Избавление

Пятое марта 1953 года началось так же, как и три предыдущих дня — с тихого стука в дверь и голоса Валентины Истоминой: — Константин Константинович. Процедуры. Костя открыл глаза. Первая мысль была не о дате. Первая мысль была о том, что Иосиф дышит ровно, глубоко, и его правая рука, всё ещё сжимает край его майки — слабо, но не разжимаясь даже во сне. Он осторожно высвободился, натянул брюки, отпер дверь. Валентина вошла с помощницами, и через минуту спальня превратилась в хорошо отлаженный механизм утренних процедур: смена капельницы, гигиеническое обтирание, замена белья. Иосиф проснулся, когда его начали переворачивать на бок, и первое, что он сделал, — нашёл глазами Константина. — Здесь, — тихо сказал Костя. — Никуда не ушёл. Иосиф кивнул и закрыл глаза, позволяя женщинам делать своё дело. *** Утренний врачебный обход собрал в спальне целый консилиум. Филимонов и Гурьев — неврологи, Виноградов — кардиолог, Сидоренко — терапевт и общий координатор. Они толпились у кровати, изучая отчеты сиделок, показатели, историю болезни, и переговаривались между собой короткими фразами. Константин сидел рядом, в кресле, внимая каждому слову. — Динамика по правой кисти положительная, — докладывал Гурьев, осторожно разгибая пальцы Иосифа и наблюдая за реакцией. — Вчера едва сгибал, сегодня уже держит эспандер без посторонней помощи. Слабо, но держит. И главное — пытается сжимать осознанно, а не рефлекторно. Филимонов кивнул, делая пометки в карте. — Речь? — спросил он, обращаясь уже к пациенту. — Иосиф Виссарионович, попробуйте сказать, как вы себя чувствуете сегодня. Иосиф открыл рот. Пауза была долгой, но не мучительной — он собирался с мыслями, подбирал слова. — Лучше, — выговорил он наконец. — Гораздо… лучше. — Фразу можете построить? — Гурьев подался вперёд. — Сегодня… я чувствую себя… гораздо лучше, — медленно, раздельно, но почти без запинок произнёс Иосиф. И добавил, глядя на Константина: — Спасибо. Врачи переглянулись. В этом «спасибо», адресованном не им, а маршалу в кресле, было столько всего, что комментарии были излишни. — Отлично, — резюмировал Филимонов. — Прогресс очевиден. С учётом положительной динамики я предлагаю расширить программу реабилитации. Сегодня можно пробовать самостоятельно садиться. Иосиф оживился. Его глаза, до этого лениво прикрытые, распахнулись. — Садиться? — Да. С поддержкой, разумеется, — предупредил Гурьев. — Сначала просто приподнять корпус, опираясь на левую руку. Потом, если получится, спустить ноги с кровати. Поставить ступни на пол, посидеть так несколько минут. Чтобы мышцы вспомнили ощущение вертикального положения. — Вставать пока нельзя, — строго добавил Филимонов. — Только сидеть. И обязательно под контролем. Или Валентина Васильевна, или Константин Константинович. Чтобы вы не упали. Иосиф перевёл взгляд на Константина. В этом взгляде читалось: «Ты будешь меня контролировать?» Костя усмехнулся уголком рта. «Буду», — ответил он кивком на незаданный вопрос. Виноградов, всё это время молча изучавший кардиограмму, поднял голову: — С сердцем у нас тоже порядок. Тоны чистые, ритм стабильный, давление утром сто тридцать на восемьдесят — для вас практически идеал. Я предлагаю сегодня сделать контрольную ангиографию. Посмотрим, что с тромбом. — Согласен, — кивнул Сидоренко. — Если динамика сохранится, через неделю можно будет переводить на пероральные препараты и убирать капельницу совсем. Он повернулся к Константину и незаметно для остальных подмигнул. И в этом подмигивании читалось: «Всё правильно делаете, товарищ маршал. Продолжайте в том же духе». Костя отвернулся к окну, пряча улыбку. *** Ангиографию назначили на одиннадцать утра. Затаскивать рентген не пришлось, он так и стоял на террасе. Пришли крепкие ребята из охраны и под чёткие команды Власика перенесли хозяина на широкий стол, застеленный матрасами. Там снова накрыли Иосифа свинцовыми фартуками, снова ввели контраст в вену. Но на этот раз всё прошло быстрее и легче — и пациент был спокойнее, и врачи работали увереннее. Результаты превзошли все ожидания. — Тромб уменьшился почти вдвое, — объявил Филимонов, показывая снимки коллегам. — Видите? Вот здесь, где была почти полная закупорка, сейчас просвет восстановился процентов на шестьдесят. Гепарин работает отлично. — Кровоснабжение пострадавшего участка компенсируется коллатералями, — добавил Гурьев, указывая в тонкие извилистые линии на снимке. — Эти сосуды раньше были практически не видны, а сейчас — посмотрите, как разветвились!.. Удивительно. Иосиф Виссарионович, вы как будто знаете секрет, как кровь разогнать, а? — молодой врач шутливо обратился к Сталину. — Нам расскажете? Иосиф лежал на столе, укрытый одеялом. Он бросил быстрый взгляд на Константина, который в этот самый момент скрывал покрасневшие уши, выглянув в коридор и делая вид, что окликает Власика. «Нет, не расскажем», говорила Костина спина. — Ещё неделя-другая, и тромб рассосётся полностью, — резюмировал Виноградов. — Риск повторного инсульта минимален. Можно отменять магнезию и дегидратационную терапию. Иосиф выслушал этот медицинский оптимизм с выражением человека, которого только что помиловали. — Значит… — начал он и запнулся. — Значит, жить будете, — закончил за него Сидоренко, похлопывая по руке. — И ещё всех нас переживёте. Меня-то точно. В палату его перенесли уже к обеду, уставшего после процедуры, но довольного. Валентина тут же подала обед — куриный бульон, протёртое овощное пюре, компот. Иосиф ел сам, левой рукой, сосредоточенно и аккуратно, не проронив ни капли. Правая рука лежала на одеяле, сжимая эспандер. *** После обеда приехала Светлана и привезла Оську — прямо из школы, с портфелем в руках и с таким серьёзным выражением лица, будто