставил себя пройти. Ради чего? Чтобы, глядя в зеркало, не увидеть там того, кому было выдвинуто обвинение? «Это я. Это мои слова запустили эту адскую машину самоуничтожения. Я заставил его доказывать, что он не тиран. И он надорвался, пытаясь это сделать. Его упрямство, его истощение, эта ночь в Кремле с бумагами — всё это звенья одной цепи. И первое звено — это я.» Константин закрыл глаза, но ему не было спасения от этой мысли. Он хотел защитить его, а невольно стал частью механизма, который его сломал. Победа над Берией обернулась не триумфом, а горьким пониманием: иногда одно неосторожное слово, брошенное в сердце самого могущественного человека на свете, может стать тяжелее гири на чаше весов его судьбы. Константин несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, заставляя себя сосредоточиться на происходящем в комнате. Сейчас всё, что он мог сделать — это уповать на их профессионализм. Врачи работали тихо, сосредоточенно, обмениваясь лишь короткими, отточенными фразами. — Давление двести десять на сто тридцать, — доложила медсестра. — Пустить кровь. Далее папаверин, магнезия внутривенно, — командовал старший фельдшер, сам накладывая жгут. Медсестра подавала шприц. — Нужно снизить давление и нагрузку на сосуды. Его коллега, склонившись над пациентом, проверял рефлексы. Реакция правой руки и ноги была резко ослаблена. — Гемипарез справа, — констатировал врач. Он попросил вождя ответить на несколько вопросов. Ответом была запинающаяся цепочка самых простых слов, — в основном местоимений и междометий. — Амнестическая афазия. Похоже на ишемический очаг в лобно-височной доле левого полушария. — Аритмии нет, — кивнул первый, слушая стетоскопом сердце. — Сердце борется. — Абсолютный покой. Успокоительные внутривенно после магнезии. Дегидратационная терапия. Чтобы отёк мозга не пошёл. Контроль жидкости. Укладывайте, готовьте капельницы и катетер. Санитары, два дюжих мужика с пудовыми кулаками, на раз-два приподняли Иосифа. Медсестра разложила под ним клеëнку и детскую пелëнку. Иосифа уложили обратно, в позе полусидя, подбив под спину все доступные подушки. Потом медсестра достала из чемоданчика длинную, тонкую резиновую трубку и пустую стеклянную бутылку. — Вам лучше уйти, это гигиеническая процедура, — медсестра обернулась на Константина. — Вас тут уже пятеро. Не думаю, что моё присутствие смутит его сильнее, чем ваши манипуляции, — Костя, вопреки ожиданиям врачей, шагнул ближе. — Если только он сам меня не выгонит. Он встретился взглядом с Иосифом, в котором читалась паника, и получил короткий, но четкий ответ: — Нет. — Как знаете, — медсестра пожала плечами. Она проворно откинула край одеяла в районе таза, приспустила белье и, коротко предупредив («Будет больно, вдохните»), вставила трубку в уретру. Иосиф глухо прорычал на это вмешательство, но следом облегченно выдохнул. Бутылка, соединённая с трубкой, тут же начала наполняться мочой. — Долго ему «ходить» так? — поинтересовался Константин, рассматривая, как медсестра ловко приматывает ёмкость для сбора мочи резиновым жгутом к ножке кровати. Выглядело это довольно долгосрочным решением. Медсестра посмотрела на старшего фельдшера. — Доктор?.. Тот как раз заканчивал заполнять карту, обмениваясь с коллегой негромкими и непонятными простому смертному комментариями. — Да? — Товарищ интересуется динамикой пациента. — Товарищ… — начал фельдшер и задумался. — Маршал Рокоссовский, — подсказал Константин. — Не родственник, — заключил доктор, прищурившись. — Сейчас это не имеет значения, — Рокоссовский упëр руки в бока. — Я хочу знать прогноз. — Я бы не стал говорить о таких вещах не с родными и близкими товарища Сталина… — Родные едут, — раздалось от двери. Красный и потный от стресса и беготни Власик стоял на пороге, разглядывая оттуда хозяина. — Оба едут. Можете говорить товарищу маршалу всё, как члену семьи. И дочь и сын подтвердят