Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Утро в особняке Коу было особенным. Не потому, что светило солнце — оно светило здесь почти всегда, заливая золотом мраморные полы и хрустальные люстры. И не потому, что было тихо — тишина в этом доме вообще было явлением редким. А потому, что Сейя проснулся с ощущением абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Он открыл глаза и первое, что почувствовал — прохладу пустой подушки рядом с собой. Усаги не было. Но вместо разочарования он лишь улыбнулся и лениво потянулся, хрустнув затекшей спиной. А затем заложил руки за голову. Вчерашняя ночь всплыла в памяти яркими, сочными кадрами: рёв мотора, ветер в лицо, и тот момент, когда он первым пересёк финишную черту. И лицо Харуки Тено, этого самоуверенного типа, который наконец-то получил по заслугам. Сейя довольно усмехнулся, вспоминая, как тот стоял, молча слушая его победную речь, и ничего не мог возразить. «Звёздный мальчик, — фыркнул он про себя. — Теперь ты знаешь, где твое место». Он ещё немного повалялся в постели, наслаждаясь ощущением победы и предвкушением сегодняшнего дня. Billboard Music Awards. Красная дорожка. Софиты. И рядом с ним — его жена. Самая красивая женщина в мире. Сегодня весь мир увидит её. Увидит и поймёт, почему он, Сейя Коу, солист «Трёх Звёзд», потерял голову от любви. Он с сожалением оторвал себя от кровати и поплёлся в душ. Горячая вода взбодрила, прогнав остатки сна. Он стоял под тугими струями, мысленно прокручивая вечер: выход на красную дорожку, улыбки, вспышки камер, их совместное фото, которое облетит все таблоиды. И главное — выступление. Песня, которую он написал для неё, для Усаги, прозвучит сегодня на всю страну.  Выйдя из душа, замотанный в полотенце, он подошёл к кровати и увидел на подушке свой телефон. Экран светился только что пришедшим уведомлением. Сообщение от Усаги: «Доброе утро! Мы с Ами и Минако уже уехали к визажистам. Потом сразу в L’Eclipse — Ятен для нас подготовил наряды (и, судя по его вчерашнему таинственному виду, нас ждёт что-то грандиозное). Увидимся на вручении. Люблю». Сейя улыбнулся, читая сообщение. Его Куколка. Самая лучшая. Он быстро набрал ответ: «Скучать уже начал. Но вечером обещаю оторваться по полной. Люблю.». Отправив сообщение, он усмехнулся собственной шутке и, накинув халат, направился в комнату Ятена. Дверь в комнату брата была приоткрыта. Оттуда доносилась привычная какофония звуков: Ятен метался, Ятен командовал, Ятен, кажется, разговаривал одновременно с тремя людьми. Сейя толкнул дверь и вошёл. Картина открылась своеобразная. Посреди комнаты, заваленной одеждой, обувью и аксессуарами, стоял Ятен. Он был уже наполовину одет — в идеально сидящих брюках от смокинга и расстёгнутой рубашке, обнажающей ключицы. В одной руке он держал телефон, прижатый плечом к уху, другой пытался завязать галстук, а третьей (Сейя мысленно порадовался, что у брата только две руки, иначе хаос был бы полным) листал какой-то каталог. — Да, да, я помню про тайминг! Нет, цветы уже доставлены! Да, Мичиру Кайо подтвердила своё участие! Что значит «какой у неё будет инструмент»? Естественно её скрипка! Какой ещё у нее может быть инструмент?! — он заметил вошедшего Сейю и закатил глаза к потолку, словно призывая небеса в свидетели своих мучений. — Всё, отключаюсь. Через час выезжаем. Да, да, и ты тоже. Он нажал отбой и, наконец, повернулся к брату. — Явился! — выдохнул он, окидывая Сейю критическим взглядом. — В халате. Прекрасно. Просто идеально. У нас через час выезд, а ты ходишь тут как после спа-салона! — Расслабься, — усмехнулся Сейя, проходя в комнату и с интересом оглядывая разгром. — Я быстрый. — Ты не быстрый, ты катастрофа, — Ятен наконец справился с галстуком и махнул рукой в сторону двери, ведущей в его личную гардеробную. — Пошли. Твой костюм у меня. Я сам его привез вчера, хотел ещё раз проверить, как сидят плечи. Хранил в идеальных условиях. Он распахнул дверь гардеробной — просторного помещения, заставленного стеллажами с одеждой, обувью и аксессуарами, разложенными с хирургической точностью. В центре, на отдельном манекене, под защитным чехлом из дышащей ткани, висел костюм Сейи. Ятен подошёл, снял чехол и чуть отступил, давая брату возможность рассмотреть творение. Костюм был безупречен. Тёмно-синий, цвета полуночного неба, идеально скроенный пиджак с мягкими, чуть покатыми плечами, которые подчёркивали фигуру, но не делали похожим на манекен. Брюки идеальной длины, с лёгкими стрелками. Рядом, на специальной вешалке, — белоснежная рубашка из тончайшего египетского хлопка, накрахмаленная до хруста. — Потрясающе, — выдохнул Сейя, проводя рукой по ткани пиджака. Шерсть была невероятно мягкой на ощупь. — Знаю, — самодовольно усмехнулся Ятен. — Я гений. Примерять будешь? Хотя можешь не тратить время — я и так вижу, что сядет идеально. — Доверяю твоему глазу, — кивнул Сейя. — Забираю к себе. Он аккуратно снял костюм с манекена и перевесил на специальные плечики, которые протянул ему Ятен. — Рубашка, — напомнил тот, протягивая вешалку. — И вот, — он достал небольшую коробочку, обитую бархатом. — Галстук. Тёмно-синий, в тон костюму, с сапфировой заколкой. Я специально подбирал к твоим глазам. Сейя открыл коробочку, посмотрел на идеально сложенный галстук и... покачал головой. — Не надену. — Что значит «не надену»? — опешил