он нёс важную государственную миссию. — Деда, я пришёл! — объявил он с порога, скидывая портфель в руки матери и взбираясь на кровать с видом полноправного хозяина положения. — Ты сегодня читать будешь? Иосиф вздохнул. Но в этом вздохе не было раздражения — только усталое смирение перед неизбежным. — Буду, — сказал он. Ося достал из тумбочки заранее подготовленную книжку — «Теремок», с крупными буквами и яркими картинками, — и ткнул пальцем в первую страницу. — Читай. Сначала название. Иосиф послушно уставился в книгу. — Те-ре-мок, — прочёл он по слогам. Получилось неожиданно хорошо — всего одна короткая пауза между слогами. — Молодец, — похвалил Ося. — А теперь дальше. «Сто-ит в по-ле те-ре-мок». Иосиф читал. Медленно, с запинками, проглатывая окончания и возвращаясь к трудным словам по два-три раза. Ося терпеливо поправлял, помогал. Иногда он отвлекался, чтобы глянуть в свои тетрадки с домашним заданием, но тут же возвращался к деду и продолжал учить. Светлана сидела в кресле у окна, делая вид, что читает книгу, но на самом деле украдкой наблюдала за этой сценой. Глаза её блестели. Константин стоял у двери, прислонившись к косяку. Он смотрел, как Иосиф — великий и ужасный Сталин, человек, перед которым трепетал мир, — старательно выводит губами слова детской сказки под руководством семилетнего внука, и чувствовал, как внутри разливается безграничная нежность. — Костя, — голос Власика вернул его в реальность. Константин обернулся. Коля стоял в коридоре, с интересом заглядывая в комнату. — Как у вас? Нормально всё? — задал он свой дежурный вопрос. — Всё хорошо. Вот, «Теремок» читаем. А у тебя? — Да, тоже всё ничего. Тебя к телефону. Вроде бы дочь. Константин на пару секунд завис. Кажется, время на Ближней даче совершенно остановилось. Иначе, как ещё объяснить, что он напрочь забыл о той, другой жизни, которая существовала за пределами Кунцево? В трубке телефона, который стоял в холле, действительно послышался голос Ариадны: — Пап, привет. Как ты? Светлана мне всё рассказала… Костя ответил не сразу. Последний месяц его бывшая жена и дочь находились в полной уверенности, что отношениям с вождём пришел конец. Эту легенду Константин был вынужден играть не только для Берии, но и вообще для всех. И играть достаточно правдоподобно, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что всё это для отвода глаз… И он был, пожалуй, хорош. — Всё?.. — выдохнул он в трубку. — Прости меня, рыбка. Твой отец так много врал вам с мамой эти недели. — Вы… Победили? — послышался неуверенный голос, в котором чувствовалось отчаянное желание услышать «Да. Вся эта ложь, все эти мучения были не зря.» — Да, рыбка. Мы победили. Всё позади. Никто больше не причинит вам вреда — ни тебе, ни твоей семье, ни маме. В трубке послышался глубокий вздох облегчения. — Слава богу, пап. Даже не верится… Константин согласно кивнул. Да. Он и сам ещё не до конца осознал их победу — просто некогда было остановиться и подумать. — А… как… — Ада замялась, подбирая слова. — Товарищ Сталин как себя чувствует? — Ну, в целом… — начал Константин, но Ариадна быстро перебила его. — Мама мне рассказала, что вы… Ну… В каком-то смысле… — и, наверное, дико краснея, выпалила: — Живёте вместе. Константин застыл на полуслове, сраженный как громом среди ясного неба. Когда-то он не допускал даже мысли, что об их связи будет знать хоть одна живая душа. Но сначала узнал Власик, потому что им с Иосифом нужен был сообщник, который будет молча покрывать их. Потом по их глупости узнал Ося, а от него — Светлана. С год назад узнал Василий, потому что Иосиф в какой-то момент решил, что ему плевать на мнение сына. То, что Юлия, как ему казалось, не знала наверняка, но догадывалась, тоже было довольно очевидно. Слишком точные, правильные вопросы она порой задавала. Но Ариадна… Константин надеялся, что она не узнает никогда. Что ему не придется краснеть перед собственной дочерью, ведь для неё он был непогрешимым, самым правильным, самым лучшим… Она даже первенца назвала в его честь. А теперь… что? Вся грязная правда была перед ней, как на ладони. Да, её отец совсем не такой идеальный, как можно было подумать. Он вот уже с десяток лет в отношениях с мужчиной. И отношения эти в какой-то момент стали настолько серьезны и важны для него, что он вынужден был пойти на развод с женой, которой клялся в вечной верности. Константин перевел дух, собираясь с мыслями. Он не знал, что сказать Ариадне. Врать он уже устал и не мог продолжать делать это дальше. Да и в её словах не было вопроса. Она просто констатировала факт. — Передавай привет, — после оглушительно долгой паузы послышалось в трубке. — От меня. И… пусть поправляется. — Передам, — глухо отозвался Константин, одним этим словом подтверждая: всё правда. — Спасибо и… прости меня, рыбка. Он стоял, прижимая трубку к уху, и слушал, как в ней потрескивают далекие московские помехи. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он готовился к чему угодно — к вопросам, к упрекам, к долгим и мучительным объяснениям, к тому, что придется оправдываться перед дочерью за годы лжи. Но Ариадна молчала. Пауза затягивалась, становясь невыносимой. — Пап, — сказала она наконец. Голос ее чуть дрогнул, но выдержал. — Я знаю тебя двадцать семь лет. Ты самый честный человек из всех, кого я встречала. Даже когда врал — врал, чтобы спасти. Ты никогда не делал больно просто так. Никому. А если делал — то потому, что выбора не было. — Ада… — Дай сказать. — Она перебила его мягко, но твердо. — Я не знаю, что ты чувствуешь к нему. Но я знаю одно: если ты столько лет был с ним — значит, он этого стоил. — Послышался короткий вздох. — Прощение… Если тебе оно нужно, пап, то я, конечно, прощаю. Хотя объективно — особо не за что. Потому что ты заботился о нас с мамой, даже когда мог уже и не делать этого. Так что… Сил тебе. А ему здоровья. Давай, пока. Константин стоял с трубкой в руке, слушая гудки отбоя, и чувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Ариадна. Его маленькая рыбка. Узнала. Приняла. Простила. Но маленькое гадкое тёмное чувство — чувство стыда — ещё не покинуло его окончательно. Он медленно положил трубку на рычаг и выдохнул. Воздух вышел со свистом, будто из проколотой шины. В глазах защипало. — Константин Константинович, с вами всё в порядке? — дежурный офицер связи, сидевший в углу холла за своим столиком, смотрел на него с тревогой. — Да, — Костя провёл рукой по лицу. — Всё хорошо. Спасибо. Он вышел в коридор и почти сразу столкнулся со Светланой. Она выскользнула из спальни отца, осторожно прикрыв за собой дверь, и теперь поправляла волосы, явно собираясь уходить. — Костя! А я тебя ищу. Мы с Осей закончили, папа устал немного, задремал. Я сейчас детей заберу, погуляю с ними немного, пока погода позволяет. — Хорошая идея, — кивнул Костя. И вдруг, сам не ожидая от себя, остановил её, тронув за локоть. — Света, постой. Спросить хочу. Светлана замерла, вопросительно подняла бровь. — Скажи, — Костя помялся, подбирая слова, но потом решил рубить с плеча, как всегда на фронте. — Ты счастлива? Светлана удивлённо моргнула. — В смысле? — В прямом. Ты сейчас, в этой жизни, с этим мужем, с детьми, — Костя говорил тихо, но настойчиво. — Ты счастлива? А если бы я не вмешался тогда, не повлиял на твоё решение пойти за Юрия, ты была бы счастливее? Он вспомнил тот разговор — давний, ещё до всей этой кутерьмы с Берией, до инсульта, до всего. Светлана тогда противилась браку со Ждановым. А он, Константин, подтолкнул её. Указал ей путь, как можно использовать эту ситуацию с пользой для себя. Потому что так было удобно? Потому что так хотел Иосиф? Или потому что действительно видел в этом благо для неё? Светлана смотрела на него долго, внимательно. Потом улыбнулась — той самой своей улыбкой, умной и чуть насмешливой. — История не терпит сослагательного наклонения, Костя, — сказала она. — Что было бы, если — этого никто не узнает. Я могу судить только о том, что есть. — И что же есть? — А есть то, что я устроена в жизни. Вполне. Муж мой, Юрий Андреевич, — она чуть скривила губы, но не зло, скорее иронично, — открывает передо мной двери в высшее общество. Связи, приёмы, знакомства. Я вращаюсь в кругах, к которым привыкла с детства… А я ему открываю глаза на реальность, — усмехнулась Светлана. — Чтобы не слишком занудствовал со своей академической наукой и помнил, что мир — вот он, вокруг, живой и кипучий, а не философские теории на бумаге. Мы друг друга уравновешиваем. Это, знаешь ли, тоже счастье — когда есть с кем говорить на равных. Костя кивнул, переваривая. В этот момент из гостиной вышел Василий. Увидел их, замедлил шаг, подошёл. — Чего это вы тут шепчетесь? — спросил он настороженно. — Костя интервью берёт, — Светлана повела плечом. — Про счастье пытает. Василий уставился на Константина с недоумением. — Счастье? — А ты, Вась, — Костя повернулся к нему, пользуясь моментом. — Ты счастлив? Если бы я не помог тебе тогда, если бы ты остался в авиации, генералом, — что было бы? Василий не задумался ни на секунду. — Спился бы, — сказал он коротко и твёрдо. И добавил чуть мягче: — Я, Костя, каждый день просыпаюсь и думаю: вот оно. Работа есть, интересная, живая. Которая по душе. Галина рядом, дети. Я человеком себя чувствую. А не… не знаю кем. — Он помолчал. — Конечно, я счастлив. А с чего такие вопросы? Костя смотрел на них — на Светлану, на Василия — и чувствовал, как внутри отпускает ещё одна пружина, сжатая годами. — Пытаюсь найти себя в этой реальности, — сказал он тихо. — Доказать себе, что не сломал её. А исправил. Светлана внимательно всмотрелась в его лицо. — Что-то случилось, Костя? Он помолчал. Потом решился. Если уж говорить правду, то до конца. — Ариадна узнала, — выдохнул он. — Про нас с вашим отцом. Тишина повисла в коридоре густая, как кисель. Василий замер с открытым ртом. Светлана медленно подняла бровь. — И?.. — спросила она осторожно. — И ничего, — Костя развёл руками. — Она… простила. Сказала, передать привет. И чтобы поправлялся. Василий выдохнул. — Ну ни хрена себе… — протянул он. И вдруг усмехнулся: — А я думал, ты сейчас скажешь, что она тебя прокляла и отреклась. — Дело даже не в том, что она сказала, — с горечью сказал Костя. — А в самом факте её знания. В том, что она узнала про своего отца правду, которую я добровольно не открыл бы никому в жизни. Но если цена этого позора — две исправленные жизни, то я готов принять такую цену… — Три, — перебил Василий жёстко. — Не две. А три. Костя поднял на него глаза. — Ты, — Василий ткнул пальцем ему в грудь, — папу спас. Если бы не ты, мы бы сейчас тут не разговаривали. Мы бы готовились к похоронам. Я, может, и не сразу понял, а теперь вижу. Он без тебя — не жилец. И не только сейчас, а вообще. Ты его держишь. Ты нас всех держишь. — Вась… — начал Костя. — Нет, ты послушай, — Василий выпрямился, встал в позу, очень напоминающую отцовскую. — Я тебя, может, и не сразу принял. И ревновал, и злился, и не понимал. А теперь — спасибо тебе хочу сказать. За всё. За отца. За меня. За Светку. За то, что мы вообще есть. Светлана молча кивнула, подтверждая. Костя стоял, оглушённый. Он не ожидал. Ни от кого из них не ожидал. — Ну, — сказал он наконец, прокашлявшись, — спасибо вам. За это. — Ладно, — Светлана тряхнула головой, прогоняя пафос. — Хватит лирики. Я пойду детей собирать, а то Катька без меня няньку замучает. — Она шагнула к Косте, поцеловала его в щёку. — Ты хороший, Костя. И мы тебя любим. Запомни