мои слова, когда доберутся. — Тогда выйдем на минутку, — старший фельдшер вывел Константина и Власика за дверь. — Только говорите понятным языком, — предупредил Константин. — Я ваши термины не понимаю. — Конечно, — сдержанно улыбнулся доктор. — У товарища Сталина предположительно произошло кровоизлияние в мозг, в левое полушарие… — Предположительно? — перебил Константин. — Точно можно сказать, только задействовав рентген. — Везите рентген, делайте. — Уверен, уже везут, — доктор покосился на Власика, как на главный катализатор хаоса вокруг. — Я узнаю, — кивнул тот. — Дальше. — Вероятно, инсульт случился во сне — это не так опасно, как во время бодрствования. Паралич правой половины тела лишь частичный… — «Сон», — Константин протер лицо ладонью. — Вот, что он пытался мне сказать. «Инсульт во сне». Значит, сам догадался. — Да, ясность ума полностью сохранена, однако, нарушена речь, он забывает слова. Вероятно, если вы дадите ему перо и бумагу, то сможете «поговорить». Правда, писать ему придется левой… — Прогноз? — прервал его рассуждения Власик. — Я не могу дать сейчас никаких прогнозов, — доктор поднял обе руки, отгораживаясь от этого вопроса. — Мы предприняли экстренные меры, которые были необходимы для стабилизации пациента. Сейчас ему пускают кровь, далее ставят капельницы — это снизит давление. Также предупреждаю, что во избежание отека мозга ему надо максимально сократить потребление жидкости, поэтому, даже если он будет умолять дать воды — давать по столовой ложке в час, не больше. Дальнейшее лечение и прогнозы даст его терапевт… А вот и он, кажется. Все трое обернулись — в коридоре послышался быстрый шаг, почти переходящий в бег. Но это был не терапевт, а, как ни странно, опальный профессор Виноградов, который был отстранён от лечения вождя им самим после истории с Андреем Ждановым. Он, окрыленный надеждой снова стать лечащим врачом вождя, умудрился явиться даже быстрее начальника Лечсанупра. — Здравствуйте, товарищи, — Виноградов, запыхавшись, деловито поздоровался со всеми кивком головы. — Надеюсь, я успел. — Успели, — мрачно кивнул Власик. И припечатал: — На этот раз не облажайтесь. Доктор молча проглотил этот выпад и прошёл к пациенту, ведомый фельдшером. — Поди, скажи хозяину, что Виноградова ты сам вызвал, — Коля подтолкнул Константина к двери. — А то, не ровен час, решит, что тот ему отомстить явился. — А ты? — Мне надо перетряхнуть весь штат и собрать тут всех с медицинским образованием, — вздохнул Коля. — Сам не свались, — попросил Костя. — Постараюсь. Следом за Виноградовым, один за другим, начали появляться остальные врачи: главный терапевт и кардиолог Лечсанупра профессор Лукомский, терапевты Мясников, Тареев, Иванов-Незнамов, невропатологи Коновалов, Филимонов, Глазунов, Ткачев… Вся эта врачебная братия, — а некоторые прибыли с личными помощниками и медсестрами, — так плотно обступила кровать больного, что протиснуться к нему стало совершенно невозможно. В довершение картины, часа через два, прибыли Сидоренко и Гурьев, доставленные самолётом с Валдая. Константин вынужден был снова отступить к своему посту, к стене у двери, и беспомощно наблюдать оттуда происходящий консилиум. За час с лишним перед ним разгорались, гасли и снова вспыхивали несколько раз полноценные споры на медицинские темы. Когда в поле зрения в очередной раз мелькнул Власик, Костя поманил его и сказал: — Если от них к вечеру не будет никакого толка, гони взашей. Оставь только самых полезных. А то они больше спорят друг с другом, чем лечат Иосифа. — А как я пойму, кто из них самый полезный? — растерялся Коля. — Спроси у Сидоренко, — Костя указал на него подбородком. Пожилой терапевт, похожий на доктора Айболита, держался в стороне от шумной компании профессоров, и больше наблюдал за всеми, нежели участвовал в обсуждении лечения. — Понял, сделаю. *** Весть, как пожар, поползла по Москве. К