Ятен. — То и значит. — Сейя вернул ему коробку. — Я буду с расстёгнутым воротом. — Ты с ума сошёл! — Ятен всплеснул руками. — Это официальное мероприятие! Красная дорожка! Премия! — Именно, — кивнул Сейя с хитрой улыбкой. — И все эти напыщенные индюки будут в галстуках, затянутые так, что не вздохнуть. А я выйду свободный, дерзкий, настоящий. — Он подмигнул брату. — Это мой стиль. Я так всегда делаю. И это работает. Ятен открыл рот, закрыл, снова открыл, но не нашел слов чтобы возразить. Потому что знал — Сейя прав. Его непокорность, его лёгкая небрежность, его умение сочетать элегантность с дерзостью — это и была его фишка. То, что сводило с ума миллионы фанаток. — Ладно, — сдался он. — Но если критики на тебя выльют ведро помоев, ты скажешь, что мой дизайнерский дом к твоему образу не имеет отношения. — Договорились, — рассмеялся Сейя. — Когда выходим? — Минако с девочками сейчас уже в L’Eclipse примеряют наряды и потом сами приедут на премию. Мы встречаемся уже там. — А Тайки? — Тайки уже внизу. Сидит с планшетом, что-то просчитывает. Наверное, вероятность того, что мы опоздаем, или что на красной дорожке пойдёт дождь, или что галстук у кого-то развяжется в самый неподходящий момент. — Это похоже на Тайки, — улыбнулся Сейя. — Ладно, пойду одеваться. Через пятнадцать минут спускаюсь. Он вернулся в свою комнату, аккуратно разложил костюм на кровати и начал одеваться. Медленно, со вкусом, смакуя каждый момент. Рубашка села идеально. Пиджак облегал плечи и торс, как вторая кожа, но не сковывал движений. Брюки сидели безупречно. Он подошёл к зеркалу. Из зеркала на него смотрел мужчина. Красивый, уверенный, с лёгкой, чуть дерзкой улыбкой на губах. Чёрные волосы, уже высохшие после душа, мягкими волнами падали на лоб. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, открывая ключицы и ложбинку на груди. Никакого галстука. Только лёгкая, сексуальная небрежность, которая была его визитной карточкой. — Неотразим, — подмигнул он своему отражению и улыбнулся. Осталось добавить детали. Он подошёл к своему шкафу с часами. Это была отдельная гордость — коллекция элитных хронометров, каждый из которых стоил как хорошая машина. Сегодняшний вечер требовал чего-то особенного. Его взгляд упал на «Patek Philippe» с тёмно-синим циферблатом и платиновым корпусом. Идеально. Под цвет костюма. Под цвет его глаз. Он застегнул ремешок на запястье и залюбовался, как часы поблёскивают в свете полуденного солнца. Последний штрих — солнечные очки. Чёрные, «Ray-Ban», классические. Он надел их, ещё раз окинул себя взглядом в зеркале и остался доволен. — Что ж, — сказал он вслух, — пора выходить в свет. Он спустился вниз. В холле его уже ждали братья. Ятен был в безупречном чёрном смокинге с бабочкой.Пепельные волосы были уложены в идеальный низкий хвост. Он нервно теребил в руках телефон и поглядывал на часы. Тайки стоял рядом, невозмутимый, как скала, в своём любимом сером костюме. Ни единой морщинки, ни одного неидеального жеста.  Увидев спускающегося Сейю, оба замерли. Ятен присвистнул. — Ничего так, — протянул он, окидывая брата оценивающим взглядом профессионала. — Сидит отлично. Плечо — зачёт. Посадка брюк — идеально. — Он заметил отсутствие галстука и скривился. — Но я всё равно считаю, что с галстуком было бы лучше. — Ты всегда так считаешь, — парировал Сейя, снимая очки и убирая их в нагрудный карман пиджака. — Как там наши показатели, Тайки? Тайки поднял глаза от планшета. — Вероятность опоздания — 12%. Вероятность дождя — 3%. Вероятность того, что на красной дорожке у кого-то из нас развяжется шнурок — 0.7%. Я проверил. — А вероятность того, что мы порвём этот чёртов зал? — усмехнулся Сейя. Тайки на секунду задумался, словно просчитывая и этот параметр. — 100%, — ответил он с абсолютно серьёзным лицом. Сейя рассмеялся и хлопнул брата по плечу. — Вот это анализ мне нравится! — Машина подана, — сообщил Ятен, выглядывая в окно. — Пора выдвигаться. — Тогда вперёд, — скомандовал Сейя. — Сегодня наш день. Они вышли из особняка и сели в ожидающий их у входа лимузин. Сейя откинулся на мягкое кожаное сиденье, чувствуя, как предвкушение вечера разливается по телу тёплой волной. Сегодня вечером он будет петь для неё. Сегодня вечером весь мир увидит, какая женщина рядом с ним. И сегодня вечером он в очередной раз докажет всем, что «Три Звезды» — это не просто группа. Это легенда. Машина плавно тронулась с места, унося их навстречу самому важному вечеру в их жизни. Лимузин плавно затормозил у самого входа в TokiaArena, где уже кипела жизнь. Красная дорожка, расстеленная от края тротуара до самых дверей, напоминала огненную реку, по которой текли нарядно одетые люди. Вспышки фотокамер сверкали, как миниатюрные молнии, выхватывая из толпы то чью-то улыбку, то изящный профиль, то деталь туалета. Дверь лимузина распахнулась, и первым на дорожку ступил Сейя. Эффект был мгновенным. Толпа фанаток, запертая за ограждениями по обе стороны красной дорожки, взорвалась таким визгом, что, казалось, задрожали стёкла ближайших небоскрёбов. — СЕ-ЙЯ! СЕ-ЙЯ! МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ-Я-Я! — СЕЙЯ, СМОТРИ СЮДА! — О, БОЖЕ, ОН ТАКОЙ КРАСИВЫЙ! Сейя улыбнулся своей фирменной, чуть дерзкой улыбкой. Он поднял руку и, не останавливаясь, приветливо помахал. Вспышки засверкали с утроенной силой. Он даже не щурился — привык. Следом