Избавление

Константин проснулся от стука в дверь — негромкого, но настойчивого. Сознание вернулось мгновенно, с ним — ощущение теплого, тяжелого тела, прижатого к нему всем весом, и знакомый запах кожи. Иосиф спал глубоко, его дыхание было ровным, лицо, повернутое к его груди, казалось чуть менее перекошенным в расслаблении. Стук повторился, уже громче. «Валентина», — пронеслось в голове. Костя осторожно, стараясь не потревожить, выскользнул из-под руки Иосифа, придерживая её, чтобы она не упала резко. Он уложил его на спину, поправил одеяло. Отметил у себя легкую, совершенно естественную утреннюю эрекцию — реакцию тела на близость, на тепло, на запах любимого человека даже сквозь сон и болезнь. И тут же, холодной волной, накатила мысль: «А можно ли ему вообще… это? Вдруг нельзя? Нагрузка, давление…» Как выяснить, не вызвав ни у врачей, ни у самого Иосифа ни подозрений, ни ложной надежды? Этот вопрос повис в воздухе, не имея ответа. Он натянул брюки, дёрнул вниз гимнастерку, скрывая возбуждение. Подошел к двери, отпер ее. На пороге стояла бледная, с покрасневшими от недосыпа глазами Валентина Истомина. — Константин Константинович, простите, я… я проспала, — зашептала она, в голосе — настоящий ужас. Видимо, представила себе худшее. — Ничего страшного, — успокоил он её, голос был хриплым от сна, но твердым. — Я бы вас разбудил, случись чего. Он спал всё время, всё спокойно. Входите, делайте, что нужно. Он отошел, пропуская ее и двух ее помощниц, уже несших тазы с теплой водой, свежее белье и пеленки. Сам вышел в уборную, приводя себя в порядок. Отражение в зеркале было усталым, но не сломленным. «Держись, — сказал он сам себе. — День за днем». *** После утренних процедур и завтрака — жидкой овсяной каши, которую Иосиф с отвращением ковырял ложкой в левой руке, но ел, — ближе к обеду в спальне снова воцарилась рабочая атмосфера. Светлана привела Оську. Мальчик, уже освоившийся в роли строгого учителя, разложил прописи. Иосиф, сжав в левой руке карандаш, с упорством, достойным лучшего применения, выводил закорючки. Прогресс был мизерным, но видимым. Линии становились чуть увереннее. За этим занятием их и застал Гурьев, заглянувший с очередным осмотром. Молодой невролог замер на пороге, его лицо, обычно такое сдержанное, исказила гримаса профессионального ужаса. — Что это вы делаете? — спросил он резко, обращаясь больше к Светлане и Константину, чем к пациенту. — Учимся писать, — спокойно ответила Светлана. — Папа хочет общаться. — Вы закрепляете неправильный шаблон! — Гурьев шагнул к кровати, аккуратно отодвинул пропись. — При амнестической афазии страдает не только устная, но и письменная речь. Мозг ищет обходные пути, и если мы сейчас дадим нагрузку на левую руку, мы разрешим ему не восстанавливать правую. Мы зафиксируем инвалидность. Он повернулся к Иосифу, который смотрел на него тяжёлым, понимающим взглядом. — Иосиф Виссарионович, вы хотите снова писать правой рукой? Держать перо, как раньше? Иосиф подтвердил, односложно и твердо: — Да. — Тогда вот ваше первое задание. — Гурьев взял его неподвижную правую руку, бережно разогнул пальцы и вложил в них резиновый эспандер. — Не сжимать. Пока просто чувствовать. Помнить, что это ваша рука. Ваша правая рука. Потом мы будем учить её снова слушаться. Каждый день. По минуте, по пять, по десять. А писать… — Он посмотрел на Светлану. — Писать мы будем позже. И начнём с правой. Сначала — научим её держать ручку. Потом — выводить эти самые палочки. Потом — буквы. Но не левой. Левой рукой вы будете только помогать правой. Понятно? Иосиф снова подтвердил: «Да». В его взгляде, поверх растерянности и усталости, появилось холодное, знакомое всем упрямство. Новый день принёс новую задачу и он готов был взять её в работу. *** Пока Гурьев и Светлана спорили о методах реабилитации, к Константину подошел Власик с толстой папкой в руках. — Почта, Костя. На имя хозяина. Всё, что не «срочно-совершенно-секретно». Это — то, на что ждут ответа или резолюции. Маленкову передать? Константин взял папку. Вес её был не столько физическим, сколько символическим. Он прошел в малый кабинет, туда, где когда-то работал Иосиф, когда хотел уединения. Сесть в его кресло он не решился. Устроился за небольшим столиком у окна. Документы были разного толка: доклады о планах посевной, протоколы заседаний коллегий министерств, проекты постановлений, сводки из соцстран. Рутина огромной страны, которая не могла остановиться, даже если её рулевой внезапно ослабел. Константин начал читать, делая пометки карандашом. Что-то явно рутинное, с грифом «на подпись» — он откладывал в стопку для Маленкова. Георгий Максимильянович, он знал, будет безмерно рад каждому такому листку, видя в них подтверждение своего нового статуса. Что-то более сложное, требующее понимания контекста или политического чутья, — откладывал в сторону «на потом». Когда стопка стала довольно внушительная, он замер. А потом — это когда? И главное — кто? Вот проект указа о награждении группы учёных. Подписать можно, но… чьей рукой? Чьей подписью? Подделывать автограф Иосифа Константин даже мысли не допускал. А оставшаяся без визы бумага повиснет в воздухе, породив слухи. Он взял в руки один из документов, подписанных твердым, уверенным почерком Сталина, который вернули с приложениями на дополнительное согласование. Поставил рядом лист, выдранный из прописи, на котором Иосиф вчера коряво выводил детские палочки. Контраст был леденящим. Он может писать, но это чужой почерк. Он может говорить, но не может назвать простейшие вещи. Может односложно отвечать, но не может сформулировать мысль. Его острый, цепкий ум заперт в клетку из забытых слов. Даже если двигательные функции восстановятся… Сможет ли он вести заседание, когда в самый нужный момент язык откажется выдать нужный термин? Сможет ли он диктовать, если каждая фраза будет даваться мучительным