это. И ушла, оставив после себя лёгкий запах духов. Василий потоптался на месте, хлопнул Константина по плечу — крепко, по-мужски, — и пошёл в другую сторону, насвистывая что-то весёлое. Костя остался один в коридоре. Он прислонился к стене, закрыл глаза и впервые за эту бесконечную неделю позволил себе улыбнуться. По-настоящему. Широко. Ариадна узнала. И простила. Светлана счастлива. Василий счастлив. Иосиф жив. Он открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл обратно — в спальню, к нему. К своему упрямому, невыносимому, любимому старику, который сейчас, наверное, уже проснулся и сердится, что его оставили одного. *** К вечеру на дачу приехали Молотов и Маленков. Официальный визит, с папками, с докладами, с теми бумагами, которые требовали если не подписи, то хотя бы молчаливого одобрения. Иосиф принял их, сидя в кровати, с книгой «Теремок», небрежно оставленной на тумбочке. Оба члена Президиума сделали вид, что не заметили этого компрометирующего обстоятельства. — Иосиф Виссарионович, — начал Маленков, разворачивая папку, — мы подготовили проект постановления о распределении обязанностей. Хотим зачитать для вашего ознакомления. — Читайте, — разрешил Иосиф. Маленков читал ровно, аккуратно, с выражением человека, который боится пропустить запятую. Иосиф слушал, полуприкрыв глаза. Его правая рука, лежавшая поверх одеяла, медленно, методично сжимала эспандер. — …в связи с временной нетрудоспособностью товарища Сталина, — бубнил Маленков, — руководство текущей деятельностью Президиума Совета Министров СССР возлагается на товарища Маленкова Г.М. Контроль за выполнением решений партии и правительства в области обороны — на товарища Булганина Н.А. Атомный проект и сельское хозяйство — товарищ Хрущёв Н.С. Международный отдел и общая координация — товарищ Молотов В.М… Иосиф слушал, и где-то в глубине его усталых глаз мелькало что-то — то ли ирония, то ли удовлетворение. Всё шло по плану. Тому самому, который они с Константином набросали ещё на Валдае. Маленков — во главе стола. Хрущёв — на хозяйстве, подальше от реальной власти. И ни одного намёка на Берию, чьё имя теперь даже не произносили вслух в этих стенах. — …проект заявления для «Правды» прилагается, — закончил Маленков. — Теперь вы официально в отставке, товарищ Сталин. Просим вашего согласия на публикацию… Иосиф открыл глаза. Посмотрел на Молотова. Потом на Константина, стоявшего у окна. — Даю, — сказал он, — согласие. Маленков облегчённо выдохнул, захлопнул папку. — Спасибо, Иосиф Виссарионович. Мы… очень надеемся на ваше скорейшее выздоровление. Партия и народ не забудут вас. Иосиф усмехнулся — своей новой перекошенной усмешкой. — Не… сомневаюсь, — сказал он. Молотов, уже у дверей, обернулся, бросил короткий взгляд на Константина. В этом взгляде читалось всё: уважение, признание и, кажется, лёгкая зависть. «Ты стал ему ближе, чем кто-либо из нас». Константин чуть заметно кивнул в ответ. *** Весь день Константин ловил себя на том, что украдкой поглядывает на часы. Стрелки ползли мучительно медленно — словно специально дразнили, растягивая этот проклятый день до бесконечности. Утро. Процедуры. Врачи. Ося с «Теремком». Обед. Снова процедуры. Визит Маленкова и Молотова. Ужин. Час за часом. Минута за минутой. Иосиф, кажется, не замечал этой внутренней дрожи. Или делал вид, что не замечает. Он сосредоточенно тренировал правую руку, читал вслух под диктовку внука, даже попытался сам, без посторонней помощи, дотянуться до стакана с водой — и чуть не опрокинул его на одеяло. Валентина всплеснула руками, Константин поймал стакан в воздухе, а Иосиф посмотрел на них обоих с выражением человека, которого оскорбили в лучших чувствах. — Я… сам, — процедил он сквозь зубы. — Ты молодец, — примирительно сказал Костя, возвращая стакан на место. — В следующий раз получится. — В этот… получилось бы, — буркнул Иосиф, — если бы… не мешали. Валентина фыркнула и вышла, качая головой. Но день тянулся. И чем ближе к вечеру, тем сильнее Константина сжимало нехорошее предчувствие. Он знал, что это глупо. Знал, что Мессинг — шарлатан, каких много. Знал, что медицина даёт хорошие прогнозы, что Иосиф жив, дышит, разговаривает, даже ругается. Но внутри, где-то под рёбрами, сидел холодный, липкий страх. А вдруг? Вдруг пророчество сбудется в самую последнюю минуту? Вдруг сердце остановится во сне? Вдруг тромб, который они так старательно растворяли, всё-таки найдёт путь к сердцу или лёгкому? К восьми вечера, когда Валентина пришла на вечерние процедуры, Константин понял, что больше не может сидеть в спальне. Воздух там стал спёртым, давящим. Ему нужно было выйти. Подышать. Перевести дух. Константин вышел в коридор, прикрыл дверь. Он прошёл мимо комнаты врачей — оттуда доносились приглушённые голоса, Филимонов и Гурьев обсуждали завтрашний план реабилитации. Свернул к чёрному ходу, ведущему во внутренний дворик к сторожке, где охрана иногда курила в перерывах между сменами. Ноздри учуяли запах табака, острый и манящий, и в голову тут же закралась крамольная мысль: стрельнуть папиросу, покурить, снять напряжение. Возможно, ему повезёт, и внутри обнаружится Коля, а у Власика и стрелять было не зазорно. Коля бы молча понял и с вопросами лезть не стал. Но сделав ещё несколько шагов к сторожке, он услышал тихие голоса. В одном, хрипловатом, низком, действительно угадывался Власик. А вот другой высокий, иногда срывающийся на фальцет, принадлежал Паше. Константин резко замер, оскальзываясь на мокрой мартовской дорожке, покрытой снегом, льдом и кое-где песком, и, понимая, что сейчас случайно подслушает чужой личный разговор — а отдельные слова он уже различал, — громко прокашлялся. На пару секунд воцарилась тишина. После дверь приоткрылась и