из лимузина вышли Ятен и Тайки. Ятен, в своём безупречном смокинге, с идеально завязанной бабочкой и пепельными волосами, убранными в хвост, выглядел как модель с обложки. Тайки, как всегда невозмутимый и величественный в своём сером костюме, излучал спокойную уверенность. Журналисты набросились на них, как голодные пчёлы на цветущее поле. Микрофоны, диктофоны, камеры — всё это мгновенно оказалось перед лицами братьев. — Господин Коу! Господин Коу! Сюда, пожалуйста! Один вопрос! Сейя остановился, повернувшись к журналистам с всё с той же лучезарной улыбкой. — Вы приехали один? — выпалила бойкая девушка-репортёрша в ярко-красном платье, просовывая микрофон прямо ему в лицо. — Где ваша супруга? Между вами пробежала чёрная кошка? Поговаривают, что вы поссорились перед самым выходом! Сейя расхохотался — громко, открыто, запрокинув голову. Этот смех, такой искренний и заразительный, заставил замереть даже самых рьяных папарацци. — Чёрная кошка? — переспросил он, всё ещё улыбаясь. — Ну что вы. Моя жена, как и жёны моих братьев, просто немного опаздывает. — Он подмигнул репортёрше, отчего та густо покраснела. — Вы же знаете этих женщин. Им нужно быть самыми красивыми. А это, как вы понимаете, требует времени. Он уже собирался двинуться дальше, как вдруг краем глаза заметил приближающийся чёрный лимузин. Заметил и замер. Автомобиль остановился прямо за их машиной. Дверца открылась, и из темноты салона первой показалась она. Нога. Длинная, изящная, с идеальным изгибом щиколотки, в классической чёрной лодочке на шпильке, которая делала эту ногу бесконечной. Нога коснулась красной дорожки, и на мгновение в вырезе платья мелькнула полоска кожи, от которой у Сейи перехватило дыхание. А потом из машины вышла Усаги. Свет погас. Вернее, так показалось Сейе. Потому что всё вокруг — вспышки камер, визги фанаток, вопросы журналистов — вдруг исчезло, стёрлось, превратилось в неважный, несущественный шум. Осталась только она. На ней было платье, от которого у него перехватило дыхание. Тёмно-синее, цвета глубокой ночи, мерцающее тысячью крошечных искр, словно в него вплели осколки настоящих звёзд. Ткань струилась, облегая её фигуру, подчёркивая каждый изгиб, но не открывая ничего лишнего. Верх платья был смелым — глубокое декольте, открывающее плечи и нежную кожу груди, держался, кажется, только на одном желании. Юбка ниспадала до самого пола мягкими, текучими волнами, но сбоку, почти от самого пояса, начинался разрез, который при каждом её шаге соблазнительно открывал стройную ножку, ту самую, которую он только что видел. Её волосы, золотистые, как спелая пшеница, были уложены в элегантную, чуть небрежную причёску — локоны спадали на одно плечо, открывая длинную шею и изящные серьги с сапфирами, которые переливались в свете софитов в тон его глазам. Сейя стоял и смотрел. Он забыл как дышать. Он забыл, что вокруг сотни людей. Он забыл своё имя. Была только она. Следом за Усаги из лимузина вышли Минако и Ами. Минако была в платье, которое кричало, пело и танцевало. Ярко-красное, цвета спелой вишни, оно облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Глубокое декольте, открытая спина, разрез на юбке, почти такой же смелый, как у Усаги — Минако выглядела так, будто сошла с обложки самого гламурного журнала. Её золотистые волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами, а красный бант, неизменный аксессуар, был вплетён в причёску, добавляя образу игривости и шарма. Ами была прекрасна по-другому. Элегантно, сдержанно, но от этого не менее впечатляюще. На ней было платье нежного, «грязно-розового» оттенка, который удивительным образом сочетался с её короткими синими волосами и с серым костюмом Тайки. Платье, длиной до щиколоток, с закрытыми плечами и длинными рукавами, было расшито мелким бисером, который мерцал при каждом её движении, создавая эффект звёздной пыли. В этом наряде Ами выглядела не как учёный-нейробиолог, а как принцесса из старых сказок — загадочная, утончённая, невероятно красивая. Сейя, наконец, вышел из ступора. Он шагнул к Усаги, и толпа перед ним расступилась сама собой. Он подошёл, взял её руку и, не обращая внимания на бешеную вспышку камер, поднёс к губам. — Ты... — выдохнул он, глядя ей в глаза. — Ты невероятна. Она улыбнулась той самой улыбкой, ради которой он был готов на всё. — Ты тоже ничего, — ответила она. Сзади подоспели Ятен и Тайки. Ятен буквально подлетел к Минако, обнял её за талию и, кажется, забыл, как его зовут, глядя на неё. — Боже, — выдохнул он. — Я гений. Я создал этот шедевр. Но ты... ты сделала его живым. — Ты всегда был гением, дорогой, — улыбнулась Минако, целуя его в щёку. — Просто сегодня я твоя муза. Тайки подошёл к Ами, и они встали рядом — серый костюм и нежно-розовое платье, сдержанность и элегантность. Тайки чуть склонил голову, разглядывая жену. — Статистически, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она, — твоя красота сегодня превышает все возможные параметры. Ами улыбнулась — той своей редкой, тёплой улыбкой, которую он так любил. — Ты тоже в пределах допустимых отклонений. Вокруг них творилось настоящее столпотворение. Фотографы щёлкали камерами без остановки, выкрикивая имена, прося повернуться, улыбнуться, посмотреть сюда. Фанатки за ограждением визжали, выкрикивая имена кумиров. К ним протиснулась та самая бойкая репортёрша в