Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Салют отгремел, и последние золотые искры, словно не желая расставаться с небом, замедлили свой бег, прежде чем растаять в бархатной черноте ночи, оставив после себя лишь лёгкую, светящуюся дымку, похожую на дыхание ушедшего чуда. Воздух всё ещё был густым от запаха праздника — сладковатого пороха, терпкого вина и увядающих лепестков пионов, которыми был усыпан весь сад. Где-то в глубине, среди смеха и звона бокалов, Тайо, захлёбываясь от восторга, тянул Хикари за пухлую ручку, показывая в небо и выкрикивая названия цветов, словно она, с её огромными зелеными глазами, могла понять каждое его слово. Но Сейя уже не слышал ничего. Мир для него сузился до маленького пространства вокруг неё. Он смотрел на Усаги, и внутри у него всё замирало, сжималось в тугой, горячий узел. Семь лет. Семь долгих лет он носил этот образ в себе — её улыбку, робкую и светлую, её взгляд, голубой, как предрассветное небо. Семь лет он боялся, что это мгновение никогда не наступит. И вот она стояла рядом, в платье, которое делало её похожей на морскую пену, и смотрела на огни салюта с тем же детским восторгом, что и семь лет назад на том лайнере по дороге в Сан-Франциско. Его сердце билось где-то в горле тяжёлыми и неровными толчками. — Пап, — голос его прозвучал каким-то чужим для самого себя.  Сейя повернулся к отцу, чувствуя, как горло сдавливает невидимая рука.  — Присмотри сегодня за Тайо. Я хочу… мне нужно кое-что сделать для Усаги. Коу Сейджи поднял на него взгляд. В свете уходящих огней лицо патриарха казалось высеченным из камня. Но вдруг камень в очередной раз дрогнул. По губам скользнула улыбка. Не та сдержанная и официальная, которую Сейявидел ежедневно, а настоящая, тёплая, почти заговорщическая. В этой улыбке было всё: принятие, гордость и, кажется, тихая благодарность. — Ступай, — сказал он. — Мальчик будет в порядке. Сейя кивнул. Комок в горле стал размером с кулак, мешая говорить. Он сжал руку Усаги чуть крепче, ощущая под пальцами тепло её ладони, и потянул её за собой. Прочь из этого круга света и огней, прочь от шума голосов и звона бокалов. В их собственное, тихое счастье. — Что ты делаешь? — прошептала она, путаясь в длинном подоле платья, но послушно следуя за ним. — Похищаю тебя, — ответил он, и в голосе его прорезалась та самая, прежняя, мальчишеская хрипотца. — Терпи. Это часть церемонии. — Какой ещё церемонии? — Моей. Личной. Не обсуждается. Она рассмеялась — тихо, счастливо, и этот смех пролился ему прямо в сердце, растекаясь тёплым мёдом. Она позволила увести себя через чёрный ход, мимо изумлённых официантов, застывших с подносами, мимо садовников, всё ещё собирающих с дорожек увядшие лепестки, туда, где у ворот уже ждал тёмный автомобиль. Трасса легла под колёса внедорожника чёрной атласной лентой, влажно поблёскивая в свете фар. Сейя вёл быстро, но мягко — не пытаясь обогнать ветер, а просто унося её отсюда. Ему нужно было пространство. Воздух. Тишина. Он чувствовал, как напряжение этого долгого, прекрасного дня медленно отпускает плечи, уступая место глухому, вязкому предвкушению. — Куда мы едем? — спросила Усаги, глядя, как огни Токио, похожие на рассыпанные бриллианты, уплывают назад и тают в зеркалах заднего вида. — Сюрприз, — ответил он, не сводя глаз с дороги, но краем глаза видя её отражение в тёмном стекле. — Я не люблю сюрпризы. — Ты не любишь плохие сюрпризы, — поправил он, ощущая, как от предстоящей тайны по телу разбегаются мурашки. — А этот — хороший. — Откуда ты знаешь? — Потому что я его для тебя придумал. Она улыбнулась — он услышал эту улыбку в её дыхании — и откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. Свет фонарей скользил по её лицу, выхватывая из темноты то высокую скулу, то изгиб губ.  Сейя  ловил эти мгновения с жадностью и благоговением, словно вор. Город остался позади. Огни стали реже, робче, а потом с вовсе исчезли, уступив место чернильной темноте. Трасса нырнула в туннель. Звук мотора стал глуше и тяжелее. Они вновь вынырнули на улицу и перед ними распахнулись горы. Тишина, оглушительная после шумного города, ударила в уши. Луна, огромная и почти белая висела низко. Она быласловно налитая светом до краёв, заливая серебром извилистую ленту дороги и тёмные, молчаливые силуэты вековых сосен. Воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, стал прохладнее и чище. Он пах хвоей, смолой и той особенной, щемящей свободой, которая бывает только высоко в горах. — Здесь красиво, — сказала Усаги тихо, боясь нарушить хрупкую гармонию ночи. — Подожди, — ответил он, и голос его дрогнул от нетерпения. — Ты ещё не видела самого главного. Дорога свернула в последний раз, покорно огибая скальный выступ — и перед ними открылся дом. Он стоял на краю небольшого утёса, словно вырастая из самого камня, окружённый вековыми соснами, словностражами. Двухэтажный, деревянный, с огромными панорамными окнами, в которых уже горел тёплый, золотистый свет — не яркий, а приглушённый, интимный, словно дом ждал их и затаил дыхание. Вокруг крыльца, вдоль резных перил, вились гирлянды — тысячи крошечных лампочек мерцали в темноте, как светлячки, запутавшиеся в паутине. Дорожка к двери была щедро усыпана лепестками белых роз, и в лунном свете они казались осколками застывшего снега. — Сейя… — выдохнула Усаги. Слёзы, внезапные и жгучие, обожгли ей глаза. — Это… — Мой сюрприз, — сказал он. Голос его сел, слова давались с трудом. — На эту ночь.  