поиском? Его сила всегда была в слове — в ёмком, точном, убийственном. Что он без него? И тут, как холодный душ, пришло осознание. А ведь они к этому и шли. Всё это — не просто трагическая случайность, сорвавшая их планы. Это был финал их плана. Убрать Берию. Обезопасить себя. И… уйти. Передать власть. Да, болезнь никто не планировал, она ворвалась в их жизнь не по графику. Но в остальном… Маленков и Хрущёв на ключевых постах — не временная мера на период болезни. Это и есть новая реальность. Тот самый «тихий берег», о котором они мечтали, начинался здесь, у этой кровати, с невозможности подписать простой указ. Пришла пора делать следующий шаг. Формализовать передачу. И сделать это нужно было так, чтобы это выглядело не как узурпация власти, а как легитимная, упорядоченная процедура. Нужен был человек с безупречной репутацией в партии, не замешанный в интригах последних лет. Человек, которого уважали все фракции. Старый большевик. Символ. Константин отложил папку. Подошёл к телефону. Его пальцы сами набрали номер секретариата Президиума ЦК. — Это Рокоссовский. Попросите ко мне товарища Молотова. На Ближнюю дачу. Как можно скорее. Вопрос не терпит отлагательств. Он положил трубку. Вячеслав Михайлович. Не самый гибкий, не самый популярный в последние годы, но — каменная глыба. Человек, который никогда не строил козней Сталину, как Берия, не замарал свою репутацию провалами на вверенном фронте, как Ворошилов, не участвовал в подковёрных играх Маленкова и Хрущёва. Был лишь давний сомнительный эпизод «лояльности» Западу, который сам Сталин преподносил как однозначное предательство, а на деле скорее всего являлся дипломатической попыткой главы МИДа накормить волков и сберечь овец. Рокоссовский помнил свою собственную, нелестную оценку Молотова, что он — марионетка в руках вождя и на самостоятельные решения не способен… А еще явно испытывает нездоровое удовольствие, когда Сталин его наказывает. Впрочем, сейчас из всего «ассортимента» выбор маршала остановился именно на нём. Слово Молотова в партии всё ещё весило много. Он мог стать тем арбитром, тем гарантом законности, который проведёт страну через эти опасные дни, не дав ей скатиться в хаос борьбы за наследство. Константин вышел из кабинета и снова направился в спальню. Через приоткрытую дверь он видел, как Иосиф, стиснув зубы от усилия, пытается по команде Гурьева сдвинуть с места указательный палец правой руки. Движение было микроскопическим. Но оно было. «Мы сделали самое страшное, Иосиф, — мысли его текли спокойно и четко. — Осталось сделать самое трудное — тихо и достойно уйти. И я помогу тебе в этом. До конца». *** Молотов прибыл быстро и без лишней суеты. Прежде чем искать Константина, он прошёл в «палату». Иосиф лежал, глядя в потолок. Глаза его были ясными, но глубоко уставшими. — Здравствуй, Коба, — тихо сказал Молотов, сжимая его холодную, онемевшую правую руку. — Как ты? Иосиф медленно повернул к нему голову. В его глазах не было прежней пронзительности, только тяжелая, усталая ясность. Он молчал долго, будто обдумывал ответ. Затем его взгляд упал на блокнот и карандаш на тумбочке. Он взял карандаш левой рукой, подтянул к себе блокнот и медленно, с нажимом, вывел кривоватыми, но читаемыми буквами: «КАК С КЛЯПОМ ВО РТУ». Он поднял взгляд на Молотова, и его губы попытались сложиться в горькую усмешку. Потом он произнес чётко, но с мучительной паузой в середине фразы: — Ты… здесь? Молотов прочёл написанное, услышал вопрос и всё понял. Сказал просто: — Ещё не знаю. Константин Константинович позвал. В этот момент в дверях появился сам Константин. Он кивнул Иосифу: «Позже всё объясню», — и пригласил Молотова в малый кабинет. Константин не стал ходить вокруг да около. — Вячеслав Михайлович, спасибо, что приехали. Говорить буду прямо, без протокола и намёков, — начал Рокоссовский, когда дверь закрылась. — Иосиф Виссарионович больше не может руководить страной. Не хочет и, что важнее сейчас, физически не может. Все в Президиуме знали это ещё с октября. Он сам хотел уйти, но его… не отпустили. Теперь есть медицинская причина, которую скрывать дальше не получится. Вопрос в том, как передать власть легитимно, без потрясений. Молотов внимательно слушал, его пальцы медленно барабанили по ручке кресла. — Я солдат, а не политик, — продолжал Константин. — Понятия не имею, как эту власть легитимно, без содрогания во всём аппарате, передать Маленкову и Хрущёву. Он сам когда-то выбрал их на ключевые посты, но сейчас не может ни подтвердить, ни скорректировать этот выбор. Мне нужен ваш совет. А лучше — ваше прямое участие. Вы — человек с непререкаемым авторитетом в партии, старый большевик. Вы могли бы стать тем арбитром, который проведёт эту процедуру честно, без перекосов в чью-то сторону. Молотов, сидя в кресле, соединил кончики пальцев. Его каменное лицо не выражало ничего, но глаза за стёклами пенсне внимательно изучали Константина. — Вы предлагаете мне… возглавить комиссию? Или Президиум на переходный период? — Я предлагаю вам взять на себя роль распределителя, — твёрдо сказал Рокоссовский. — Чтобы это выглядело не как захват власти Маленковым или кем-то ещё, а как упорядоченная передача полномочий решением старейших членов партии. Чтобы был виден закон, а не чей-то кулак. В этот момент в кабинет, почтительно постучав, вошёл профессор Виноградов. Увидев Молотова, он смутился. — Простите, Константин Константинович, вы хотели знать прогноз… Но я, кажется, не вовремя. — Нет, Владимир Никитич, вы как раз очень кстати, — остановил его Константин. — Говорите. У меня от Вячеслава Михайловича секретов нет. Виноградов, немного помявшись, начал свой доклад сухим, профессиональным тоном. — Состояние стабилизировалось. Угрозы жизни в данный момент нет. Но… на восстановление речевых функций и подвижности правой половины тела уйдут месяцы. Прогноз в целом… неплохой, для его возраста. Но о