красном, но Сейя, не отпуская руки Усаги, поднял другую ладонь в останавливающем жесте. — Простите, — сказал он с улыбкой, которая не оставляла сомнений в его серьёзности. — Все интервью — после церемонии. А сейчас мы и так опаздываем. Не дожидаясь ответа, он увлёк жену вперёд, к дверям концертного зала. Ятен и Тайки со своими половинами последовали за ним. Красная дорожка осталась позади. Впереди был вечер, который мог изменить всё. Вечер, когда «Три Звезды» должны были зажечь своё имя на небосклоне музыкального Олимпа. И они были готовы к этому. Внутри «Tokia Arena» царил тот особенный, электризующий полумрак, который бывает только перед самым важным событием. Огромный зал, вмещающий тысячи зрителей, гудел приглушённым многоголосьем. Где-то в ложах переговаривались критики, вооружённые блокнотами и скептическими улыбками. Где-то в партере визгливо хихикали фанатки, вооружённые плакатами с именами кумиров. В воздухе нервным предвкушением чего-то грандиозного. Сейя, Усаги и остальные заняли свои места в первом ряду, отведённом для номинантов. Усаги сидела, выпрямив спину, и чувствовала, как от волнения у неё слегка дрожат пальцы, вцепившиеся в клатч. Она ловила на себе любопытные, оценивающие, а иногда и откровенно завистливые взгляды. Жёны других звёзд, подтянутые и сияющие пластиком, рассматривали её платье, её причёску, её сапфировые серьги, и в их глазах читался немой вопрос: «Кто эта выскочка?» Усаги старалась не обращать внимания. Она смотрела на сцену, где сменяли друг друга ведущие, объявляя номера, и ждала. Ждала, когда наступит его время. Шоу было фееричным. Одни за другими на сцену выходили лучшие исполнители страны. Поп-дивы в сверкающих комбинезонах и с идеальной хореографией заставляли зал аплодировать в такт. Рок-группы с рваными гитарными риффами и надрывным вокалом срывали овации. К-поп бойз-бенды с отточенными до миллиметра движениями заставляли визжать даже маститых продюсеров в жюри. — Скучно, — шепнул Сейя Усаги на ухо во время очередного идеально выверенного, но стерильно-чистого поп-номера. — Слишком правильно. Никакой искры. — Подожди, — так же шепотом ответила она, сжимая его руку. — Твоя очередь ещё впереди. Наконец, наступил момент истины. На сцену вышел известный телеведущий с хищной улыбкой акулы шоу-бизнеса. В руках он держал заветный конверт. — Дамы и господа! — его голос, усиленный мощнейшей акустикой, прокатился по залу. — Мы подошли к главному моменту этого вечера. Номинация, ради которой многие из вас сегодня здесь. Номинация, которая определит лицо современной музыки. Лучшая рок-группа года по версии Billboard Japan Music Awards! Зал взорвался аплодисментами. На огромных экранах замелькали лица номинантов: признанные мэтры, молодые выскочки, и... «Три Звезды». Сейя, Тайки и Ятен смотрели с экрана, и от этой картинки веяло той самой дерзкой энергией, которой так не хватало предыдущим выступающим. — И я с огромным удовольствием приглашаю на эту сцену тех, кто, я уверен, уже готов зажечь здесь настоящий пожар! — ведущий сделал драматическую паузу. — Встречайте! «Три Звезды»! Свет погас. В зале воцарилась абсолютная темнота, прорезаемая лишь десятками лучей, которые заметались по сцене в хаотичном танце. А потом раздался звук. Низкий, вибрирующий бас, от которого, казалось, завибрировали стёкла в президентской ложе. К нему присоединились ударные — мощный, качающий ритм, от которого ноги сами начали отбивать такт. И поверх всего этого — пронзительный, чистый, узнаваемый с первой ноты голос. Сейя вышел на сцену из клубов дыма. На нём всё ещё был тот самый тёмно-синий пиджак, но теперь он был расстёгнут, открывая взгляду белоснежную рубашку и ложбинку на груди. Чёрные волосы, чуть влажные, падали на лоб. На глазах — те самые «Ray-Ban», за которыми прятался его дерзкий, сапфировый взгляд. Он шёл к микрофонной стойке не как исполнитель, идущий отрабатывать номер. Он шёл как хозяин этой сцены. Как человек, которому принадлежит этот зал, эти люди, эта ночь. Он остановился у стойки, взял микрофон и, не говоря ни слова, медленно, с ленивой, убийственной грацией хищника, снял очки. Зал ахнул. Отовсюду начали раздаваться дикие крики с признаниями в любви. Сейя лишь хищно смотрел на происходящее и улыбался с оскалом. Затем, вдоволь насладившись реакцией зала, он игриво приложил палец к губам, призывая к тишине. Это был не просто жест. Это было заявление. В мире, где всё подчинено правилам и регламентам, где каждый выход выверен до миллиметра пиарщиками, он позволил себе роскошь быть собой. Дерзким. Свободным. Непредсказуемым. Его сапфировые глаза, теперь открытые для всех, скользнули по залу. На мгновение они задержались на первом ряду, на женщине в тёмно-синем платье, и в них мелькнуло что-то тёплое, личное, предназначенное только ей. А затем он снова превратился в ту рок-звезду, за которой миллионы готовы были идти на край света. Он усмехнулся. Чуть приподнял уголок губ в той самой, фирменной, сводящей с ума ухмылке, и бросил в зал, перекрывая рвущиеся наружу аплодисменты: — Ну что, Токио? Готовы сегодня взорваться? Зал взревел. Грянула музыка. Первые аккорды ворвались в пространство не плавно, а сокрушительно, как ураган. Тяжёлые гитарные риффы Тайки сплетались с бешеным ритмом ударных Ятена, создавая звуковую стену, от которой вибрировал воздух. Сейя замурлыкал в микрофон.