на улицу с нарочито суровым выражением лица вышел Власик. Увидев Костю, закатил глаза, выдохнул и велел Паше проваливать поскорее. Молодой лейтенант ужом просочился между ними, бросив на Константина смущенный, но не раскаиваюшийся взгляд. Лицо у него было довольное, как у кота, объевшегося сметаны. Константин покачал головой, провожая его вызывающий побег взглядом, и посмотрел на Колю: — В сторожке? Серьезно? Не удобно же. Власик наверное покраснел, но в темноте этого не было видно. — Зато дверь запирается. — Имей в виду, ваш шепот из-за угла было слышно, — Костя указал за спину. — Берите, что ли, выходной в один день… Или терпите, пока на Валдай не вернемся. Там хоть посторонних глаз и ушей меньше. Они помолчали. Коля медленно и тщательно раскуривал очередную папиросу, стараясь скрыть за этим неловкость. — Ну, в общем, вижу, вы помирились, и ты решил не бросать, — резюмировал Константин, не дождавшись ответа. — Да, брошу я, — пробурчал Коля. — Не могу так сразу… А ты чего тут бродишь, подслушиваешь? — Случайно вышло, — честно сказал Костя. — Слушай, дай покурить. — У-у-у, — только и протянул Власик, передавая пачку. Раскурившись, по молчаливому согласию ушли вглубь сада, подальше от посторонних глаз и ушей. Коля, понимая, что подставились они с Пашей знатно, совершенно по-идиотски, и что такое поведение прощается кому угодно, но не человеку, ответственному за охрану первого лица государства, сам вывел себе приговор: — Дурак я, Костя. Ой, какой я дурак. Совсем у меня крыша поехала с этим мальчишкой. Надо прекращать это всё. Костя выдохнул дым, покосился на него. — Ты не дурак. Ты просто влюбился. — А это одно и то же, — горько сказал Коля. — Кто бы мог подумать… Что я, дожив до седых яиц, потеряю голову от двадцатисемилетнего парня. Господи, у нас тридцать лет разницы… Это даже звучит ужасно. — Что уже случилось, то случилось. Назад не вернешь. Теперь только вперёд, собрав, как ты выразился, свои седые яйца в кулак. В подсобках только не любитесь, а то скандал будет. Власик выслушал его с каменным выражением лица. Докурил, втоптал окурок в грязный снег. — Умный ты, Костя, — сказал он тоном, слабо похожим на комплимент, и остановился, засовывая руки в карманы. — А куришь тут со мной какого-то чёрта. Невысказанный вопрос повис между ними в воздухе. Константин кивнул, признавая его резонность. — А ты помнишь, какое сегодня число? — Четвёртое? — наугад спросил Коля. — Или пятое?.. Я уже счёт времени потерял… — и тут его осенило. Он хлопнул себе по лбу: — О, бляха муха! Пятое марта. — Да, пятое марта, — подтвердил Костя, затаптывая окурок. Власик посмотрел на часы. — Половина девятого. Ещё три с половиной часа… Они с глубоким тяжёлым пониманием уставились друг на друга. — Прогнозы ведь хорошие, — начал Коля. — Тромба уже почти нет. Капельницы ему отменяют. Рука шевелится, язык тоже. Всё хорошо будет. Насвистел этот Мессминг, шарлатан хренов. — Я знаю. Понимаю всё, — подавленно сказал Костя. — Но перестать думать — не могу. — Значит нужно занять себя чем-то таким, чтобы не думать, — Власик полез в пачку за ещё одной папиросой, но на полпути передумал. — Паша две дорожки не дочистил. Дать тебе лопату? — Спасибо. Придумаю что-нибудь поинтереснее… — В доме, полном народа? Серьезно? — с сарказмом вернул ему вопрос Коля, вполне однозначно поняв это «поинтереснее». — Не понимаю, о чем ты, — Константин сделал невозмутимое лицо. — Мы будем «Теремок» читать. — Ага. Приятного чтения. *** Константин вернулся в дом, стряхивая с плеч мелкую морось. В коридоре было тихо — только где-то на втором этаже Валентина вполголоса переговаривалась с помощницами, да из комнаты врачей доносилось приглушённое гудение голосов. Обычный вечер. Обычная жизнь. Но часы в гостиной пробили половину девятого, и у Кости внутри что-то сжалось. Три с половиной часа. Он бесшумно открыл дверь спальни. Иосиф не спал. Он сидел, опираясь на подушки, и смотрел в окно. Правая его рука лежала поверх одеяла, пальцы медленно, методично сжимали эспандер. Услышав шаги, он повернул голову. — Куда… ходил? — Гулял, — коротко бросил Костя. Потоптался на месте, запер дверь. Понял, что Иосиф в любом случае унюхает запах табака, и признался: — С Колей курил. Иосиф посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В полумраке ночника его глаза блестели — влажные, усталые, но совершенно ясные. — Боишься, — сказал он. Не спросил — утвердил. Костя не стал отпираться. — Боюсь, — признался он. — Глупо, да? Иосиф неопределённо повёл плечом. «И да, и нет». Костя подошёл ближе, встал с левой стороны кровати. — Ну что, — сказал он, отгоняя нехорошие мысли. — Попробуем еще разок сесть? Иосиф кивнул. В глазах его, поверх усталости, загорелся азарт. Костя присел на край кровати, подхватил его под мышки, приподнял. Иосиф зашипел сквозь зубы, опираясь на здоровую левую руку, и медленно, очень медленно, привёл корпус в вертикальное положение. Голова его качнулась, повело в сторону — вестибулярный аппарат отвык от такого положения за пять дней. — Кружится? — спросил Костя, поддерживая его за плечи. — Немного, — выдохнул Иосиф. — Ничего… пройдёт. Он посидел так минуту, привыкая. Потом, с помощью Константина, осторожно свесил ноги с кровати. Ступни коснулись пола — холодного, гладкого паркета. Иосиф замер, ощущая эту непривычную, забытую твёрдость под босыми пятками. — Стою, — сказал он тихо, с удивлением. — Сидишь, — поправил Костя. — Но ногами пол чувствуешь. Завтра тебе привезут ходунки и сможешь по чуть-чуть стоять, опираясь на них. Иосиф кивнул. Он сидел, опираясь левой рукой о плечо Константина, и смотрел прямо перед собой. Взгляд его был устремлён в окно, за которым медленно сгущались мартовские сумерки. — Пять минут, — сказал