полудню на Ближнюю дачу, несмотря на все попытки охраны ограничить доступ, начали съезжаться члены Президиума. Первыми, разумеется, появились Маленков и Хрущёв — в одном автомобиле, но с абсолютно разными выражениями лиц. Маленков — напыщенный, важный, уже примеряющий на себя корону. Хрущёв — хмурый, подслеповато щурящийся, его умный, как у хорька, взгляд быстро всё оценивал. За ними подтянулись Молотов, с каменным, непроницаемым лицом, Ворошилов, растерянно оглядывающийся, Булганин… Они заполонили гостиную, создавая гул тревожных шёпотов и тяжёлого запаха дорогого табака и одеколона. Затем примчался Василий Сталин — бледный, с бегающими глазами. Он увидел Константина и застыл, не зная, как себя вести: то ли как с новой, неясной до конца фигурой в кругу семьи, то ли как с человеком, вероятно, спасшим жизнь отца. Константин на этот раз сам прекратил его молчаливые страдания. Он подошёл к Васе уверенным шагом и сказал: — Они не знают, что будет дальше. Иди к отцу. Василий понял это сразу, без перевода: «Его может не стать в любой момент. Теперь не время обижаться». Он побледнел ещё сильне, но стиснул зубы, коротко кивнул и пошел в спальню. Последней, уже ближе к вечеру, приехала Светлана. Она вошла спокойно, деловито, с сумкой, в которой были её и детские вещи, с няней на два шага позади неё, которая несла Катю. Увидев Костю в коридоре, она молча обняла его — коротко, по-родственному. — Как ты? — Не знаю, — честно сказал Константин, который ощущал себя как будто со стороны, не в своём теле. — А как он? — Так себе. Говорит, но ничего не понятно: путает слова. Врачи делают всё, что могут. — Всё будет хорошо, — улыбнулась она коротко и Костя перевёл дыхание. По факту ничего не изменилось, но жить стало как будто проще. — Где Ося? — спросил он, наблюдая, как няня с малой занимает одну из комнат. — Ося с Юрой и второй няней. Не говорила ему пока, он расстроится, если дедушка… — она не договорила, уставившись в пол. И прибавила тихо: — Пойду, поздороваюсь. Именно Светлана стала его якорем в этом хаосе. Пока он, оглушённый горем и страхом, скрывался от членов Политбюро в палате Иосифа, она подошла и сказала ему на ухо, незаметно для других: — Костя, ты должен сказать им, что делать. Ближе тебя к отцу нет никого. Ты — его голос сейчас. Они оба посмотрели на окружённого врачами вождя. У Константина закружилась голова. Руководить политиками? Он всегда бежал от этого, как от чумы. Его стихия — фронт, ясная линия обороны или атаки. Не это подковёрное болото. — Я не могу… — начал он было. — Можешь, — перебила Светлана, и в её глазах была не просьба, а требование. — Должен. Говори с ними, как говорил бы он. Коротко. Чётко. Не оставляя выбора. Константин закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Всплыли последние разговоры на Валдае. «Я бы предпочёл усадить на этот трон Маленкова. Он прагматик… А Хрущёва… можно отвлечь атомным проектом». Он глубоко вдохнул, расправил плечи — не как маршал перед строем, а как человек, принявший на себя тяжкое бремя, — и вошёл в гостиную. Разговоры стихли. Все взгляды устремились на него — вопросительные, оценивающие, полные скрытого напряжения. Он не пригласил их в кабинет Иосифа. Это бы неправильно поняли. Он остался стоять посреди комнаты. — Товарищи, — начал он, и его голос, привыкший командовать на поле боя, прозвучал глухо, но внятно в тишине. — Иосифу Виссарионовичу требуется абсолютный покой. Врачи делают всё возможное. Наше дело сейчас — не стоять здесь, а обеспечить нормальную работу страны и конфиденциальность происходящего. Он перевёл взгляд на Маленкова. — Георгий Максимильянович, я прошу вас взять на себя координацию текущих вопросов в Президиуме и обеспечить неразглашение информации о состоянии здоровья Иосифа Виссарионовича до прояснения ситуации. Никаких статей в газетах, никаких слухов в партаппарате. Всё, что уже просочилось, — признать