возвращении к полноценной работе в прежнем режиме речи быть не может. Организм нуждается в покое, в длительной реабилитации. Константин кивнул, погружённый в мысли. Потом начал задавать вопросы, один за другим, как будто составлял план операции на труднопроходимой местности. — Самостоятельное передвижение? Хотя бы по комнате? — Через месяц-полтора, с поддержкой, возможно. Сначала нужно вернуть силу ноге. — Личная гигиена? Когда сможет сам… умыться, побриться? — С левой рукой — уже сейчас мог бы попробовать. Но нужна помощь. Полная самостоятельность — вопрос тренировки и мотивации. Когда поток вопросов, казалось бы, иссяк и доктор уже собрался уходить, Константин снова остановил его. На его лице появилось смущённое выражение. — А как насчёт… ну, вы понимаете… — он сделал неопределённый жест рукой, явно не зная, как сформулировать. Виноградов уставился на него в полном недоумении. «Что именно?» вопрошал этот взгляд. Константин видел, что его не поняли. Спросить в лоб, прямо при Молотове, он не мог. В этот момент дверь снова приоткрылась, и на пороге появилась Валентина Истомина. — Константин Константинович, простите, насчёт графика дежурств… — Одну минуту, Валентина Васильевна, — почти отчаянно сказал Константин, и его взгляд, мельком брошенный на неё, а затем возвращённый к Виноградову, был красноречивее любых слов. Профессор удивленно дёрнул бровью. «В смысле… Вы имеете в виду…?» Тогда Константин ухватился за эту удачно подвернувшуюся возможность, и снова проделал это, уже медленнее: перевёл взгляд с женщины на врача. Теперь в его вопросе, заданном беззвучно, но с предельной ясностью жеста и взгляда, не оставалось двусмысленности: «Ну так можно или нет?» Профессор Виноградов на секунду застыл, теперь уже обе его брови полезли на лоб. «Кто бы мог подумать, что в таком возрасте… Ну да, физиология, конечно…» Он откашлялся, стараясь говорить сухо и профессионально. — Если есть… гм… потребность и объективная возможность… то медицинских противопоказаний нет. Строго говоря, в этом даже есть некоторая… гм… полезная нагрузка на кровеносную систему. Главное — избегать чрезмерного физического и эмоционального напряжения, резких… движений. Всё… в меру. Валентина, поняв, что попала в самый разгар какого-то очень личного обсуждения, мгновенно покраснела и ретировалась, бесшумно закрыв дверь. В кабинете повисла тяжёлая, неловкая тишина. Константин почувствовал, как уши наливаются жаром. Он посмотрел на Молотова. Тот не проронил ни слова. Он просто сидел, и одна его седая бровь медленно поползла вверх, застыв в сантиметре от своего обычного места. Всё его каменное лицо в этот момент кричало одним ёмким, почти восхищённым словом: «Однако…» В этом молчаливом «однако» читалось: «Коба, старый лис, а ты оказывается, ещё ого-го… В семьдесят четыре? Ну надо же…» Константин понял, что только что, одним неудачным взглядом, породил в умах двух влиятельных людей сплетню, которая к утру, возможно, уже будет гулять по самым верхним этажам власти: о больном вожде и преданной экономке Валентине Истоминой, чьи обязанности, оказывается, могут быть столь… многогранны. Это было даже смешно, и он бы посмеялся, если бы не пытался прямо сейчас решить вопрос окончательной отставки этого самого вождя и юридических деталей передачи власти. — Спасибо, Владимир Никитич, можете идти, — вернув на лицо строгое выражение, Константин отпустил Виноградова. Тот с облегчением ретировался, стараясь не смотреть никому в глаза. Дверь закрылась. В кабинете снова остались двое. Тяжёлое, многословное молчание Молотова висело в воздухе плотнее табачного дыма. Константин ждал, уставившись на стол, собрав пальцы в замок. Наконец, Вячеслав Михайлович медленно, будто пробуя звук, произнёс: — Юридически… безупречной процедуры не существует. Действующая Конституция такой возможности не предусматривает. Думаю, мы оба понимаем, что тут речь не столько о передаче должности, сколько… о передаче авторитета. Что априори невозможно. Он сделал паузу, снял пенсне, начал методично протирать стекла платком. — Но есть практика. И прецеденты. Ленин… — Молотов бросил короткий взгляд на Константина, будто проверяя, понимает ли он намёк. — Когда Владимир Ильич тяжело болел, вопросы решались коллегиально, на заседаниях Политбюро. Официально главой правительства оставался он. Фактически… работал аппарат. — Аппарат, который сейчас рвёт друг друга на части у порога этой дачи, — горько парировал Константин. — Им нужен знак. Чёткий, ясный знак от него. Или от того, кого он сам уполномочил. Не коллегиальное бормотание, а воля. Молотов водрузил пенсне обратно на переносицу. Его взгляд через линзы стал острым, буравящим. — Вы предлагаете мне подписать что-то от его имени? Или… озвучить «последнюю волю»? — В его голосе не было осуждения, лишь холодный, юридический интерес. — Нет, — резко, почти грубо, отрезал Рокоссовский. — Никаких подделок. Никаких сказок про «завещание». Я предлагаю вам, как самому уважаемому члену Президиума, собрать их всех. Объявить о состоянии здоровья. И предложить единственно возможную в данных условиях формулу: в связи с невозможностью возвращения Иосифа Виссарионовича к работе, текущие вопросы решает Президиум под председательством товарища Маленкова. Хрущёв — по атомному проекту и сельскому хозяйству. Вы — по международным делам и общему контролю. Булганин — по армии. Ворошилову… не знаю, на ваше усмотрение. Но главное, вам, Вячеслав Михайлович, — роль арбитра и хранителя протокола. Чтобы всё было «как при Ильиче». Легитимно, коллегиально. Он выдохнул и добавил, глядя Молотову прямо в глаза: — Это не узурпация. Это — медицинская необходимость. И кому, как не вам, человеку, который стоял у истоков, поручить следить за соблюдением всех норм? Молотов сидел неподвижно. В его глазах мелькали цифры, голоса, расклады. Он видел в этой схеме и ловушку, и возможность. Ловушку — стать ширмой