Слишком темно стало, мне нужны твои люмены

Только вместе нам выбраться с этого шоу Трумана

Я люблю твои слабости, я люблю их до жадности

Слишком темно стало, мне нужны твои люмены

Только вместе нам выбраться с этого шоу Трумана

Оставляем банальность на растерзание сумерек

Я люблю твои слабости и даже безумие

Сейя пел. Он не просто исполнял песню — он жил ею. Он метался по сцене, сокращая расстояние до первых рядов, и его голос — хриплый, чувственный, пронзительный — заполнял собой каждый уголок этого огромного зала. Затем он усилил голос.

Утром нас покажут по новостям

Ведь ночью мы громко летаем

Мне твоя любовь нужна больше, чем лям

И я буду неубиваем

Он пел и казалось, что эти слова обращены к каждой женщине в зале. К каждой, кто хоть раз мечтала о таком мужчине — дерзком, опасном, но в то же время способном на такую невероятную, всепоглощающую нежность.

А я больше не проиграю

И я буду неубиваем

Твои танцы меня забирают

И я буду неубиваем

Он смотрел в зал, и его взгляд, казалось, прожигал насквозь. Вон та девушка в четвёртом ряду покраснела и прижала руки к груди. Вон та, в ложе, забыла, как дышать, и замерла с открытым ртом. Критики, которые пришли скептически настроенными, непроизвольно начали отбивать ритм ногами. Энергетика, исходившая от Сейи, была запредельной. Он не просто пел — он флиртовал с залом. Он дразнил его. Он завоёвывал его. И зал сдавался.

Будто салюты, мы облака разрывали

Снова заложены уши, мы голоса посрывали

Среди стеклянных друзей, среди деревьев из стали

Мне не хватало тебя, недостающей детали (а)

Голос Сейи взлетел вверх, разрывая тишину.

Утром нас покажут по новостям

Ведь ночью мы громко летаем

Мне твоя любовь нужна больше, чем лям

И я буду неубиваем

А я больше не проиграю

И я буду неубиваем

Твои танцы меня забирают

И я буду неубиваем

И в этот момент, словно повинуясь какому-то внутреннему порыву, он рванул на себе пиджак. Пальцы вцепились в ткань на груди, и одним резким, почти агрессивным движением он сорвал его с плеч. Пиджак полетел куда-то в сторону кулис, открывая взгляду его руки, перекатывающиеся под тканью рубашки мышцы, и влажную от пота ткань, облепившую торс. Это было немыслимо. На «Billboard Music Awards»! На самой престижной премии страны! Никто никогда не позволял себе такого. Это было нарушением всех мыслимых и немыслимых правил. Это было вызывающе. Это было дерзко. Это было прекрасно. Зал взорвался. Крики восторга смешались с музыкой, создавая невероятный, пьянящий коктейль эмоций. Фанатки за ограждением у сцены повскакивали с мест, протягивая к нему руки. В президентской ложе кто-то из маститых продюсеров, которые ещё час назад морщили носы, теперь аплодировал стоя. Сейя не замечал ничего. Ему нужно было больше свободы. Больше воздуха. Больше этой энергии, которая разрывала его изнутри. Он сжал микрофон так, что побелели костяшки, и, запрокинув голову, выдал последний, самый пронзительный, самый отчаянный припев:

А я больше не проиграю

И я буду неубиваем

Твои танцы меня забирают

И я буду неубиваем

Последняя нота повисла в воздухе, дрожа, как натянутая струна. Музыка стихла. Тишина, наступившая после этого урагана звука, была оглушительной. А потом зал взорвался. Это не были просто аплодисменты. Это была овация. Стоячая овация, которая, казалось, длилась бесконечно. Люди кричали, свистели, топали ногами. Критики в ложах аплодировали, забыв о своей скептической невозмутимости. Даже те, кто минуту назад были соперниками, поднялись со своих мест, отдавая дань мастерству. Сейя стоял на сцене, тяжело дыша, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем. Рядом с ним, обнявшись, стояли Тайки и Ятен — Тайки с своей неизменной невозмутимой улыбкой, Ятен — с мокрыми от слёз глазами. Сейя перевёл взгляд в первый ряд. Усаги стояла. Стояла и смотрела на него сквозь слёзы, которые даже не пыталась вытирать. Её губы шевелились, беззвучно произнося одно-единственное слово, которое он прочитал по губам: «Люблю». Всё вокруг — овации, крики, свет софитов — исчезло. Осталась только она. Его жена. Его муза. Его Куколка. Сейя улыбнулся ей — той самой улыбкой, предназначенной только для неё. Улыбкой, в которой не было ничего от дерзкой рок-звезды. Только бесконечная, всепоглощающая нежность. Он поднял руку, посылая залу воздушный поцелуй, и, развернувшись, шагнул за кулисы, увлекая за собой братьев. Но даже уходя, он чувствовал на себе её взгляд. И знал, что этот вечер они запомнят навсегда. Овации всё ещё гремели в ушах, когда Сейя, Тайки и Ятен, сопровождаемые сотнями восторженных взглядов, спустились со сцены и нырнули в спасительный полумрак кулис. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода, но Сейя знал: самая сложная часть вечера только начиналась. — Надо срочно валить, — выдохнул Ятен, промокая платком лоб. — Пока эти акулы не сожрали нас с потрохами. — Поддерживаю, — кивнул Тайки, поправляя и без того идеальный галстук. — Статистически, 90% номинантов после получения премии проводят не менее двух часов в бессмысленных интервью. — Мы не будем в их числе, — решительно заявил Сейя, на ходу надевая солнечные очки. Тёмные стёкла мгновенно отгородили его от окружающего мира, создавая иллюзию безопасного кокона. — Забираем девчонок и уходим. У нас есть повод отметить это событие по-семейному. Без камер и без лишних глаз. Они пробирались сквозь толпу организаторов, помощников и других артистов, которые то и дело хлопали их по плечам, выкрикивая поздравления. Сейя кивал, улыбался, но не останавливался. Он искал глазами только одно — тёмно-синее платье, мерцающее звёздной пылью. Он нашёл их у выхода из главного зала. Усаги, Минако и Ами стояли в окружении каких-то людей, но, увидев приближающихся мужчин, вежливо, но твёрдо освободились от назойливого внимания. Усаги шагнула к Сейе, и он, не говоря ни слова, притянул её к себе, уткнувшись носом в её волосы, пахнущие чем-то невероятно родным и успокаивающим. — Ты был великолепен, — прошептала она. — Я так горжусь тобой. — Нам нужно уходить, — вмешался Ятен, озираясь по сторонам с видом заправского шпиона. — Сейчас сюда нагрянут репортёры, и мы застрянем здесь до утра. Машина ждёт у запасного выхода. Надо только незаметно... — Господин Коу! Госпожа Коу! Одну минуту! Ятен замер на полуслове и выругался сквозь зубы. Из толпы, которая бурлила вокруг, к ним направлялась фигура, которую невозможно было не заметить. Высокая, статная, с идеальной осанкой. Одета она была не в блёстки и перья, как большинство присутствующих здесь женщин, а в строгий, безупречно скроенный тёмно-синий костюм. Короткая юбка открывала длинные, точеные ноги. Белоснежная блузка была застёгнута на все пуговицы до самого горла, создавая почти монашеский, аскетичный образ, который резко контрастировал с её внешностью. Но главным были не одежда. Главным были её волосы. Длинные, густые, изумрудно-зелёные, они струились по спине, падая почти до пояса, и в этом море зелени, на самой макушке, был собран аккуратный, тугой пучок, который удерживал часть этой буйной растительности. И глаза. Глубокие, бордовые, почти вишнёвого цвета. Они смотрели пристально, немигающе, пронзительно. Она не была похожа на обычного репортёра. В ней не было ни капли той суетливой угодливости, с которой обычно журналисты подбегают к звёздам. Она шла медленно, спокойно, и толпа перед ней расступалась сама собой, словно чувствуя исходящую от неё странную, гипнотическую силу. — Одну минуту, — повторила она, останавливаясь в шаге от них. Её голос был низким, ровным, без единой вопросительной интонации. Она не спрашивала разрешения. Она констатировала факт. Сейя инстинктивно сделал полшага вперёд, загораживая Усаги. Его рука сжалась на её запястье. — Интервью закончены, — отрезал он жёстко. — Мы уходим. Но странная репортёрша даже не взглянула на него. Её бордовые глаза были прикованы к Усаги. Она смотрела на неё в упор, и от этого взгляда, казалось, невозможно было спрятаться или отвести глаза. — Я не к вам, господин Коу, — сказала она всё тем же ровным, бесстрастным голосом. — Я к вашей жене. Усаги вздрогнула. Её пальцы, сжимавшие клатч, побелели. Она смотрела на эту странную женщину и чувствовала, как внутри разливается липкий, холодный страх — Усаги Цукино, — начала репортёрша, и от этого имени, произнесённого с таким холодным спокойствием, Усаги передёрнуло. — Простите, Усаги Коу. Скажите, какова будет ваша реакция, если адвокатам Мамору Джиба удастся добиться пересмотра его дела и его освобождения? Бросите ли Вы господина Коу и вернетесь ли к вашему предыдущему мужу? Вопрос повис в воздухе, как удар хлыста. Усаги открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Она смотрела в эти бордовые глаза, и перед её внутренним взором проносились картины прошлого: холодный, расчётливый взгляд Мамору, его стальная хватка, его идеальная, пугающая улыбка. - Что? – на лице Усаги появилась глупая улыбка. Она не понимала происходящего. До нее не доходила суть самого вопроса. Ее мозг полностью отключился. – Я не совсем понимаю, о чем вы…. — Ваш