Костя, глядя на часы на стене. — Потом ложись обратно. Подолгу пока нельзя. — Знаю, — отозвался Иосиф. Они сидели молча. Пять минут тянулись бесконечно долго — и одновременно пролетели как одно мгновение. — Всё, — Костя осторожно подхватил его, помогая лечь обратно. — Отдыхай. Завтра ещё попробуем. Иосиф откинулся на подушки, тяжело дыша. Пот на лбу выступил крупными каплями — от усилия, от напряжения, от радости. Костя дал ему попить. Потом сходил в туалет, умылся. Воздух в комнате всё ещё казался тяжелым, душным, и он слегка приоткрыл дальнее от кровати окно. — Замерзнешь — скажи, — велел он. Костя лёг к Иосифу под левый бок, положил голову на плечо. Иосиф обнял его одной рукой, притянул к себе. — Мессинг… — сказал вдруг Иосиф, — не ошибся. Константин вздрогнул, его сердце пропустило удар. — Что значит — не ошибся? — Может, он… не про то… говорил, — медленно, с паузами, выговорил Иосиф. — Может, он про… другое. — Про что? Иосиф замолчал надолго. Его пальцы гладили плечо Константина, машинально, успокаивающе. А потом сказал наконец, хорошо, почти без запинок. Наверное, снова «написал» себе мысленную шпаргалку и прочёл с неё. — Про то, что Сталина пятого марта… не станет. Того Сталина, которого все… боялись. Который один тащил… Это всё. Костя поднял голову, посмотрел Иосифу в глаза. В полумраке ночника они блестели — влажные, ясные, спокойные. — Ты о чём? — спросил Костя, хотя уже знал ответ. Снова последовала долгая пауза. — О том, что сегодня я… — Иосиф сжал его плечо сильнее. — Я больше не тот… кто был… раньше. И никогда не буду. Маленков сказал… Ты слышал. Теперь всё… Официально. — Это плохо? — Нет, — Иосиф покачал головой. — Это… хорошо. Сталин… умер. Джу… Джу-га-шви-ли… остался. Костя молчал, переваривая. В этой фразе, сбивчивой, ломаной, с огромными паузами, уместилась целая жизнь. И смерть. И воскресение. — Значит, — тихо сказал он, — Мессинг всё-таки не ошибся. — Не ошибся, — подтвердил Иосиф. И улыбнулся — криво, перекошенно, но совершенно искренне. — Просто… не так поняли. Костя фыркнул. Потом засмеялся — тихо, в плечо Иосифа, чтобы не разбудить тишину. Иосиф гладил его по голове, и в этом жесте было столько нежности, сколько не вместила бы вся их предыдущая жизнь. — Я люблю тебя, — сказал Костя, поднимая голову. — Слышишь? Я люблю тебя. Не Сталина. Тебя. — Слышу, — ответил Иосиф. — Я тоже… тебя люблю. Они поцеловались. Медленно, осторожно, смакуя каждое прикосновение губ. Правая рука Иосифа, всё ещё слабая, поднялась и легла на щёку Константина — неуклюже, но твёрдо. — Смотри, — выдохнул он в перерыве между поцелуями. — Рука… помнит. — Помнит, — согласился Костя. — И я помню. *** Ночь опустилась на Ближнюю дачу тихая, спокойная, без тревог. Врачи разошлись по комнатам, прислуга закончила обход, охрана сменила посты. В спальне на первом этаже горел только ночник, отбрасывая мягкий золотистый свет на кровать, на штативы с капельницами, на два тела, сплетённые в объятии. Иосиф спал, уткнувшись лицом в плечо Константина. Его правая рука лежала на груди маршала, пальцы слабо, но отчётливо сжимали край майки. Дыхание было ровным, глубоким, без хрипов и перебоев. Константин не спал. Он смотрел в потолок и слушал, как за окном идёт мартовский дождь. Тихий, настойчивый, он барабанил по стеклу, смывая последние остатки снега с тёмных веток, обещая скорую весну. Пятое марта заканчивалось. Он перевёл взгляд на часы на стене. Стрелки неумолимо ползли к полуночи. Ещё несколько минут — и этот день, которого он так боялся, останется в прошлом. Иосиф пошевелился во сне, что-то пробормотал, крепче прижался к нему. — Я здесь, — прошептал Костя. — Я никуда не уйду. Иосиф вздохнул и затих. Стрелки часов перевалили за полночь. Наступило 6 марта 1953 года. Константин выдохнул. Впервые за пять дней он позволил себе расслабиться по-настоящему — не телом, нет, тело всё ещё было напряжено, готовое в любой момент сорваться и броситься на помощь. Но душой. Где-то глубоко внутри, там, где жил тот самый липкий, холодный страх, который он гнал от себя все эти дни, — там стало тепло и спокойно. Он закрыл глаза. И провалился в сон без сновидений — глубокий, целительный, первый настоящий сон за эту бесконечную неделю. *** Двадцать шестого июня на Ближней даче царила та особая, предотъездная кутерьма, которая бывает только в домах, где долго жил тяжелобольной, и вот наконец наступило время возвращаться к нормальной жизни. Коля руководил сбором вещей и погрузкой в машины, энергично расхаживая по коридорам и порыкивая на подчиненных. Периодически то с одной стороны, то с другой раздавалось «Паша, это туда» или «Паша, это не туда!», а после каждого десятого восклицания — «Ну, какой из тебя личный помощник, Паша?» Константин только усмехался на это. Он стоял в центре этого управляемого хаоса и чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что полного счастья без Иосифа быть не могло, а Иосиф сейчас сидел в спальне и, судя по доносящимся оттуда звукам, пререкался со Светланой. — Я сам! — донеслось из-за двери. — Пап, ты не сам. Ты с моей помощью, — терпеливо отвечала Светлана. — Обопрись на меня. Левой рукой за подлокотник держись. Вот так. Теперь садись. Костя заглянул в спальню как раз вовремя, чтобы увидеть, как Иосифа с кряхтеньем и явным неудовольствием усаживают в кресло-каталку. Плетеное, с высокими колёсами, оно стояло у кровати, и вид у Иосифа в нём был донельзя несчастный. — Я как… Ильич в этой… колымаге, — проворчал он, оглядывая себя. — Только… лысины… не хватает. Светлана фыркнула, пряча улыбку. Иосиф посмотрел на Константина, стоящего в дверях, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Командуешь? — Наблюдаю, — поправил Костя. — Власик командует. Я просто создаю