Она молчала. Она смотрела на этот светящийся дом, на усыпанную лепестками дорожку, на мужчину, который стоял рядом и смотрел на неё с той же отчаянной, всепоглощающей нежностью, что и семь лет назад, на той холодном корабле в Сан-Франциско. — Ты невозможен, — сказала она наконец, и голос её сорвался. — Это моя суперсила, — ответил он, улыбнувшись. Он взял её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы, и повёл внутрь. Внутри было ещё красивее. Интимнее. Сокровеннее. Гостиная утопала в мягком, рассеянном свете — не от люстры, а от десятков свечей, расставленных на подоконниках, каминной полке и низком столике из тёмного дерева. Огоньки дрожали, вздрагивали от сквозняка и казалось, что дом парит в бескрайнем море звёзд. На столе — простая, но изысканная еда: черные ягодки черешни, покрытые влажной дымкой, янтарные ломтики сыра, мраморное мясо прошутто и бутылка вина в серебряном ведёрке. Рядом, в простой керамической вазе — букет белых пионов, точно таких же, как в её свадебном букете. Они пахли так же: горьковато-сладко и с каким-то обещанием. А наверху, в спальне… Усаги замерла на пороге, боясь сделать шаг. Кровать — огромная, с балдахином из полупрозрачной, струящейся ткани, похожей на туман — была целиком усыпана лепестками роз. Белые, розовые, алые, чайные, цвета заката и цвета утренней зари — они лежали густым, хрустящим слоем на шёлковом одеяле, на пуховых подушках, на тёплом деревянном полу, и их тонкий, сладкий, пьянящий аромат смешивался с запахом воска, горной свежести и тишины. На прикроватной тумбочке, в матовом подсвечнике из тяжёлого стекла, горела одна-единственная свеча. Её пламя, маленькое и упрямое, отражалось в тёмном окне, за которым расстилалось ночное небо, усыпанное миллиардами холодных и равнодушных звёзд. — Сейя… — прошептала Усаги. Голос её был пуст, в нём не осталось сил даже на удивление. — Я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — ответил он, чувствуя, как от её близости у него немеют кончики пальцев. — Пусть эта первая ночь будет только нашей. Он повернулся к ней — и вдруг стал очень серьёзным. Свет свечи метался по его лицу, выхватывая резкие скулы, упрямую линию подбородка и глаза — тёмные, глубокие, в которых плескалась целая жизнь. — Я представлял этот момент тысячу раз, — сказал он тихо. Голос его звучал глухо, надтреснуто, словно он нёс тяжесть, которую копил семь лет. — В самые тёмные ночи, в самые пустые дни я закрывал глаза и представлял, как ты стоишь передо мной — в белом платье, с этим своим взглядом. И каждый раз боялся, что это так и останется мечтой. — Но это сбылось, — сказала она. — Мы здесь. — Да, — выдохнул он. И в этом выдохе было всё: боль ожидания, острота счастья и страх, что это снова исчезнет. — Мы здесь. Он шагнул к ней. Поднял руку — тяжёлую инепослушную — и осторожно, почти благоговейно, коснулся её лица. Он провёл пальцами по скуле, по виску, заправил выбившуюся прядь за ухо. — Ты самая красивая, — сказал он. — Самая сильная. Самая моя. — Твоя, — повторила она, и в её глазах отразился огонь свечи. — Только твоя. Он наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй не был похож на тот, которым они обменялись под аркой из белых пионов. Тот был клятвой, громкой, торжественной, на весь мир. Этот — обещанием. Тихим, интимным, только для них двоих. Медленный, глубокий, без спешки — он пил её дыхание, как воду в пустыне, изнывая от многолетней жажды. Его пальцы скользнули в её волосы, путаясь в золотистых прядях, осторожно вынимая шпильки и распуская фату. Тончайшая ткань скользнула по его рукам иупала на пол. Она отвечала — жадно, нетерпеливо, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе, вжимаясь в него всем телом, стирая последние миллиметры между ними. Платье скользнуло вниз почти беззвучно — тончайший шёлк цвета слоновой кости стек по плечам, по высокой груди, по тонкой талии, по округлым бёдрам и мягкой, бесшумной волной опало к ногам, застыв у щиколоток белоснежным облаком. Усаги осталась в одном белье — кружевном, невесомом, почти прозрачном. Лунный свет, пробиваясь сквозь балдахин, чертил на её коже серебристые, призрачные узоры, превращая её в видение, в мечту, в существо из другого, неземного мира. Она стояла перед ним — такая легкая, такая нежная, такая любимая, — и у него перехватило