сын, Тайо, — продолжила репортёрша, не дав закончить усаги. — Он ведь, кажется, очень привязался к Сейе Коу. Но не скучает ли он по настоящему отцу? По тому, кого предала его мать и усадила за решетку? Вы не боитесь, что когда-нибудь он задаст вам этот вопрос? И что вы ему ответите? — Послушайте... — попыталась вмешаться Минако, но репортёрша даже не повернула головы в её сторону. — И что насчет Рей Коу, — голос женщины стал ещё тише, но от этого ещё пронзительнее. — Бывшая жена вашего нынешнего супруга. Вы знаете, где она сейчас? Каково быть разлучницей и уводить мужей из семей? Ведь это вы разрушили их брак. Это из-за вас идеальная пара, которой восхищалась вся страна, перестала существовать. — Что? —Усаги была ошарашена на столько, что язык отказывался говорить. — О чем вы говорите…. — Я знаю о чем говорю, — спокойно ответила репортёрша. — Например, я знаю, что Сейя Коу лечился от наркотической зависимости в реабилитационном центревашего мужа, где вы на тот момент и являлись главным врачом. Именно там, по слухам, вам и удалось... промыть ему мозги. Это правда? Сейя, всё это время сдерживавший себя нечеловеческим усилием, наконец взорвался. Он рванул вперёд, заслоняя Усаги собой, и его лицо, искажённое яростью, оказалось в сантиметре от лица репортёрши. — КАКОГО ЧЁРТА ТЫ СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕШЬ?! — зарычал он на нее. Толпа вокруг замерла, камеры мгновенно развернулись в их сторону, защёлкали вспышки. — КТО ТЫ ВООБЩЕ ТАКАЯ? Он трясся от гнева. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Тайки и Ятен подскочили к нему, пытаясь оттащить, но он был как стальной капкан. И в этот момент репортёрша наконец перевела на него свой взгляд. Медленно, с убийственным спокойствием, её бордовые глаза оторвались от Усаги и встретились с его сапфировыми, полными ярости глазами. В этом взгляде не было ни капли страха. Только ледяная, пугающая уверенность. — А вы, Сейя Коу, — произнесла она всё тем же ровным, бесстрастным голосом, который контрастировал с его криком, как лёд с пламенем. — Бывших наркоманов же не бывает? Не правда ли? Опять что ли под коксом? Сейя отшатнулся назад и замер. Вокруг с усиленной быстротой начали сверкать вспышки фотокамер. Все присутствующие затаили дыхание, наблюдая за этой сценой, которая была похожа на нападение дикого зверя на ничего не подозревающую жертву. — Да кто ты такая, чёрт возьми?! — выдохнул Сейя, и в его голосе, наконец, прозвучала не только ярость, но и растерянность. Репортёрша выдержала паузу. Её бордовые глаза скользнули по его лицу, по лицу Усаги, спрятавшейся за его спиной, по застывшим в ужасе лицам остальных. А затем она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ. Улыбкой, от которой у всех, кто это видел, по коже пробежал холодок. — Меня зовут, — сказала она тихо, но в этой тишине каждое слово было слышно отчётливо, как удар колокола, — Сецуна Мэйо. Она не добавила больше ничего. Не назвала издание, которое представляла. Не попрощалась. Просто развернулась и, всё с той же ледяной грацией, пошла прочь, растворяясь в толпе, которая перед ней расступалась, как вода перед носом корабля. Сейя стоял, не в силах пошевелиться. Ярость схлынула, оставив после себя выжженную пустоту и липкое, холодное чувство тревоги. Он обернулся к Усаги. Она была бледна, как полотно. Её губы дрожали, а в глазах, широко распахнутых, застыл тот самый ужас, который он поклялся навсегда выжечь из её жизни. — Куколка... — начал он, протягивая к ней руку. Она вздрогнула от его прикосновения, как от удара током, и подняла на него глаза. В них было столько боли и страха, что у него разрывалось сердце. — Она... она знает, — прошептала Усаги побелевшими губами. — Она всё знает, Сейя. Всё. Ятен, наконец, обрёл дар речи. — Сецуна Мэйо... — повторил он, и его голос звучал глухо. — Та самая журналистка. Которая написала ту статью. Про... про Мамору. Минако ахнула и прижала ладонь ко рту. Тайки молчал, но его лицо, всегда такое невозмутимое, на миг исказилось гримасой тревоги. А вокруг, как ни в чём не бывало, снова закипела жизнь. Репортёры, только что замершие в оцепенении, с удвоенной силой набросились на них, выкрикивая вопросы, щёлкая камерами. Сейя, не обращая на них внимания, притянул Усаги к себе и обнял, закрывая от всего мира. — Пойдём, — сказал он твёрдо, увлекая её к выходу. — Пойдём отсюда. Сейчас же. Они шли сквозь толпу, которая расступалась перед ними, но в их сторону летели вопросы, комментарии, предположения. А у Сейя в голове пульсировало только одно имя. Сецуна Мэйо. Журналистка, которая написала ту статью. Которая назвала Усаги ведьмой. Которая теперь явилась лично, чтобы задать свои вопросы в глаза. Которая устроило целое шоу на глазах у десятка журналистов. Он не знал, что это было — просто случайная встреча или начало чего-то гораздо более страшного. Но одно он знал точно: их спокойная жизнь только что закончилась. Им удалось вырваться. Почти бегом, расталкивая локтями особо настырных репортёров, прикрываясь от бешеных вспышек камер, словно от града. Ятен и Тайки шли следом, прикрывая тылы, Минако и Ами — по бокам, создавая живой щит. Но главное — Сейя не отпускал руки Усаги. Её пальцы были ледяными и безжизненными, она позволяла вести себя, как куклу, и это пугало его больше всего. Они вылетели на улицу, и небо, словно сговорившись с их настроением, обрушило на них стену ледяного дождя. Крупные, тяжёлые капли хлестали по лицу, мгновенно промачивая насквозь дорогие костюмы и вечерние платья. Вспышки камер папарацци, укрывшихся под козырьками, продолжали сверкать, выхватывая из темноты мокрые, растерянные лица. — Быстрее! — крикнул Ятен, указывая на подъехавший лимузин. — Садитесь! Сейя рванул дверцу, готовый практически впихнуть Усаги внутрь, подальше от этого кошмара, от этих вопросов, от этих глаз. Но она вдруг остановилась как вкопанная. — Усаги? — Сейя потянул её за руку, но она вырвалась. Резко. Сильно. Неожиданно для него самого. — Усаги, что ты... Она стояла под проливным дождём, и через несколько секунд её идеальная причёска превратилась в мокрые, тяжёлые