видимость руководства. — У тебя хорошо… получается, — усмехнулся Иосиф. В комнату вошла Валентина Истомина со списками медицинских рекомендаций. Лицо у неё было решительное и слегка обиженное. — Константин Константинович, я ещё раз хочу сказать, — начала она с порога. — Я считаю, что рано. Ещё рано списывать меня со счетов. Ему нужен профессиональный уход, а вы… — Валентина Васильевна, — Костя подошёл к ней, взял за плечи, заглянул в глаза. — Я вам бесконечно благодарен. Если бы не вы и ваши помощницы, мы бы не справились. Честно. Но на Валдае — полноценный санаторий, там обученный медперсонал, физиотерапевты, массажисты. Они будут делать всё по графику, как вы учили. А я… — А вы будете за ним сами смотреть? — Валентина поджала губы. — Константин Константинович, вы маршал, а не сиделка. — Я — друг, — мягко поправил Костя. — И этого достаточно. Ему — достаточно. Валентина посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом перевела глаза на Иосифа, который сидел в кресле и наблюдал за этой сценой с выражением лёгкого любопытства на лице. — Ну, смотрите, — сдалась она наконец. — Если что — я всегда приеду. Позвоните только. — Обязательно, — пообещал Костя. Валентина вздохнула, покачала головой, но в уголках её губ дрожала улыбка. Она подошла к Иосифу, поправила плед на его коленях, проверила, удобно ли ему. — Лекарства все подписала, по часам расписала. Инъекции — вот здесь, в этой коробке, — она говорила строго, как наседка, наставляющая нерадивых птенцов. — Не пропускайте, пожалуйста. И гимнастику делайте каждый день. И чтение вслух не забрасывайте. И ноги разминайте… — Валя, — перебил её Иосиф. Голос его был тихим, но в нём звучала уверенность. — Спасибо. Мы… справимся. Валентина замерла, потом выдохнула и коротко кивнула. — Берегите себя, Иосиф Виссарионович. Она вышла, и в комнате стало как-то пусто без её деловитой суеты. — Хорошая… женщина, — сказал Иосиф, глядя ей вслед. И вдруг, повернувшись к Косте, добавил, с хитринкой в глазах: — Кстати, Костя. Ты не в курсе… почему в… Политбюро… пополз слух… будто у Сталина… отношения с… экономкой? Костя замер. Потом медленно повернулся к нему, и на его лице появилось то самое выражение, которое Иосиф называл про себя «маршальская невозмутимость». — Слух? — переспросил он. — Не слышал. — Неужели? — прищурился Иосиф. — Вчера Маленков… звонил. Справлялся о… здоровье. И между прочим… спросил, не слишком ли я… переутомляю… Валентину. Намекал… на что-то. Костя помолчал. Потом шагнул ближе, наклонился к самому уху Иосифа и сказал тихо, с усмешкой: — Так ведь то слухи про Сталина. А ты, — он сделал паузу, — ты же больше не он. Помнишь? Иосиф смотрел на него снизу вверх, и в глазах его медленно разгоралось понимание. Потом он фыркнул — коротко, сдавленно. А потом рассмеялся. — Поехали… домой, — махнул он рукой. *** В последний момент, когда чемоданы уже были погружены в машины, а Власик пересчитывал людей в третий раз, в кабинете зазвонил телефон. Звонок был резким, настойчивым, не таким, как обычно. Власик замер на секунду, потом быстро пошёл на звук. — Я возьму, — сказал он на ходу. Через несколько секунд из кабинета донёсся его голос — короткие, рубленые фразы, потом молчание, потом снова. А потом Коля появился в дверях кабинета, и лицо у него было такое, каким оно бывало только в самые ответственные моменты. — Иосиф Виссарионович, — сказал он громко, чтобы слышно было через холл. — Вас. Абакумов. Тишина упала на холл тяжёлым одеялом. Светлана, стоявшая рядом с отцом, перестала улыбаться. Василий, который как раз спускался по лестнице с очередной коробкой, замер на середине ступенек. Все знали, по какому вопросу этот звонок. Берия. Прошло четыре месяца с тех пор, как Власик сообщил Константину: «Всё кончено. Берия под арестом». С тех пор — тишина. Никаких подробностей, никаких имён, никаких приговоров. Только слухи, гуляющие по верхам, да осторожные взгляды, которыми обменивались члены Президиума при встречах. Иосиф медленно поднял голову. — Вези, — сказал он Власику. — В кабинет. Костя шагнул было за ними, но Иосиф остановил его взглядом: — Нет. Я один. Костя замер. Кивнул. Да, это их битва. Но сражением командует не он. Власик, провожаемый тремя настороженными взглядами, покатил кресло по коридору. *** В кабинете было тихо. Иосиф сидел в кресле, придвинутом к столу, и смотрел на телефонную трубку, которую Власик положил перед ним. Чёрная, тяжёлая, как вопрос, по которому звонил Абакумов. Потом медленно, с усилием, поднял левую руку и взял её. — Слушаю, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. В трубке зазвучал голос Абакумова — деловитый, чуть приглушённый расстоянием, но отчётливый: — Товарищ Сталин, докладываю. Следствие по делу Берии завершено. Все материалы готовы. Состав преступления доказан полностью: шпионаж в пользу иностранных разведок, подготовка государственного переворота, покушение на жизнь руководителей партии и правительства. Обвиняемый свою вину не признаёт, но улики неопровержимы. Жду ваших приказаний. Иосиф молчал. Долго. Очень долго. Так долго, что Абакумов на том конце провода, видимо, начал беспокоиться — в трубке послышалось его осторожное: — Товарищ Сталин? Вы меня слышите? — Слышу, — ответил Иосиф. И снова замолчал. В голове у него было пусто и одновременно слишком много всего. Он готовился к этому моменту. С первого дня своей болезни. И даже раньше — с того самого разговора на Валдае, когда Костя бросил ему в лицо те страшные слова: «Я думал, обычно бывало достаточно твоего желания посадить кого-нибудь». Он репетировал. Лежа в кровати, глядя в потолок, он мысленно произносил это слово. Снова и снова. Отрабатывал артикуляцию, чтобы в нужный момент оно вылетело чётко, без