для Маленкова. Возможность — вернуться из опалы в самый центр, стать тем самым «независимым арбитром», чьё слово будет весить. И главное — всё это под соусом верности заветам Ленина и вынужденной необходимости. Без крови. Без громких заявлений. — Они не согласятся, — наконец произнёс он. — Маленков захочет большего. Хрущёв будет интриговать. — Они согласятся, — уверенно сказал Константин. — Потому что альтернатива — открытая схватка здесь и сейчас, у постели ещё живого вождя. А этого не хочет никто. Вам нужно лишь задать тон. Тон беспристрастной, партийной необходимости. Сделайте это завтра. Чем быстрее, тем меньше расползётся паника. Молотов медленно поднялся. — Мне нужно увидеть его. Ещё раз. Без свидетелей. Константин кивнул и встал, чтобы проводить его. — Разумеется. И, Вячеслав Михайлович… насчёт того, что вы могли тут подумать… — он немного запнулся. — Забудьте. Это была неловкость, не более того. Валентина Васильевна — исключительно профессиональный и преданный сотрудник. Молотов лишь ещё раз поднял ту самую бровь, на мгновение оживив каменное лицо едва уловимой усмешкой. — Я ничего не думаю, Константин Константинович. Я лишь констатирую, что жизненные силы товарища Сталина… вызывают определённое уважение. В нашем возрасте это обнадёживает. Он вышел, направляясь в спальню, чтобы в последний раз перед решающим завтрашним совещанием взглянуть в глаза человеку, чью эпоху им предстояло теперь аккуратно, тихо и навсегда закрыть. *** Когда Рокоссовский и Молотов вошли в спальню, картина, открывшаяся им, была до того мирной и одновременно сюрреалистичной, что они на миг замерли на пороге. Во-первых, комната благоухала мандаринами, и этот запах, настолько неожиданный здесь и сейчас, напрочь сбивал с толку. Во-вторых, рядом с отцом в кресле сидел Василий, сжимая в руках потрёпанный том «Братьев Карамазовых». Читал он скверно — сбивался, проглатывал окончания, спотыкался на длинных именах, поправлялся и снова ошибался. Голос его звучал неестественно громко, с плохо скрываемым нервным напряжением. — «Алексей Фёдорович… Карамазов… был… э-э… третьим сыном помещика… Фёдора Павловича Карамазова, столь известного… в своё время…» Ну, в общем, известного, — Василий замялся, пробежал глазами строчку. — «…трагической и тёмной кончине своей…» Чего-о-о? Иосиф полусидел с закрытыми глазами. Лицо его было неподвижно, но на переносице залегла глубокая складка. Он не открывал глаз — возможно, чтобы не видеть этой пытки. Но и не прогонял сына. Не мог. Слова, нужные для этого — «перестань», «ты двоечник», «дай отдохнуть» — сидели где-то в глубине черепа, осязаемые, круглые, тяжёлые, но язык отказывался их вытолкнуть наружу. Он только молча страдал от этой заботы. С другой стороны кровати сидела Светлана. Её пальцы, тонкие и быстрые, ловко очищали мандарин от кожуры. Она аккуратно, словно лепестки, отделяла дольку за долькой и подносила к губам отца. Иосиф, не открывая глаз, принимал угощение с выражением человека, который смирился с неизбежным. Он даже не пытался возражать — не мог подобрать слов для отказа. Или, может быть, не хотел. Константин вдруг остро осознал, что за все годы знакомства ни разу не видел Иосифа Виссарионовича Сталина кормящимся с руки. Никогда. И вот теперь дочь кормит его мандаринами, как малого ребёнка, а сын, которого он когда-то даже видеть не хотел, читает ему вслух и мучает Достоевского. И он терпит. Потому что не может сказать «хватит». А может, и мог бы — несколькими словами, с трудом, но мог бы — и не говорит. Потому что не хочет их останавливать. Молотов перевёл взгляд с одного отпрыска на другого, затем на страдальческое, но не протестующее лицо Кобы, и наконец на Рокоссовского, который изо всех сил старался не улыбаться. Константин откашлялся. — Вячеславу Михайловичу нужно переговорить с Иосифом Виссарионовичем, — сказал он твёрдо. — Наедине. Василий захлопнул книгу с почти облегчённым вздохом, поднялся. Светлана аккуратно сложила мандариновые корки на салфетку, задержалась на секунду, поправила отцу одеяло, поцеловала его в щеку и вышла следом за братом. Константин удалился последним. Молотов подошёл к кровати. Иосиф наконец открыл глаза. Взгляд его был тяжёлым, ясным. Он смотрел на старого соратника, с которым прошёл через чистки, пакты, войны, опалы и вот теперь — через это. — Садись, — сказал Иосиф. Слово вышло чётко, без запинки. Короткие, обиходные фразы давались легче. Молотов сел в освободившееся кресло Василия, одёрнул пиджак. Несколько секунд они смотрели друг на друга — двое соратников, переживших всех и вся. — Коба, — начал он тихо, без протокольной сухости, — Рокоссовский предложил мне… помочь. Провести передачу. Иосиф смотрел на него. Ждал. — Формально — временное коллегиальное управление на время болезни. На деле — отставка. По-ленински. Ты — номинально, Политбюро — фактически. Маленкову — кресло, Хрущёву — хозяйство и атом, мне — контроль. Булганину, понятно, армия. А Володьке — что-нибудь неважное, церемониальное. Ты понимаешь, что это значит? Иосиф кивнул, но тут же поднял вверх палец. «Подожди». Он взял блокнот, карандаш и стал выводить корявые буквы. Молотов терпеливо ждал, пока он закончит. «Не формальная отставка. А вообще. Насовсем», — прочёл он спустя минуту. — Ты ведь можешь ещё восстановиться, — возразил было Молотов, но Сталин яростно замотал головой. — Могу… но… нет. Они уставились друг на друга: один упрямый взгляд против другого растерянного. — Ты… не хочешь, — догадался Вячеслав. И получил на это двойное подтверждение: и кивок, и слово. — Да. — Что ж… — Молотов несколько разочарованно провёл пальцами по кривым буквам в блокноте. — Он… умный. — Иосиф с трудом вспомнил это слово, но оно получилось чётким. Он помолчал. — И… не жадный. Это прозвучало почти как приговор всему остальному Политбюро. И как благословение одному человеку. Молотов опустил глаза. Он без пояснений понял, о