ложью и происками шпионов. Не должно быть паники или попыток госпереворота. Вы за это отвечаете головой. Маленков выпрямился, его круглое лицо озарилось внутренним светом. Его назначили главным. Но Константин уже смотрел на Хрущёва. — Никита Сергеевич, к вам просьба — взять под личный контроль текущие вопросы по атомному проекту. Чтобы не было сбоев в работе. Хрущёв быстро сообразил. Его не отодвинули — ему дали один из самых важных, «козырных» участков работы. Он согласно закивал, уже прикидывая, как можно там укрепиться. — Вячеслав Михайлович, — Константин повернулся к Молотову, — как самому опытному, вам, я думаю, самое место помогать товарищу Маленкову, чтобы не было ошибок в таком серьёзном деле. Молотов, сжав губы, молча кивнул. Ему тоже определили роль — почётную, но подчинённую. — Товарищ Булганин, — взгляд перешёл на номинального главу оборонного комплекса. — Для вас новых поручений нет, но если товарищ Хрущёв будет обращаться по своей новой отрасли — помогите, пожалуйста. — Разумеется, — ответил тот кривой усмешкой. — А я помогу товарищу Маленкову! — громко и довольно заявил Ворошилов, будто получил конфетку. Константин коротко кивнул. Все понимали, что помощник из маршала в любой отрасли никудышный, но это был элегантный способ удалить его из эпицентра, да и ему самому дать почувствовать свою нужность. Так, несколькими фразами, Константин расставил фигуры на доске, как его просил когда-то Иосиф. Не по своей воле, а по необходимости. Каркас преемственности был создан, и теперь у каждого из «наследников» появилось дело, отвлекающее их от дачи в Кунцево и друг от друга. *** Пока политики, обсудив что-то между собой, начали понемногу разъезжаться, на даче кипела другая работа. Власик, не теряя времени, превратил Ближнюю в неприступную крепость с идеально отлаженным внутренним механизмом. Охрана была усилена, все посты удвоены. Но главное — он в кратчайшие сроки собрал команду квалифицированной прислуги. Это были не обычные горничные и повара. Это были сотрудницы службы безопасности, прошедшие специальную медицинскую подготовку, обученные уходу за тяжелобольными, основам реабилитации, массажу. Их было всего человек десять — малочисленный, но безупречно подготовленный отряд, готовый дежурить у постели вождя круглые сутки. Во главе их стояла экономка Валентина Истомина — женщина лет тридцати пяти, со спокойным, умным лицом и уверенными движениями. — На Валю можно положиться, как на себя, — представил её Константину Власик. — И медсестра, и сиделка, и массажистка, и на кухне за минуту полезное блюдо соорудит. Мастер на все руки. Константин кивнул, пожимая Валентине руку. В её твёрдом, спокойном взгляде он увидел профессиональную собранность, которая внушала доверие. К вечеру состояние Иосифа, по словам профессора Виноградова, «стабилизировалось в состоянии средней тяжести». Давление удалось снизить, отёк мозга, благодаря своевременным мерам, не нарастал. Сознание было спутанным, он часто дремал, но на простые вопросы («Болит?», «Хочешь пить?») мог ответить кивком, движением левой руки или односложными «да, нет». Правые рука и нога оставались слабыми, малоподвижными. Самый страшный момент, казалось, миновал. Тело, выведенное из капкана вредных привычек в последние несколько лет, отчаянно боролось. Константин и Валентина договорились дежурить у постели по очереди. Первую ночь взял на себя Константин. Он сидел в кресле рядом с кроватью, в полумраке, освещённом лишь ночником. Врачи, уставшие, но довольные тем, что выиграли первые сутки, по большей части разъехались — в основном с разрешения Власика. Лукомский и Виноградов, не желая признавать за оппонентом первенства, остались оба и расположились в соседних комнатах. Невролог Филимонов, оказавшийся учителем Гурьева, и сам молодой валдайский доктор, после недолгого совещания приняли приглашение занять пару комнат на втором