дыхание. — Боже, — выдохнул он. — Ты прекрасна. Она улыбнулась — той особенной, дразнящей, чуть застенчивой улыбкой, от которой у него всегда подкашивались колени. — Так нечестно. Теперь у тебя слишком много одежды, — сказала она. Он рассмеялся — хрипло, счастливо, почти истерично — и потянулся к пуговицам рубашки. Его пальцы, обычно такие уверенные и ловкие, вдруг стали неуклюжими, непослушными, словно он был испуганным подростком на первом свидании. — Дай я, — прошептала она, мягко отводя его руки. Она медленно расстегнула каждую пуговицу. Такмучительно медленно, словно смакуя момент. Её пальцы — прохладные, с аккуратным маникюром — касались его груди при каждом движении. Лёгкие, дразнящие, сводящие с ума прикосновения. Он стоял, боясь дышать, чувствуя, как под её пальцами закипает кровь. Когда последняя пуговица поддалась, она стянула рубашку с его плеч и отбросила в сторону. Ткань беззвучно упала на ворох лепестков. Он стоял перед ней — обнажённый до пояса, в свете свечей и холодной луны. Она вдруг поняла, что никогда не видела его таким. Не певца на сцене, уверенного в своей неотразимости. Не продюсера в студии, жёсткого и требовательного. Не отца их сына, терпеливого и нежного. А просто мужчину — сильного, уязвимого, её. Каждая линия его тела, каждый шрам, каждая родинка были теперь её территорией, её вселенной. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже тебя люблю. Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Лепестки роз хрустнули, источая пьянящий и густой аромат. Он взметнулся вверх, смешиваясь с запахом его кожи — тёплой и чуть солоноватой и мужской. Она смотрела на него снизу вверх, и в его глазах, сейчас почти чёрных от расширенных зрачков, видела отражение пляшущего пламени и ту самую, отчаянную, всепоглощающую нежность, ради которой стоило ждать семь лет. — Миссис Коу, — прошептал он, склоняясь над ней. — Миссис Коу, — повторила она. Он поцеловал её — и это мир для них исчез. Не осталось ни гор, ни звёзд, ни прошлого, ни будущего. Осталось только здесь и сейчас. Только его губы, его руки, его дыхание на её коже. Его губы скользили по её телу медленно, с той тщательной, почти благоговейной неторопливостью, с какой он когда-то, много лет назад, перебирал струны своей первой гитары, боясь поранить, боясь нарушить хрупкую гармонию звука. Шея… Он чуть прикусил мочку уха — Усагимоментально вздрогнула и выгнулась. Ключица.. Он провёл языком по тонкой, пульсирующей жилке — она выдохнула его имя. Плечо... Внутренний сгиб локтя — она вздрогнула, вцепилась пальцами в простыню. Он улыбнулся, чувствуя её отклик, и продолжил путь вниз. Грудь. Его губы накрыли сосок, тёплый и влажный, и она застонала — тихо, отчаянно, запрокинув голову в подушки. Он ласкал её медленно, дразняще, то смыкая губы, то отступая, обжигая прохладой дыхания. Её тело выгибалось дугой, ища продолжения и требуя большего. — Не прячься, — прошептал он, чувствуя, как она кусает губы, пытаясь сдержать стоны. — Я хочу слышать тебя. — Это… смущает, — выдохнула она, краснея даже в темноте. — Это прекрасно, — ответил он, целуя её живот. — Ты — прекрасна. Он опустился ниже. Его пальцы скользнули по кружеву, отводя тонкую ткань в сторону. Его язык коснулся клитора — легчайшее, дразнящее, почти невесомое прикосновение, от которого её тело пронзила сладкая, острая судорога. Она вскрикнула — громко, уже не сдерживаясь, — и больше не пыталась молчать. Он ласкал её медленно, смакуя каждый звук, каждую дрожь, каждую волну, пробегающую по её телу. Его пальцы скользнули внутрь неё — сначала один, влажный и горячий, потом два — и она застонала громче, выгибаясь дугой, впиваясь пальцами в его волосы. — Сейя… — выдохнула она. — Пожалуйста… — Что? — спросил он, не прекращая движений. Голос его был хриплым, сдавленным желанием. — Скажи мне. — Ты… я хочу… — Чего ты хочешь, куколка? Она потянула его вверх — за плечи, за волосы, прижимая к себе, вжимаясь в него всем телом. — Тебя, — прошептала она в его губы. — Я хочу тебя. Он поднялся, нависая над ней. Его пальцы всё ещё были внутри неё — влажные, горячие, пульсирующие в такт её сердцебиению. — Я здесь, — сказал он. — Я всегда здесь. Она помогла ему снять брюки — нетерпеливо, дрожащими пальцами, сбивая дыхание. Их пальцы переплелись, и он на секунду замер, глядя на неё сверху вниз. Её волосы разметались по подушке золотым ореолом, губы припухли от поцелуев, щёки раскраснелись, в глазах плескалась такая бездонная синева, что у него захватило дух. Он вошёл в неё медленно — так мучительно, так нестерпимо медленно, что она чувствовала каждый миллиметр, каждое биение его пульса, каждое движение мышц его живота. Она вскрикнула — не от боли, а от полноты ощущений, от этого невероятного, ни с чем не сравнимого чувства абсолютного единства, когда две половинки наконец-то срастаются в одно целое. — Сейя… — выдохнула она, и в этом выдохе было всё. — Я