ком речь. — Ты доверяешь ему. Настолько? Иосиф снова подтвердил: — Да. Его взгляд, устремлённый на Молотова, был тяжёлым, но не угрожающим. Усталым. — А тебе… Вячеслав? — спросил он. Пауза перед именем была долгой, ищущей, но он смог. — Тебе… я… могу? Молотов долго молчал. Вероятно, вспоминал всю совершенную Сталиным против него и его жены несправедливость. Но исконные преданность и привязанность к нему взяли верх. Потому он коротко, сухо кивнул. — Можешь. Они помолчали. В капельнице мерно булькало. — Я сделаю, — сказал Молотов. — Всё, как ты… как мы решили. Завтра соберу их. — И, помолчав, добавил уже другим тоном, почти человеческим: — Мандарины у тебя… откуда? Март на дворе. Иосиф вздохнул. В этом вздохе смешались усталость, раздражение и странная, почти нежная обречённость. — Сетанка, — выговорил он с трудом. — Она как… этот… — Дед Мороз? — предположил Молотов. — Нет. Другой, который… — Он зажмурился, сдавливая переносицу двумя пальцами. Нужное имя было буквально у него перед мысленным взором, надо было только его «прочесть». — Как… Джон Рид. Когда попался. — Контрабандист, — сообразил Молотов. — Да. Сетанка — как кон-тра-бан-дист, — старательно повторил Сталин по слогам. — Ты хорошо говоришь, Коба, — похвалил его Молотов и похлопал по руке. — Отдыхай. И не волнуйся, я всё сделаю. — Я знаю. *** Молотов пробыл в спальне недолго — минут пятнадцать, не больше. Константин не слышал разговора, но видел, как Вячеслав Михайлович вышел оттуда, и его лицо, всегда напоминавшее застывшую гипсовую маску, стало чуть мягче. Он коротко кивнул Константину, не нуждаясь в словах: вопрос решён. И, не прощаясь, направился к выходу — собирать Президиум, готовить почву для завтрашнего исторического заседания. Константин остался в коридоре. В голове пульсировала новая мысль, родившаяся из случайно увиденной картины: Василий, запинающийся на каждой второй фразе, пытающийся читать Достоевского вслух, и Иосиф, слушающий этот мучительный, корявый поток с гримасой не то раздражения, не то боли. Чтение. Он развернулся и почти бегом направился в комнату прислуги на первом этаже, сразу у входа, которую врачи превратили в свой рабочий кабинет. Там, за разложенными на столе историями болезни и грудой медицинских справочников, сидели Гурьев и Филимонов. Сидоренко, уставший после ночного дежурства, дремал в углу на кушетке. С улицы, сквозь отклеевшуюся по углам оконной рамы вату, тянуло куревом: почти под окном стояли Власик и держащий папиросу медицинским пинцетом Виноградов. — Товарищи, — Константин вошёл без стука, и оба невролога подняли на него вопросительные взгляды. — Мне нужна конкретика. По речи. По чтению. Филимонов, старший и более академичный, отложил ручку. Гурьев, молодой и порывистый, подался вперёд. — Что именно вас интересует, Константин Константинович? — Всё. — Константин сел на свободный стул верхом, как на коня, сцепил пальцы в замок. — Он пишет левой рукой. Медленно, коряво, но пишет — и я понимаю, что ошибок в словах нет. Значит, письменная речь сохранена? А читать? Он может читать про себя? Вслух? Ему лучше читать самому или слушать, когда читают другие? — Он перевёл дыхание. — Говорите прямо. Без скидок на «товарищ маршал» и без оглядки на то, что пациент — Сталин. Гурьев и Филимонов переглянулись. В этом обмене взглядами читалось нечто вроде профессионального удовлетворения: наконец-то кто-то задаёт правильные вопросы. — Начну с главного, — сказал Филимонов, поправив очки. — Амнестическая афазия — это не просто «забывание слов». Это нарушение связи между образом предмета и его названием. В голове у Иосифа Виссарионовича — чёткая, ясная картина того, что он хочет сказать. Но речевые центры не могут извлечь из памяти нужное слово и выстроить его в предложение. — При этом, — перебил своего учителя Гурьев, не в силах сдерживаться, — письменная речь — это отдельный, более молодой в эволюционном плане навык. Он формируется позже устной речи и локализуется в других зонах коры. Часто при инсультах страдает именно устная речь, а письменная остаётся более сохранной. Это наш случай. — Значит, он может писать без ошибок, потому что это «обходной путь»? — уточнил Константин. — Именно, — кивнул Филимонов. — Мозг ищет, как передать сообщение, минуя разрушенную дорогу. Письмо — одна из таких альтернативных трасс. — Теперь о чтении, — увлечённо продолжил Гурьев. — Чтение про себя — это пассивный процесс. Мозг распознаёт символы, переводит их в смысл, но речевая мускулатура не задействуется. Это полезно для сохранения когнитивных функций, для поддержания интеллектуального тонуса. Но это почти ничего не даёт для восстановления устной речи. — А чтение вслух? — спросил Константин, уже предчувствуя ответ. — А вот чтение вслух — это активная речевая гимнастика, — Филимонов подхватил мысль ученика, и теперь они говорили почти в унисон, как слаженный дуэт. — Когда человек читает вслух, он не просто распознаёт символы. Он активирует отвечающие за речь зоны, он заставляет язык, губы, гортань работать. Он проговаривает слова, слышит их, корректирует. Это создаёт новые нейронные связи. — Но есть нюанс, — Гурьев поднял палец. — Текст должен быть лёгким. Очень лёгким. Короткие, простые предложения. Газетные заметки. Детские рассказы. — Он запнулся, осознав абсурдность рекомендации для человека, который раньше цитировал почти любую из прочитанных им книг наизусть. — Я понимаю, как это звучит, но… — Я понял, — перебил Константин. — Начинать с азов. Как с прописями, но для речи. Что ещё? — Слушать чтение других — полезно, — добавил Филимонов. — Это пассивное восприятие речи, оно тренирует слухоречевую память. Но это не замена активному чтению. Пусть читает сам, по чуть-чуть — по одному абзацу, по одному предложению. — И главное, — вставил Гурьев, — не исправлять его, когда он ошибается. Не перебивать, не договаривать за него. Давать ему время. Пусть