этаже. Филимонов, явно не считая себя лучшим неврологом в стране, даже попытался честно об этом сказать Власику, на что получил твёрдый отказ, сдобренный еле заметным кивком Сидоренко. — Может, вы и не лучший, но лучше тех, что были тут сегодня. Когда все разошлись и разъехались, в спальне остались лишь трое — Рокоссовский, Власик и Сидоренко. Иосиф дремал. Его лишённая подвижности правая рука свесилась с края кровати. Костя сел рядом, взял его ладонь, уложил вдоль тела на постель — и так и остался сидеть, держа его за руку. — Филимонов, кажется, сопротивлялся, — вполголоса сказал он, зная, что позади стоит Сидоренко и слушает его. — Почему ваш выбор пал на него? — Он смотрел на пациента, пока другие спорили друг с другом, — просто ответил Игнат Афанасьевич. — И он один заметил, что Иосиф Виссарионович едва заметно шевелит пальцами правой руки, следовательно, заключение профессора Лукомского о том, что произошло именно кровоизлияние в мозг — преждевременно. Судя по симптомам, это тромб, причем он не перекрыл артерию полностью. — Коля, где рентген? — потребовал Костя, переводя взгляд на Власика. — Застрял, будь он проклят. Сначала оказалось, что двери рентген-кабинета в госпитале сделали слишком узкими, чтобы вывезти аппарат. Потом — что в штатный ЗиЛ эта штуковина не влазит… Полчаса назад мне сообщили, что машину подходящих габаритов нашли, импортную какую-то. Утром привезут. Я уже распорядился разобрать окно на зимней террасе, чтобы парадное крыльцо не ломать. — Понял. Спасибо тебе. — Ладно, товарищи, я пойду, — Сидоренко откланялся, — на боковую. А то столько впечатлений… Спасибо вам за самолёт, кстати. Но обратно я лучше на машине… Власик усмехнулся, кивнул ему на прощание. — Не за что. Я тоже пойду. Костя, тебе надо поспать. Не сиди всю ночь, на тебе уже лица нет. — Иди, — коротко бросил Константин, не двигаясь с места. Он приподнял ладонь Иосифа в своих ладонях, склонился и уткнулся в нее лбом. — Сам разберусь. — Упрямый, — послышалось сзади ворчание Власика, но как будто обращенное уже не к нему. Костя, не оборачиваясь, по одному тихому сопению через нос и неуверенным шагам, мнущимся на одном месте, понял, кто это. Василий стоял в дверном проёме, хмурый и молчаливый. Свет из коридора выхватывал его фигуру, оставляя лицо в тени, но Константин чувствовал на себе его взгляд. Он был тяжёлым, пронизывающим, полным того самого сложного клубка чувств, который мучил Василия вот уже почти год: недоумение, ревность, обида, и где-то в самой глубине — смутное, не признаваемое даже перед самим собой уважение. Теперь, в этой тихой, пропитанной лекарствами и страхом комнате, этот клубок начал стремительно распутываться. Василий видел не просто двух мужчин, соединенных непонятной ему связью. Он видел отца — мощного, непобедимого, того самого Вождя, который был для него одновременно и идолом, и недосягаемой, холодной вершиной, — теперь лежащего беспомощным, с перекошенным ртом. И видел Константина Константиновича — всегда подтянутого, сдержанного, «правильного» маршала, — который сидел, прижавшись лбом к отцовской руке, в позе такой абсолютной, немой преданности и боли, что это сметало все предрассудки. Василий сделал шаг вперёд. Звук его шага заставил Константина поднять голову, обернуться. Их взгляды встретились. В глазах Василия уже не было прежней враждебности или растерянности. Там была усталая ясность, до которой доходит человек, переживший слишком много, чтобы цепляться за старые обиды. Он подошёл ближе, к противоположному краю кровати, и долго смотрел на спящее лицо отца. Потом его взгляд медленно перешёл на Константина. — Давно? — спросил он тихо, хрипло. Вопрос повис в воздухе, короткий и безо всяких уточнений. Оба знали, о чём речь. Константин не отвёл глаз. Он больше не видел смысла скрывать, да и не было на это сил. — Кажется, что всю жизнь, — так же тихо ответил он. Голос его был уставшим, но