здесь, — ответил он, целуя её мокрые ресницы. — Я с тобой. Он начал двигаться — медленно, глубоко, почти мучительно. Его губы нашли её губы, и они целовались, не в силах оторваться друг от друга, смешивая дыхание, смешивая души. Её пальцы впились в его спину, оставляя на коже красные полумесяцы. Его ладони сжимали её бёдра, притягивая все ближе, все глубже, все сильнее. — Быстрее, — прошептала она. — Пожалуйста, быстрее… Он подчинился. Ритм ускорился, дыхание сбилось, стоны стали громче и отчаяннее. Кровать поскрипывала в такт их движениям, лепестки роз хрустели и взлетали в воздух, кружась в медленном танце вокруг их сплетённых тел. — Я сейчас… — выдохнула она. — Я… — Да, — ответил он, чувствуя, как её внутренние мышцы начинают пульсировать вокруг него. — Давай. Я с тобой. Она кончила с криком — громким, освобождающим, долгим. Её тело выгнулось дугой, а пальцы до боли сжали его плечи. Он почувствовал, как она пульсирует вокруг него, как волна за волной накрывает её наслаждение, и это стало последней каплей. С глухим, протяжным стоном он погрузился в неё до самого основания и кончил, растворяясь в ней и теряя себя.  Но он не остановился. Он продолжал двигаться внутри неё — медленно, глубоко, лениво, чувствуя, как её тело всё ещё содрогается в сладких спазмах. Она не отпускала его. Её ноги обвивали его бёдра, прижимая ближе. Её руки гладили его вспотевшую спину. — Ещё, — прошептала она. — Я хочу ещё. Он застонал, уткнувшись лицом в её шею. Его член, только что утоливший голод, снова начал твердеть внутри неё, отзываясь на каждое ее движение, на каждое ее дыхание. Он перевернул её — медленно, плавно, не выходя из неё, словно дразня и мучая. Она оказалась сверху. Её волосы щекоча упали ему на лицо. Они пахли розами, свечами и их любовью. — Как ты хочешь? — спросил он, глядя на неё снизу вверх. — Вот так, — ответила она, начиная двигаться. — Я хочу видеть твоё лицо. Она двигалась на нём быстро, ритмично, страстно. Аон сходил с ума от этого зрелища. Её раскрасневшаяся кожа, спутанные и влажные волосы, полуоткрытые и припухшие губы, зажмуренные от наслаждения глаза — она была самой прекрасной женщиной в мире, и она была его. — Моя, — выдохнул он, впиваясь в её губы жадным поцелуем. — Моя жена. Моя Куколка. Моя Коу. — Твоя, — отвечала она между поцелуями, задыхаясь исбиваясь. — Твоя. Навсегда твоя. Он перехватил инициативу, рывком переворачивая её обратно на спину. Его бёдра начали двигаться быстрее, сильнее и глубже. Он входил в неё с каждым разом всё отчаяннее, а она вскрикивала в такт его движениям, царапая его спину и впиваясь зубами в его плечо. — Сейя! — выдохнула она, и в этом крике были слёзы. — Сейя, я сейчас… — Да, — ответил он. — Давай. Я здесь. Она замерла и выгнулась, кончая снова — и он последовал за ней, в едином, протяжном стоне, в последнем, самом глубоком, самом долгом толчке. Он рухнул на подушку, всё ещё не выпуская её из объятий. Она лежала у него на груди: тяжёлая, разморённая.Её волосы щекотали подбородок. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь ровным и глубоким. Наступила абсолютная тишина. Только потрескивание догорающей свечи и далёкий, убаюкивающий шум ветра в вековых соснах. — Миссис Коу, — повторил он хрипло, поглаживая её плечо. — Как ощущения? — Ноги не слушаются. — Это пройдёт. — А через пару минут? — Через пару минут, — он усмехнулся, целуя её в макушку, — я снова сделаю так, что они перестанут тебя слушаться. Она рассмеялась — тихо, счастливо, устало — и прижалась щекой к его груди, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце. — Знаешь, — сказала она. — Я боялась, что этот момент никогда не наступит. — Я тоже, — признался он. — Думал, что судьба не даст нам второго шанса. — А теперь? — А теперь я думаю, что всё, что было — боль, разлука, эти семь лет — всё это было не зря. Потому что сейчас, в эту секунду, я чувствую себя самым счастливым человеком на земле. Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах, всё ещё влажных, танцевали искры от догорающей свечи. — Ты действительно изменился, — сказала она. — В лучшую сторону? — В лучшую. В самую лучшую. Он улыбнулся и поцеловал её в лоб. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя люблю. Вновь наступила тишина. Лишь свеча на столе догорала, а фитиль тонул в лужице воска. — Назовём её Чибиусой, — вдруг сказал Сейя. Усаги замерла. Её сердце пропустило удар. — Что? — Чибиуса. Имя, которое Тайо придумал для сестрёнки. Помнишь? — Помню, — тихо ответила она, чувствуя, как к горлу подкатывает тёплый комок. — Ты думаешь… у нас будет девочка? — Я не знаю, — честно признался он. — Но если будет — я хочу назвать её Чибиусой. Потому что это имя выбрал её старший брат. Она смотрела на него долгим, влажным взглядом. А потом улыбнулась — той особенной, светлой улыбкой, от которой у него таяло сердце. — Хорошо, — сказала она. — Чибиуса. — Правда? — Правда. Мне нравится. Он прижал её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом хрупком предутренном сне. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. Она поцеловала его — нежно и долго. А когда отстранилась, в её глазах всё ещё танцевали искры. — Сейя? — Мм? — Спасибо, что похитил меня. — Всегда пожалуйста, куколка. — И за эту ночь. И за завтрашний день. И за всё, что будет потом. — Это только начало, — ответил он. — Самое хорошее — впереди. — Я знаю, — прошептала она. Он ничего не ответил. Только крепче прижал её к себе и закрыл глаза. За окном шумели сосны, где-то далеко, внизу, мерцали огни Токио, а над крышей маленького дома на краю утёса сияли миллионы холодных, равнодушных звёзд. Им не нужно было никуда спешить. Вся жизнь была впереди. Усаги скользнула в ванную, оставив за собой лёгкий шлейф аромата роз, тёплой, разморённой любовью кожи и тихого счастья. Сейя проводил её взглядом, прислушиваясь к шуму воды — сначала робкому, нерешительному, затем уверенному, наполняющему хрупкую тишину ночи обещанием свежести и нового начала. Он медленно поднялся с кровати. Лепестки роз прилипли к его спине и бёдрам — он стряхнул их, рассеянно улыбнувшись своим мыслям. Обмотал бёдра прохладным полотенцем, и босиком ступил на гладкий, чуть прохладный деревянный пол. Свечи всё ещё горели. Их пламя дрожало, металось от невидимых сквозняков, отбрасывая на стены живые, танцующие тени, превращая комнату в таинственный, первобытный грот. За окном не умолкая шумели сосны.Где-то вдалеке ухнула сова — низко, протяжно, словно благословляя эту ночь. Он подошёл к столику у окна. Белая льняная скатерть, серебряное ведёрко с шампанским, два хрустальных бокала, тонко звенящих при каждом его движении — и маленькая фарфоровая вазочка с черешней. Тёмно-бордовые ягоды, почти чёрные в этом приглушённом, колеблющемся свете, влажно блестели, усыпанные крошечными, как алмазная пыль, каплями конденсата. Сейя взял одну и отправил в рот. Сладкий, чуть терпкий, густой сок взорвался на языке, смешиваясь с послевкусием поцелуев Усаги, которое он всё ещё чувствовал на губах. Он взял бокал, налил себе шампанского — золотистая, искристая жидкость поднялась к краям, заиграла в свете свечей тысячами крошечных солнц. Сделал глоток. Шампанское защипало язык и обожгло горло. Тишина. Он стоял у огромного, во всю стену, окна и смотрел на звёзды, отражающиеся в тёмном стекле, и чувствовал, как внутри разливается то самое, ни с чем не сравнимое, абсолютное, космическое счастье. Оно не было громким.Оно не требовало аплодисментов и признания. Оно было тихим, глубоким, как этот ночной лес, как этот океан за горизонтом. О большем он и мечтать не мог. Не о стадионах, сходящих с ума от его голоса. Не о славе, купленной кровью и потом. Не о признании, которое так долго вымаливал у отца. А об этом — о тихой ночи в горах, о бокале холодного шампанского, о женщине, которая сейчас стоит под душем в нескольких метрах от него, и о целом мире, распахнутом перед ними. — Ты меняешься, Коу, — сказал он себе шёпотом, и голос его дрогнул. — И это, кажется, к лучшему. — С кем это ты разговариваешь? Он обернулся. Усаги стояла в дверях ванной, завёрнутая в большое, пушистое белое полотенце. Её волосы — мокрые, тяжёлые, тёмно-золотые, цвета спелого мёда — рассыпались по плечам. Лицо раскраснелось после горячей воды.  Глаза блестели, а губы стали ещё ярче. Она была прекрасна — той особенной, расслабленной, домашней, интимной красотой, которая не нуждается в софитах, причёсках и дорогих нарядах. — С самой счастливой версией себя, — ответил он, чувствуя, как при виде её у него сбивается дыхание. — Мы тут обсуждали, что дальше. — И к чему пришли? — Что дальше — вот ты. Она улыбнулась, и эта улыбка — тёплая, чуть сонная, полная доверия — была ему наградой. Он поставил бокал на подоконник, шагнул к ней — и вдруг, не в силах сдержать переполнявшую его радость, подхватил ее на руки, закружив по комнате. Полотенце опасно сползло, обнажая плечо. Она вскрикнула — от неожиданности, от смеха, от счастья, вцепившись в его шею. — Сейя! С ума сошёл?! Я упаду! — Не упадёшь, — ответил он, не останавливаясь. Голос его был пьяным, но не от шампанского. — Я не дам. — Ты пьян! — Я счастлив, — выдохнул он ей в висок. — Это разные вещи. Он кружил её, и мир вокруг — мерцающие свечи, холодные звёзды за окном, тёмные громады гор — всё слилось в одно огромное, светящееся, вращающееся пятно. Она смеялась, запрокинув голову, прижимаясь к нему, вцепившись в его плечи, и этот смех был лучшей музыкой, которую он когда-либо слышал. — Сейя! Хватит! Голова кружится! Он остановился и медленно и бережно опустил её на пол. Но руки не разомкнул. Он прижал ее еще крепче к себе и уткнулся носом в её ещё влажные, пахнущие лавандой и солью волосы. — Я готов повторить, — прошептал он. — Всё. Сначала. Ещё раз. И ещё. Сегодня я не дам тебе уснуть. — Обещаешь? — выдохнула