мучительно, пусть медленно, но он должен сам найти слово, сам построить фразу. Наше дело — создать безопасное пространство, где ошибка — не провал, а часть тренировки. Константин сидел молча, переваривая информацию. Перед его глазами снова встала картина: Василий, с красным от напряжения лицом, продирающийся сквозь дебри карамазовщины, и Иосиф, чей острый ум в каждой запинке сына видит не речевую практику, а интеллектуальную несостоятельность. — Значит, — медленно произнёс он, — ему нужно читать вслух. Самому. Лёгкие, короткие тексты. Без давления. Без оценки. Просто — тренировать голос. — Да, — сказал Филимонов. — Именно, — подтвердил Гурьев. Константин встал. Он уже знал, что будет делать. *** Он нашёл Василия в комнате отдыха — тот сидел в кресле, уставившись в одну точку, и крутил в пальцах незажжённую папиросу. Книга Достоевского, раскрытая на той самой злополучной странице, лежала рядом на столике. — Вась, — Константин опустился на диван напротив. — Есть разговор. Василий поднял голову. В его глазах, помимо привычной усталости, читалась ещё и обида. И стыд. — Я знаю, — глухо сказал он. — Я читаю хреново. Он всю дорогу морщился, а я всё равно читал, как идиот. Думал, хоть так… Ну, хоть чем-то помочь. — Ты помог, — твёрдо сказал Константин. — Слушать тебя было для него полезно. Но теперь нам нужно другое. Василий смотрел выжидающе. — Ему нужно читать самому. Вслух. Короткие, простые вещи. Газеты. Детские рассказы. Но не для того, чтобы блеснуть интеллектом, а чтобы учиться говорить заново. Как правой рукой — писать. Понимаешь? Василий медленно кивнул. — Я не смогу, — сказал он через паузу. Голос его был тихим, почти детским. — Я буду сбиваться, злиться, он будет злиться… Мы друг друга с полуслова ненавидеть начинаем, а тут — с полуслова не понимать. Это же ад будет. — Не ты, — Константин покачал головой. — Сначала не ты. Сначала — Ося. Василий уставился на него так, будто маршал предложил поставить семилетнего ребёнка за штурвал бомбардировщика. — Ося? Ты с ума сошёл? Он же маленький! — Ему семь, — спокойно возразил Константин. — Он уже неплохо читает. И, главное, он не боится деда. Не благоговеет, не трясётся, не пытается ему угодить. Он просто учит его писать палочки. Так же будет учить читать. Строчка за строчкой. Василий молчал, переваривая. — И потом, — добавил Константин, — для Оси это будет не мука, а игра. Для Иосифа — не унижение, а… ну, не знаю. Занятие с внуком. Они оба будут заняты делом, а не рассматриванием друг друга через увеличительное стекло обид. — А я? — спросил Василий. В его голосе не было требования, была растерянность. — А ты — следующая ступень, — Константин говорил ровно, как на совещании, распределяя задачи. — Когда Ося натренирует его на «Колобке» и «Репке», ты перейдёшь к «Капитанской дочке». Потом, может быть, к Толстому. Но не раньше, чем он начнёт уверенно складывать слова в предложения. Идёт? Василий снова кивнул. В его глазах, поверх растерянности, начала проступать странная, робкая надежда. Ему не предлагали провалиться в очередной раз. Ему давали роль, задачу, понятную и выполнимую. Не спасателя, не гения, не идеального сына. Просто — следующую ступень. — Я попробую, — сказал он. — Не пробуй, — отрезал Константин. — Делай. Поговори со Светланой, пусть привезёт детские книжки. Самые простые, с крупным шрифтом. И газеты подготовь — передовицы, короткие заметки. Мы начнём с малого. Он встал, уже собираясь уходить, но на пороге обернулся. — И, Вась… Достоевского пока убери. Для Достоевского ещё рано. *** Вечером, когда дача снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь шагами охраны и мерным стуком капельницы, Константин вернулся в спальню. Иосиф не спал. Он лежал, глядя в потолок, и его правая рука держала тот самый эспандер, который дал ему Гурьев. Услышав шаги, он повернул голову. — Костя, — выдохнул он. Одно слово, произнесённое с мучительным усилием, но в нём было всё: вопрос, облегчение, требование отчёта. Константин сел рядом, взял его руку, уже уставшую от тренировки, и начал медленно, методично массировать пальцы. — Молотов тебе уже всё сказал, да? Извини, что взял всё на себя… Просто… Мы ведь к этому и шли, — тихо говорил он, машинально разминая его правую кисть, как учила Валентина. — Завтра Вячеслав Михайлович соберёт Президиум, объявит о твоём состоянии и предложит формулу. Маленков — председатель, Хрущёв — атом и сельское хозяйство, он сам— контроль и международники. Остальных распределят по мере надобности. Иосиф слушал, и его лицо, искажённое парезом, медленно менялось. Напряжение в глазах — то самое, с которым он писал «КАК С КЛЯПОМ ВО РТУ», — начало отпускать. Он кивнул. Один раз. Коротко. «Принято.» — Теперь о другом, — Константин продолжал массировать его руку, не глядя в лицо. — Я говорил с врачами. О том, как тебе вернуть речь. Иосиф замер. — Читать. Вслух. Каждый день. Начинать с самого простого — детские книжки, газеты. Не спешить, не злиться на себя. Просто — тренировать голос, как руку тренируешь. — Он поднял глаза. — Ося тебе поможет. Взгляд Иосифа стал сложным. В нём смешались узнавание, сопротивление и — где-то глубоко — смутное, почти забытое тепло. «Внук. Учить читать внука. Или учиться читать у внука. Какая, в сущности, разница.» — Ося, — повторил он. Слово далось легче, чем вчера. Или просто показалось. — Да. А когда привыкнешь — Вася подключится. Потом, может быть, и сам начнёшь диктовать. Но не сейчас. Сейчас — только чтение. Вслух. Каждый день. Договорились? Иосиф молчал долго. Потом его пальцы, те, что Константин массировал, слабо, но отчётливо сжались в ответ. — Да, — сказал он. В этом «да» не было смирения. Это был приказ самому себе. Задача поставлена, ресурсы определены, сроки назначены. Восстановление речи становилось ещё одним фронтом, ещё одной битвой, которую он не собирался проигрывать. Константин поднёс его руку к своим