твёрдым. — А сегодня… сегодня она вся промелькнула у меня перед глазами. От первой встречи и до этой минуты. Василий молча кивнул, обводя взглядом комнату — пахнущую медикаментами, заставленную штативами с капельницами, такую чужую и страшную. Его собственные воспоминания нахлынули волной. Пьяные выходки, позор, унизительные выволочки от отца, отчаяние, из которого, казалось, нет выхода. И тогда появился он — Константин Константинович. И своей чуть отстранённой, но непоколебимой твёрдостью, с какой он сейчас держит отца за руку, взял и перевернул всё с ног на голову. Избавил от ярма генерала авиации, исполнил мечту, на которой Василий уже и крест поставил… «Давай заключим договор, — сказал он тогда Василию на матче. — Я попробую с отцом твоим потолковать. Намекну ему, что ты можешь бóльших успехов в другом деле добиться. А если выгорит — с выпивкой ты завязываешь.» «Да он тебя и слушать не станет!» — не поверил ему Василий. А Рокоссовский как-то по-особенному усмехнулся краем губ и сказал: «Станет, поверь мне.» Василий тогда ещё пошутил, что отношения у маршала с отцом, должно быть, особые… А оказалось, не шутка это. И он, Константин, действительно пошёл к отцу. Как рассказал потом дядя Коля, случайно подслушавший их разговор, говорил с ним долго и начистоту. Не оправдывая Василия, а просто указывая на факты: сын талантлив в спорте, он может принести стране славу на этом фронте, а на военном — только мучения и себе, и отцу. И отец, скрепя сердце, согласился. Отступил. Дав Василию шанс вырваться из тени, а заодно и завязать с водкой. Этот разговор, эта негромкая, но решительная поддержка изменили всё. Василий смог вернуться к Галине, наладить отношения, обрести хоть какое-то подобие стабильности. И всё это — потому что этот самый «правильный» маршал, который сейчас сидел, держа за руку его отца, увидел в нём не неудачливого отпрыска, а человека. И помог. Василий опустил глаза. Эмоции боролись на его лице — последние остатки шока и неприятия таяли, как весенний снег под солнцем, уступая место чему-то более простому и горькому. Благодарности. И пониманию. — Он… — Василий кашлянул, сглотнув ком в горле. — Он тебя одного слушался. Больше, чем кого бы то ни было. Даже Светку не так, как тебя. Я этого не понимал. Думал, он… стареет. Теряет хватку. Константин слабо улыбнулся, не выпуская руки Иосифа. — Он не теряет хватку, Вась. Он просто… устал нести всё в одиночку. Василий кивнул, наконец полностью приняв эту мысль. Он посмотрел на их сомкнутые руки — одну, мощную, с крупными суставами, теперь расслабленную и беспомощную, и другую, тоже сильную, но более узкую, с цепкой, защищающей хваткой. — Я посижу с ним, — неожиданно предложил Василий. Его голос прозвучал неуверенно, почти по-детски. — Ты же не спал, наверное, с ночи. Иди, отдохни хоть пару часов. Я… я посижу. Это было больше, чем просто предложение подменить на посту. Это было признание. Принятие. Передача эстафеты заботы в рамках их странной, сложной семьи. Константин посмотрел на него, и в его усталых глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Он осторожно, чтобы не разбудить, освободил свою руку и встал. — Хорошо, — сказал он просто. — Разбуди, если что-то изменится. Или если он проснётся и захочет что-то сказать. Валентина — она в соседней комнате, если понадобится помощь. — Я справлюсь, — коротко кивнул Василий, уже усаживаясь на освободившееся место. Он неуклюже поправил одеяло на отце, его движения были не такими уверенными, как у Константина, но в них была та же осторожная, почтительная нежность. Константин вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Он прислонился к прохладной стене, закрыл глаза и впервые за этот бесконечный день позволил себе выдохнуть. Битва продолжалась, но на одном, самом личном фронте, наметился существенный прогресс. И это придавало сил для всех битв, что были ещё впереди.