она. — Обещаю. Она подняла голову, и он поцеловал её — долго, глубоко, с той же жадной, ненасытной нежностью, что и час назад. — У твоих губ вишнёвый вкус, — сказала она, отстраняясь и облизывая губы. — Я тоже хочу черешню. — Окей, — усмехнулся он. — Небольшая дозарядка. Он отпустил её, и нехотя, как будто с сожалением разомкнул объятия. Затем взял со столика вазочку с ягодамии налил второй бокал. А потом протянул ей. — За нас, — сказал он. — За нас, — повторила она. Они выпили. Шампанское заискрилось на языке, смешиваясь с вишнёвой сладостью, и она облизала пальцы, вымазанные в соке. — Знаешь, — сказала она, откусывая очередную ягоду. — Я только сейчас поняла, почему ты выбрал именно черешню. — Почему? — Потому что она такая же, как ты. Снаружи — твёрдая, упрямая, почти колючая. А внутри — сладкая. И стоит только раскусить — уже не остановиться. — Ты меня сейчас описала или черешню? — И тебя, и черешню, — улыбнулась она. — Вы одинаковые. — Значит, ты вышла замуж за ягоду? — За самую лучшую ягоду в мире. Он рассмеялся и чмокнул её в кончик носа. — А ты — пион, — сказал он. — Такой же нежный, красивый. И тоже с секретом внутри. — Каким секретом? — Тем, что ты гораздо сильнее, чем кажешься. Пионы выживают в любой почве. И цветут, даже когда их никто не поливает. — Откуда ты знаешь про пионы? — Ятен рассказывал. Когда выбирал цветы для свадьбы. Я спросил, почему именно они. А он сказал: «Потому что Усаги — пион. Ты просто ещё не понял». — И ты понял? — Я начал понимать, — ответил он. — И буду продолжать. У меня вся жизнь впереди. Она смотрела на него долгим, тёплым, влажным взглядом. А потом вдруг потянула его за руку. — Пойдём на улицу. — Сейчас? — удивился он. — Там холодно. — Там звёзды. И там, кажется, есть купель. Я видела, когда мы заходили. — Ты хочешь в купель? — Я хочу с тобой. Под звёзды. Он не стал спорить. Они вышли босиком во двор— деревянный настил террасы был ещё тёплым, нагретым за долгий летний день. Сосны шумели где-то высоко, почти над самой головой, и сквозь их мохнатые лапы проглядывало небо — чёрное, бездонное, усыпанное миллионами холодных, острых, как алмазы, огней. Купель стояла в углу террасы, скрытая от посторонних глаз разросшимся рододендроном. Большая, деревянная, из тёмного морёного дуба, похожая на древнюю японскую офуро. Густой, молочный пар поднимался над поверхностью воды, закручиваясь в причудливые спирали, а затем таял в холодном, хвойном ночном воздухе. Вокруг, на гладких речных камнях, тоже горели свечи — маленькие, в матовых стеклянных стаканах. Их пламя отражалось в воде, создавая иллюзию, что звёзды упали с неба и плавают прямо у их ног. — Боже, — выдохнула Усаги. — Это похоже на… — На сказку? — подсказал Сейя. — На сон, — поправила она. — Самый красивый сон в моей жизни. — Тогда просыпаться нельзя. — Я и не собираюсь. Она скинула полотенце, бросив его на тёплые доски, и ступила в воду. Сейя замер. Его сердце остановилось, а потом забилось где-то в горле, тяжёлыми, болезненными толчками. Её фигура — освещённая снизу мерцанием свечей, окутанная густым, клубящимся паром, обрамлённая тёмной зеленью рододендрона и чёрным бархатом ночи — казалась нереальной, сотканной из лунного света, дыхания ветра и древних легенд. Богиня, вышедшая из пены морской. Лунная принцесса, спустившаяся на землю. — Ты идёшь? — спросила она, погружаясь в воду по грудь. Голос её звучал приглушённо, словно издалека. — Я… — он сглотнул. — Да. Иду. Он сбросил полотенце, не чувствуя прохлады, и шагнул в купель. Вода обожгла его кожу — горячая, почти обжигающая после прохладного, колючего воздуха. Он опустился на гладкую деревянную скамью, вытянул руки по краям.Запрокинув голову назад, Сейя закрыл глаза. — Хорошо, — выдохнул он, чувствуя, как жар разливается по телу, расслабляя мышцы, забирая последние остатки напряжения. — Очень, — согласилась она, садясь напротив. Какое-то время они просто молчали, глядя на звёзды. Вода мягко, убаюкивающе покачивалась, касаясь груди в такт их дыханию. Где-то в глубине леса снова ухнула сова — низко и протяжно. — Знаешь, — сказала Усаги тихо. Ее голос её был хрупким, как лёд. — Всё самое прекрасное в моей жизни случалось, когда я смотрела на звёзды с тобой. — Сан-Франциско, — кивнул он, не открывая глаз. — Да. Та ночь на корабле. Наше первое знакомство. Ты рассказывал мне о созвездиях, а морской ветер трепал твои волосы. И я думала: «Я никогда не была так счастлива». И плакала, чтобы ты не видел. — Я видел, — сказал он. — Я всё видел. — Он открыл глаза и повернул голову к ней. — И тогда я подумал: «Я никогда не буду счастлив, если её не будет рядом». Она улыбнулась. И вдруг — медленно, плавно, не создавая ряби — подвинулась ближе. — Значит, — сказала она, — мы будем смотреть на звёзды каждый день. — Каждый день, — пообещал он. — Утром, днём и ночью. Если будет пасмурно — включим проектор. Я куплю самый