губам, поцеловал холодные, онемевшие пальцы. — Я здесь, — сказал он. — Каждый день. Пока не научишься говорить так, чтобы меня перебивать. Иосиф попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, перекошенной, правый уголок губ почти не двинулся. Но глаза — глаза смотрели ясно, и в них, поверх усталости и боли, горела та самая, знакомая, упрямая искра. «Погоди у меня, маршал. Я ещё не то скажу.» Константин усмехнулся, прочитав эту мысль без слов. — Жду, — ответил он. — Никуда не денусь. И кстати… Я узнал у Виноградова. Секс тебе можно. Так что не думай, что сможешь отлынивать. На это уже раздался полноценный смех. Иосиф отвернулся к окну и в темноту мартовской ночи сказал: — Там… эта… — он смущенно махнул рукой в сторону изножья кровати, куда крепили мочесборник, а потом указал на себя: — А у меня — эта. «Банка и трубка», перевёл про себя Константин, но помогать и исправлять не стал. Ответил так, как будто всё было сказано верно: — Есть стимул тренировать ногу, чтобы вставать самому. В продолжение своих слов он откинул край одеяла и принялся за массаж ноги. — Валя… — Иосиф указал на дверь, сделал большую паузу, размышляя над следующим словом. — Скажи ей… Такая штука… Он прижал левую руку к своему боку, будто что-то зажал под мышкой. Пришел черёд Кости задуматься. Разговор с ним был похож на детскую игру «Море волнуется раз». Сложив «штуку», которую надо зажать под мышкой, и желание ходить в туалет самому, он ответил: — Я не видел у неё костылей, но спрошу. И всё равно, как ты собираешься ходить, если твоя нога, — он похлопал его по бедру, — не держит тебя? На одной будешь прыгать? Это сложно. Иосиф выслушал его, надолго замолчал. Потом ответил четко и грустно: — Не знаю. В дверь учтиво постучали, следом послышался голос одной из Валиных помощниц: — Извините. Процедуры по графику. — Заходите, — кивнул Костя, коротко сжал правую руку Иосифа, почувствовал слабое пожатие в ответ. — Пойду пока с Сидоренко поговорю. Что-нибудь придумаем. *** Константин нашёл Игната Афанасьевича в библиотеке — тот сидел в кресле с книгой, но не читал, а задумчиво смотрел в одну точку, поглаживая седую бородку клинышком. Увидев маршала, встрепенулся, отложил томик. — Константин Константинович. Что-то случилось? — Нет, всё в порядке, — Рокоссовский опустился в соседнее кресло, потёр переносицу. — Вернее, не совсем в порядке. Я только что имел неосторожность сказать Иосифу Виссарионовичу, что, по мнению профессора Виноградова, он может… ну, в общем, неважно. — Он сбился, чувствуя, как предательский румянец снова ползёт к щекам. — Важно другое. Он меня спросил про костыли. Спросил, когда сможет сам вставать. Хотя бы до туалета. Сидоренко понимающе кивнул, не став уточнять, с какого именно вопроса начался этот разговор. — И что вы ему ответили? — Сказал, что не знаю, и пообещал поговорить с вами. — Константин подался вперёд, вцепившись взглядом в старого доктора. — Игнат Афанасьевич, без дипломатии. Я видел, как он шевелил пальцами правой руки. Сам видел, не с чужих слов. Это не полный паралич, да? Это… слабость? — Это парез, — кивнул Сидоренко. — Не паралич. Разница принципиальная. Паралич — это полное отсутствие движений, разрыв связи между мозгом и мышцей. А парез — это ослабление. Проводимость нарушена, но не прервана. Он встал, подошёл к окну, будто собираясь с мыслями. — Как вы и сами заметили, он старается шевелить пальцами, иногда отвечает на пожатие. Прогноз лучше, чем мы смели надеяться. Тромб не перекрыл артерию полностью, кровоснабжение частично сохранено и восстанавливается. Гепарин работает, мы видим положительную динамику. Если так пойдёт дальше… — Что? — Константин впился взглядом. — Через две недели он сможет сам сидеть. Без подушек под спиной. Через месяц — вставать с поддержкой. Ходить… — Сидоренко сделал паузу. — Ходить с костылём или тростью — через полтора-два месяца. Не быстро, не идеально, будет хромать, правая нога останется слабее левой. Но это будет самостоятельная ходьба. — Катетер можем убрать? — спросил Константин прямо. — Дать ему судно или поставить рядом тот стульчак, на который его высаживают? — Я поговорю с медперсоналом. Если он чувствует позывы к мочеиспусканию и может их контролировать, тогда да, судно можно дать. Константин медленно кивнул, принимая ответ. — А рука? — С рукой сложнее. Восстановление мелкой моторики — процесс долгий. Писать правой рукой, как раньше, он, скорее всего, уже не сможет никогда. — Сидоренко поднял руку, предупреждая вопрос. — Но держать ложку, застёгивать пуговицы, брать предметы — да. Через полгода-год регулярных тренировок. Левая рука станет основной, правая — вспомогательной. Многие так живут, и неплохо. Он помолчал и добавил тише: — Я видел его более ранние снимки, которые делал Виноградов. Видел заключения. Сердце, сосуды — там был буквально склад снарядов, которые должны были взорваться. Но он бросил курить, почти не пил, режим более-менее соблюдал. Организм — крепкий. Он борется, Константин Константинович. И борется хорошо. — Значит, — медленно проговорил Рокоссовский, — ему не нужны костыли. Ему нужна поддержка. И трость. — Поддержка во всех смыслах. И терпение, — улыбнулся Сидоренко. —Терпение — в первую очередь. И ежедневные тренировки. И чтобы рядом был кто-то, кто верит, что у него получится. Он посмотрел на маршала внимательно, почти строго. — Вы верите, Константин Константинович? Константин не ответил. Он коротко кивнул, принимая информацию как приказ, встал и пошёл обратно в спальню. *** В «палате» уже заканчивали процедуры. Окна были приоткрыты на проветривание, и свежий мартовский воздух, уже пахнущий обещанием скорой весны и тепла, шевелил занавески. Помощницы Валентины бесшумно собирали тазы и пелёнки, Истомина поправляла подушки, устраивая Иосифа поудобнее. Увидев Константина, она сделала знак девушкам, что пора на выход. — Валя, — Костя придержал дверь перед