запинки, без той унизительной каши, в которую превращалась его речь. Расстрелять. Просто. Жёстко. Окончательно. Он поднял глаза. Дверь кабинета была приоткрыта. В щёлку был виден краешек коридора, и там, прислонившись к стене, стоял Костя. Не маршал Советского Союза в парадном мундире. Не легендарный полководец, перед которым трепетали армии. А просто человек в цивильном летнем костюме, с усталым лицом и светлыми глазами. Человек, простивший ему Катынь. Человек, простивший ему два года и семь месяцев личного ада. Два года и семь месяцев, которые Костя провёл в тюремном застенке по его, Сталина, приказу. Костя простил. Он не говорил об этом вслух. Ни разу. Но Иосиф знал. Знал по тому, как Костя смотрел на него, как держал за руку, как целовал онемевшие пальцы, как сидел ночами у постели. Прощение было в каждом его вздохе, в каждом движении, в самом факте того, что он был рядом. Иосиф закрыл глаза. Расстрелять Берию. Легко. Правильно. Справедливо. А потом? Потом — тишина. И где-то в этой тишине, в списке имён, которые когда-то получали тот же приговор, будет стоять и его собственное имя. Не на бумаге. В другом списке. В том, где записаны грехи. Он открыл глаза и посмотрел на трубку. — Товарищ Сталин? — голос Абакумова звучал уже встревоженно. — Вам плохо? Позвать врача? — Нет, — выдохнул Иосиф. Слова застревали в горле. Он знал, что скажет сейчас то, чего от него никто не ждёт. То, что перечеркнёт всю его жизнь. То, что сделает его слабым в глазах тех, кто ждал твёрдой руки. Но он снова посмотрел на дверь. На Костю. И сказал: — Оставить… в заключении. В трубке повисла мёртвая тишина. Абакумов, видимо, не поверил своим ушам. — Товарищ Сталин… — начал он после долгой паузы. — Простите, я не расслышал. Вы сказали… — Оставить в заключении, — повторил Иосиф. Громче. Чётче. Каждое слово давалось с трудом, но он выталкивал их одно за другим. — На максимальный… срок. — Товарищ Сталин! — Абакумов уже не скрывал своего потрясения. — Это невозможно! Он государственный преступник! Изменник! Он готовил переворот! Он… — Я знаю, — перебил Иосиф. Голос его стал тише, но в нём появилась та самая сталь, которую Абакумов помнил по прежним годам. — И вы… знаете. Половину… из того, что он… совершил… он сделал… исполняя мои… приказы. Пауза. Длинная, бесконечная. — Если расстреливать… его, — Иосиф перевёл дыхание, — надо расстрелять… нас обоих. В трубке было тихо. Абакумов молчал. Иосиф слышал только его дыхание — тяжёлое, прерывистое. — Товарищ Сталин… — голос Абакумова сел почти до шёпота. — Вы… вы уверены? — Уверен, — сказал Иосиф. — Исполняйте. Он опустил руку с трубкой. Рука дрожала. Всё тело дрожало от напряжения. Он сделал это. Он сказал это. Он переступил через себя, через свою природу, через всё, чем он был. Власик шагнул к нему, взял трубку, положил на рычаг. Иосиф даже не заметил. Он смотрел на дверь. На человека, который слышал весь телефонный разговор. На человека, который только что снова переписал историю. Костя вошёл в кабинет. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть. Подошёл к креслу и опустился перед ним на колени. Взял его руки в свои — левую, здоровую, и правую, слабую, но уже живую. Иосиф смотрел на него сверху вниз, и в глазах его, поверх усталости и изнеможения, стояла мука. — Я сделал… плохо, — выдохнул он. — Неправильно. Я должен… избавиться от него. А я… я… — он запнулся, не находя слов. Костя молчал. Он смотрел на этого человека — старого, больного, израненного, но не сломленного, — и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, невыразимое. — Правильное, — сказал он тихо, — не всегда делится на хорошо и плохо, Иосиф. Он поднёс его руки к своим губам, поцеловал — сначала левую, потом правую. — Ты сделал так, как посчитал нужным. Как и всегда. Иосиф смотрел на него долго, не мигая. Потом его губы, перекошенные, неловкие, сложились в подобие улыбки. — Как скажешь. В дверях кашлянул Власик. — Товарищи маршалы, машины ждут. Если мы прямо сейчас не выедем, к ночи не доберёмся. Костя встал с колен, взялся за ручки кресла. — Поехали, Иосиф. Домой. Иосиф кивнул и закрыл глаза, полностью доверившись этим рукам. *** В официальной хронике тех лет осталась короткая запись: «Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 марта 1953 года товарищ И.В. Сталин, в связи с тяжёлым заболеванием и невозможностью исполнять обязанности, освобождён от всех занимаемых должностей. Решением Совета Министров ему назначена персональная пенсия союзного значения с сохранением всех государственных и партийных почестей. Для прохождения курса восстановительного лечения товарищ Сталин будет направлен в специализированный санаторий, шефство над которым осуществляет Министерство обороны СССР». В том же документе, в разделе, не предназначенном для печати, значилось: «Ответственным за проведение восстановительных мероприятий назначить Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского с освобождением от иных обязанностей на срок, необходимый для полной реабилитации пациента». Официальная хроника не знала, что в том самом санатории, затерянном среди валдайских лесов, двое немолодых мужчин сидят вечерами на веранде, пьют чай с мёдом и разговаривают обо всём на свете — кроме политики. Официальная хроника не знала, что палка с серебряным набалдашником, которой пользуется почётный пенсионер союзного значения, была подарена ему маршалом в день, когда тот впервые после болезни смог самостоятельно пройти два метра от кровати до окна. Официальная хроника не знала, что по ночам в доме у озера Валдай зажигается ночник лишь в одной спальне, и что две тени на стене всегда сливаются в одну. Официальная хроника не знала… И это было правильно. Потому что счастье не терпит свидетелей.