лучший проектор звёздного неба. — А если мы уедем в другую страну? — Там тоже есть звёзды. — А если мы будем в отеле? — Снимем номер с панорамными окнами. — А если мы состаримся и перестанем видеть? — Тогда будем просто сидеть рядом и помнить, — его голос дрогнул. — Я буду помнить каждую звезду, на которую ты смотрела. И рассказывать тебе о них. Она смотрела на него — и в её глазах отражались не только пляшущие огоньки свечей, но и все те миллиарды звёзд, о которых он говорил. — Ты стал поэтом, — сказала она. — Я стал мужем, — ответил он. — Это обязывает. Она улыбнулась — и вдруг её рука скользнула под воду. Сейя замер. Её пальцы — лёгкие, тёплые, настойчивые — коснулись его бедра. Скользнули выше по напряжённым мышцам. Обхватили его член, уже начинающий твердеть под горячей, ласковой водой. Он смотрел на неё. Она смотрела на него — с вызовом, с улыбкой, с той особенной, дразнящей, сводящей с ума нежностью, от которой у него всегда перехватывало дыхание и останавливалось сердце. — Куколка… — выдохнул он. Голос его сел, превратившись в хрип. — Мм? — она продолжила движения: медленные, дразнящие и мучительные. — Ты что-то хотел сказать? — Я… мы же только что… — Ты обещал, что не дашь мне уснуть, — прошептала она, наклоняясь ближе. Её губы, влажные, горячие,коснулись его уха. — Я просто помогаю тебе сдержать обещание. Он застонал — тихо, сквозь стиснутые зубы. Его тело отзывалось на каждое её прикосновение с той же жадной, ненасытной готовностью, что и в первый раз. Мышцы живота напряглись, дыхание сбилось, превратившись в рваные, прерывистые глотки воздуха. — Ты… хитрая, — выдохнул он. — Я учусь у лучших, — прошептала она, прикусывая мочку его уха. Он откинул голову назад и прикрыл глаза. Вода мягко, убаюкивающе покачивалась вокруг. Свечи мерцали и вздрагивали. Звёзды медленно кружились над головой, а её пальцы продолжали своё дело — медленно, настойчиво, сводя его с ума. — Сейя, — позвала она. — Мм? — Ты слишком пассивен. — Я наслаждаюсь, — выдохнул он. — А я хочу большего. Она перекинула ногу через его бедро, и прежде чем он успел открыть глаза, она уже сидела на нём сверху, опускаясь медленно и дразняще. Он вошёл в неё почти без сопротивления — её тело было готово. Она выдохнула — длинно и прерывисто — и замерла, давая себе время привыкнуть к этой полноте, к этому единству. — Усаги… — выдохнул он, открывая глаза. — Ты… — Тсс, — она приложила палец к его губам. — Теперь моя очередь. Мы же хотим, чтобы Чибиуса быстрее появилась на свет. Она начала двигаться. Медленно. Плавно. С той особенной, женственной, первобытной грацией, от которой у него темнело в глазах и земля уходила из-под ног. Её бёдра описывали круги, её грудь — мокрая, блестящая в колеблющемся свете свечей — покачивалась в такт движениям. Она наклонилась и поцеловала его шею. Провела языком по пульсирующей жилке, чувствуя, как бьётся его сердце. Прикусила мочку уха. — Куколка… — выдохнул он, впиваясь до боли пальцами в края купели. — Что? — спросила она, не прекращая движений. — Тебе не нравится? — Нравится, — выдавил он. — Слишком. — Значит, я всё делаю правильно. Она выпрямилась, откинула мокрые, тяжёлые волосы за спину и ускорила ритм. Её дыхание сбивалось, срываясь на тихие, ритмичные, сладкие стоны. Он смотрел на неё — на эту прекрасную, сильную, страстную женщину, которая брала своё с той же жадной, ненасытной отдачей, с какой он когда-то брал своё на сцене, — и чувствовал, как сердце разрывается от любви. — Ты же сама хотела передохнуть, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как приближается разрядка. — Передумала, — выдохнула она. — Я всегда передумываю, когда дело касается тебя. Он издал низкий, горловой рык — и его пальцы, до этого впивавшиеся в деревянные края купели, вдруг вцепились в её бёдра. — Моя очередь, — сказал он хрипло. — Нет, — она покачала головой, но в глазах плясали черти. — Теперь ты будешь делать так, как я хочу. — И чего ты хочешь? — Чтобы ты смотрел, — прошептала она. — И наслаждался. Всё остальное — я сделаю сама. Он сдался. Он откинулся назад, запрокинул голову и прикрыл глаза. Его пальцы скользнули по её бёдрам, по влажному животу и выше — лаская и сжимая накрыли её грудь. Она двигалась на нём — быстрее, глубже, отчаяннее. Её стоны становились громче, и она уже не пыталась их сдерживать. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют в такт бешеному сердцебиению. — Сейя… — выдохнула она. — Я сейчас… — Да, — ответил он, чувствуя, как собственное тело наливается тяжестью и светом. — Давай. Я здесь. Она кончила с криком — громким, освобождающим идолгим. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его плечи, оставляя на коже красные, влажные полумесяцы. Вода вокруг них всколыхнулась, выплеснулась через край купели, с шипением загасив ближайшую свечу. Она замерла, тяжело дыша, всё ещё сжимая его внутри себя. — Боже… — выдохнула она. — Это было… — Волшебно, — подсказал он. — Больше, чем волшебно. Она медленно слезла с него, опустилась рядом на скамью, прижалась к его плечу, всё ещё дрожа. Вода успокаивалась, свечи мерцали, звёзды равнодушно сияли. — Похотливая куколка, — усмехнулся он, целуя её в висок. — Я учусь у лучших, — ответила она. — У кого же? — У тебя. Кто ещё мог меня так развратить? — Я не развращал, — возразил он. — Я просвещал. — Это одно и то же. Он рассмеялся и притянул её ближе. Они сидели в купели ещё долго — пока вода не начала остывать, а пальцы не сморщились от долгого пребывания в горячей воде. Говорили о всякой ерунде — о том, как Тайовчера пытался научить Хикари играть в космонавтов, и она, забавно хмуря бровки, тыкала пухлым пальчиком в картонные кнопки; о том, что Ятен, кажется, всерьёз планирует вторую детскую, судя по каталогам итальянской мебели, разбросанным по всему особняку; о том, какой цвет лучше для гостиной в их будущем доме. — Я хочу синий, — сказала Усаги. — Как океан. — Я хочу чёрный, — сказал Сейя. — Как сцена. — Чёрный — это депрессивно. — Чёрный — это стильно. — Ты просто не хочешь мыть стены. — Я просто не хочу, чтобы на них были видны пятна от твоих экспериментов с готовкой, — усмехнулся он. — Это был один раз! — Три раза, — он загнул пальцы. — Я считал. — Ты невозможен. — Я честен. Она фыркнула и плеснула в него водой. — Эй! — возмутился он, вытирая лицо. — Так нечестно! — Тогда не спорь со мной насчёт цвета стен. — Шантаж? — Торг. — Хорошо, — сдался он. — Синий. Но с чёрными акцентами. — Договорились. Когда вода совсем остыла, а зубы Усаги начали выбивать мелкую дробь, Сейя выбрался из купели, накинул пушистый халат и ушёл в дом. Вернулся через минуту с огромным, невесомым пледом из верблюжьей шерсти — мягким, тёплым, пахнущим лавандой и домом. — Иди сюда, — сказал он, разворачивая плед. Она поднялась из воды — дрожащая, но улыбающаяся, с мурашками на влажной коже. Он укутал её с головы до ног, прижал к себе, согревая дыханием и теплом своего тела. — Не замёрзнешь? — спросил он. — С тобой — никогда. Они устроились в плетёных креслах на террасе, укутанные в один плед на двоих и прижавшись друг к другу. Свечи догорали одна за другой, фитили тонули в лужицах воска, звёзды сияли ярче — в горах небо было необыкновенно чистым, без единого облачка, без намёка на рассвет. — Смотри, — сказала Усаги, показывая вверх. — Падающая звезда. — Загадай желание. — Уже, — прошептала она. — Какое? — Не скажу. Иначе не сбудется. — А если я угадаю? — он усмехнулся. — Попробуй. — Ты загадала, чтобы Тайо наконец перестал просить пони? — поддразнил он. Она рассмеялась, толкая его локтем. — Нет. Хотя это тоже было бы неплохо. — Тогда… чтобы у Ятена и Минако всё было хорошо? — Это само собой. — Тогда… — он помолчал, глядя на неё. В темноте её лицо казалось бледным, призрачным, невероятно красивым. — Чтобы сегодня в тебе зародилась новая жизнь? Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах отражались звёзды, и слёзы, и вся её любовь. — Угадал, — сказала она тихо. — Откуда ты знал? — Потому что я загадал то же самое, — ответил он. Она улыбнулась и прижалась к его плечу. — Значит, сбудется, — сказала она. — Обязательно сбудется. — Обязательно, — ответил он. Они сидели в тишине, глядя на звёзды. Где-то вдалеке снова ухнула сова, и её крик эхом разнёсся по спящему лесу. В доме тикали старинные напольные часы. Вода в купели остывала, свечи догорали одна за другой. — Сейя, — позвала она. — Мм? — Я никогда не была так счастлива. — Я тоже, — ответил он. — Никогда. — И знаешь, что самое удивительное? — она помолчала. — Я не боюсь, что это закончится. Раньше я всегда боялась. А сейчас — нет. — Почему? — Потому что я знаю, что мы все построим сами, — сказала она. — Каждый день. Заново. Снова и снова. Он поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. — Именно так, — сказал он. — Каждый день. Снова и снова. Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровным, глубоким. — Я люблю тебя, Сейя, — прошептала она. — Я люблю тебя, Куколка, — ответил он. — Моя жена. Моя куколка. Моя лунная принцесса. Она улыбнулась во сне. А он сидел и смотрел на неё — на эту женщину, которая ждала его семь лет и дождалась, — и чувствовал, как что-то тяжёлое, давившее на плечи долгие годы, наконец-то отпускает. Всё в его жизни встало на свои места. Все дороги, даже самые тёмные и запутанные, привели его сюда. Небо над горами начинало светлеть, наливаясь акварельным персиком и золотом. Где-то далеко, в спящем Токио, вот-вот должен был проснуться Тайо, потребовать завтрак и новости о родителях. Где-то Ятен с паникой проверял, не забыл ли он отправить важные письма. Где-то Тайки и Ами уже сидели в своей лаборатории, погружённые в сложнейшие расчёты. А здесь, в маленьком доме на краю утёса, начинался их первый день — день, когда они проснутся мужем и женой. И это было только начало.