Истоминой. — Вы хотели что-то сказать по поводу графика этим утром. Извините, что не выслушал. — Ничего, можем сейчас… — Да. У меня встречное предложение, — кивнул Костя, перебивая. — Ночью дежурю я. До утра. Ему так спокойнее. Валентина обернулась на прислушивающегося к ним Сталина. Но если у нее и были вопросы, она тактично оставила их при себе. — Конечно. Если что — зовите. — Спасибо. Он закрыл за ней дверь, подождал, пока шаги удалялся и стихнут. Затем сел на край кровати, взял правую руку Иосифа, и начал медленно разминать пальцы. — Сидоренко сказал, что через две недели ты сможешь сам сидеть. Через месяц — вставать. Через два — ходить с тростью. Он посмотрел на Иосифа и увидел, как в его глазах медленно, осторожно загорается искра надежды. — Трость? — переспросил Иосиф. Слово далось легче, почти без паузы. — Да. Дадим тебе красивую трость, с серебряным набалдашником. Будешь как английский лорд. Иосиф фыркнул — не то смех, не то сдавленное что-то, слишком большое, чтобы выразить словами, которых у него пока не было. Константин сжал его правую руку в своих ладонях. — Будешь ходить. Говорить. Спорить со мной. Перебивать меня. И ядовито комментировать деятельность своих преемников. Не на заседаниях, которых у тебя больше не будет, потому что ты официально ушёл на пенсию по состоянию здоровья. А дома, на Валдае. Устроившись на диване в гостиной, по телефону. — Он говорил быстро, горячо, почти сердито. — Будешь читать книжки, нянчить внуков и доставать меня своими капризами, потому что суп недосолен, а каша на воде. Понял? Иосиф смотрел на него. В уголках его глаз, в морщинках у переносицы, дрожало что-то мокрое. — Понял, — сказал он. — Вот и хорошо. — Константин отпустил его руку, встал, закрыл окна, запер дверь. — А теперь — подвинься. Пока Константин ходил в уборную, Иосиф неуклюже заерзал, пытаясь самостоятельно сместиться в сторону на кровати. Через минуту возни у него это получилось. Когда Костя вернулся, вытирая лицо полотенцем, Иосиф с большой паузой между словами спросил: — А эта… трубка? — он указал себе между ног. — Уберут? — Ты когда в туалет хочешь, чувствуешь это? — спросил Константин, устраиваясь с ним под одеялом. — Да. — Значит, завтра и уберут… Не успел он договорить, как Иосиф сунул руку под одеяло и со сдавленным стоном освободил себя от ненавистного катетера. — Эй!.. — Дай, — приказным тоном Иосиф указал на судно, которое лежало в стороне на стульчаке. И указал на тумбочку слева от себя: — Сюда. — Ишь, раскомандовался, — проворчал Костя, но вылез из-под одеяла и, улыбаясь краем рта, указания выполнил. — Теперь доволен? — Да. Лицо у него и правда стало другим, каким и бывало раньше, когда они оставались наедине. Иосиф слабо шевельнул правой рукой, пытаясь, очевидно, похлопать рядом с собой. — Иди… сюда. Костя прищурился на него, упер руки в бока и покачал головой. — Завтра придет Ося… И ты будешь читать самую глупую детскую книжку из всех. — Ой, — раздалось в ответ тоном «ой, боюсь-боюсь». Костя снова лег рядом, на этот раз не просто устроившись под боком, а ещё и просунув своё колено между его ног, благо никакая трубка больше не мешала. Иосиф замер на секунду — то ли от неожиданности, то ли прислушиваясь к ощущениям. Потом его левая рука, всё ещё с иглой от капельницы на сгибе локтя, нашла ладонь Константина и сжала её. Они лежали так какое-то время молча, слушая дыхание и сердцебиение друг друга. — О чём думаешь? — спросил Костя, не открывая глаз. Он почувствовал, как рука Иосифа отпустила его и двинулась вверх, стала мусолить пуговицу пижамной рубашки. — Оська… — начал Иосиф и замолк, провалившись в ту самую яму, где слова исчезают, не долетев до языка. Костя ждал. Не перебивал, не подсказывал. Просто лежал и слушал его дыхание. — Оська… смеяться будет, — наконец выдавил Иосиф. — Надо мной. Голос его, даже ломающийся на середине фразы, звучал не обиженно. Скорее растерянно. Человек, перед которым трепетали министры и маршалы, вдруг обнаружил, что главный экзаменатор ему — семилетний мальчишка с карандашом в руке. — Не говори ерунды, — улыбнулся Костя, целуя его в щеку. — Никто не будет смеяться, особенно Ося. Он добрый мальчик. Он любит тебя. Поэтому ты всё сможешь. Под одеялом правая рука Иосифа, почти парализованная, которой он сегодня едва мог пошевелить, вдруг дёрнулась. Слабо, но ощутимо. И её пальцы нащупали край майки Константина, вцепились в ткань, замерли. Костя перестал дышать. — Ты… — начал он. — Сам, — перебил Иосиф. Голос его был хриплым, но в нём звенело торжество. — Я сам. И оба замолчали, вслушиваясь в это маленькое, простое движение. Мизинец, безымянный, средний — пальцы правой руки, ещё слабые, ещё не слушающиеся до конца, но уже живые, уже тянущиеся к нему. — Ну, — сказал Костя, когда к горлу подкатил комок, — считай, первый шаг сделал. Осталось научиться ходить. Иосиф не ответил. Его дыхание становилось ровнее, глубже — сон подкрадывался, тяжёлый, целебный, без сновидений. Но правая рука, вцепившаяся в край майки, не разжималась. Костя лежал неподвижно, боясь спугнуть этот хрупкий, завоёванный с таким трудом покой. Он смотрел в тёмное окно, слушал стук капельницы, чувствовал под пальцами чужое, горячее тело. Завтра Молотов начнёт процедуру передачи власти. Завтра Ося принесет детские книжки и с серьёзным лицом семилетнего учителя примется исправлять дедушкино произношение. Завтра в Москве начнут тихо, по-партийному, перекраивать карту влияния. Где-то в доме часы пробили полночь. Началось 4 марта. До роковой даты, назначенной Мессингом, оставались сутки. Костя заставил себя не думать об этом. Он закрыл глаза и провалился в сон. Ему снилось, что они на Валдае, лето, и Иосиф сидит в кресле на веранде, читает газету и ворчит, что в передовице переврали его слова. Правая рука его лежит на подлокотнике, и пальцы выбивают по полированному дереву бойкую дробь. Сон был очень отчётливым.