пряди, облепившие лицо и шею. Тёмно-синее платье, ещё недавно сиявшее тысячами искр, потемнело и облепило фигуру, словно вторая кожа. Она опустила голову, и вода стекала по её лицу, смешиваясь с чем-то, что не было дождём. — Куколка... — повторил Сейя, делая шаг к ней. Его сердце колотилось где-то в горле. Он никогда не видел её такой. — Я думала... — её голос прозвучал тихо, едва различимо сквозь шум дождя. — Я думала, я сильная. Сейя замер. Ятен и Тайки, уже готовые запрыгнуть в машину, остановились. Минако прикрыла рот ладонью. Ами смотрела, не мигая, и в её глазах читалась тревога. — Я думала, что, став психологом, я смогу разобраться в себе, — продолжала Усаги, не поднимая головы. — В своей боли. В своей вине. Я думала, что смогу научиться понимать не только других, но и себя. — Её голос дрожал, срывался, но она продолжала, словно прорывая плотину, сдерживавшую эмоции годами. — Я думала, что если я помогла стольким людям, то смогу помочь и себе. Что смогу пережить потерю родителей. Что смогу простить себя за то, что вышла замуж за чудовище. Что смогу справиться с тем, что скрывала от тебя Тайо пять долгих лет! — Куколка... — Сейя шагнул к ней, протягивая руки, но его голос прозвучал жалко и беспомощно даже для него самого. — НЕТ! — вдруг выкрикнула она, и этот крик, полный такой отчаянной боли, заставил его замереть на месте. Она резко вскинула голову, и он увидел её лицо — залитое дождём и слезами, искажённое гримасой отчаяния. — Я не такая сильная, Сейя! Ты понимаешь? Я как была слабачкой, так и осталась! Я всю жизнь только и делала, что надевала маски! Маску примерной дочери, маску счастливой невесты, маску идеальной жены, маску заботливого психолога! Я никогда никому не показывала себя настоящей! Я так старалась соответствовать образам, которые от меня ждали, что совсем потеряла себя! Дождь хлестал по ней, но она, казалось, не замечала. Она кричала, и её голос разносился над пустой площадью, заглушая даже шум ливня. Вокруг, укрывшись под навесами, стояли репортёры, и их камеры жадно впитывали это — сенсацию, скандал, истерику жены самого скандального музыканта страны. — Сколько ошибок я совершила за эти годы?! — продолжала она, и каждое слово было пропитано такой горечью, что у Сейя разрывалось сердце. — Я скрыла от тебя беременность! Я вышла замуж за другого! Я жила с ним пять лет, делая вид, что всё хорошо, что я счастлива, что я не думаю о тебе каждую секунду! Я врала тебе, врала себе, врала всем! И теперь это прошлое, это чёртово прошлое, которое я так старалась похоронить, меня не отпускает! Оно будет преследовать меня всю жизнь! Эта женщина... Сецуна... она будет писать свои статьи, она будет задавать свои вопросы, и каждый раз, каждый грёбаный раз я буду чувствовать себя той же жалкой, никчёмной, слабой девчонкой, которая не смогла даже отстоять своё право на любовь! Сейя стоял, не в силах произнести ни слова. Он смотрел на неё — на свою жену, свою Куколку, свою Лунную принцессу, — и впервые в жизни видел её такой. Без масок. Без защиты. Абсолютно обнажённой перед ним и перед всем миром. И это зрелище разрывало его на части. — Куколка... — выдохнул он, делая ещё один шаг вперёд, протягивая к ней руки. Это было единственное слово, которое он смог выдавить из себя. Слово, в котором была вся его любовь, вся его боль, вся его надежда. Но Усаги отшатнулась от него, как от огня. — Нет! — выкрикнула она, выставляя вперёд руки, словно защищаясь. — Нет, Сейя! Не надо! Мне... мне нужно побыть одной. Я хочу побыть одна. Пожалуйста. Она развернулась и, не глядя на него, пошла прочь. Прямо под дождь, прямо в темноту, прочь от машины, прочь от него, прочь от всего этого кошмара. Сейя смотрел ей вслед, не в силах сдвинуться с места. Она шла босиком. Сначала он не заметил, а потом увидел — её туфли, изящные лодочки на шпильках, в которых она была так прекрасна на красной дорожке, остались лежать на асфальте. Она сняла их, бросила и теперь ступала босыми ногами по холодному, мокрому асфальту, усеянному мелкими камешками. Её длинное, тяжёлое от воды платье волочилось за ней по лужам, собирая грязь. Она уходила. Маленькая, хрупкая, беззащитная фигурка под проливным дождём. Её плечи вздрагивали. Она плакала. Она плакала так, как не плакала никогда при нём. И он ничего не мог сделать. Вокруг, словно стервятники, слетевшиеся на запах крови, суетились репортёры. Камеры щёлкали без остановки, выхватывая из темноты то её мокрое платье, то её босые ноги, то её лицо, залитое слезами, которое она даже не пыталась скрыть. Вспышки озаряли ночь, фиксируя каждый шаг, каждую секунду этого падения. — Сейя! — Ятен схватил его за плечо, пытаясь привести в чувство. — Сейя, надо ехать за ней! Она промокнет, замёрзнет... Но Сейя не слышал. Он не замечал ни Ятена, ни Тайки, ни Минако, которая уже плакала, прижимаясь к мужу. Ни Ами, которая стояла бледная, как мел, и смотрела на удаляющуюся фигуру подруги. Ни репортёров, ни вспышек, ни дождя. Он видел только её. Маленькую точку, удаляющуюся в темноту. Его Куколка. Его жена. Женщина, которую он любил больше жизни. Сейчас она уходила от него. И впервые в жизни Сейя Коу, который всегда знал, что делать, который всегда был уверен в себе и в своей правоте, который никогда не сдавался и всегда боролся до конца, стоял и смотрел, не в силах пошевелиться, не в силах сделать шаг, не в силах сказать ни слова. Потому что впервые в жизни он увидел её слёзы. Её настоящие слёзы. И её настоящую, неприкрытую, абсолютную боль. И понял, что ничем не может ей помочь. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то мокрым и солёным, что текло по его собственным щекам. Он даже не заметил, когда начал плакать. Он просто стоял и смотрел, как его мир уходит от него босиком по мокрому асфальту, под вспышки камер, под аккомпанемент ледяного ливня. А вокруг уже начинался ад. Телефоны разрывались от звонков. Заголовки новостных лент загорались один за другим: «Скандал на Billboard Awards!», «Жена Сейи Коу в истерике!», «Семейная драма звёзд!». Но для Сейя сейчас не существовало ничего. Только она. Только её удаляющаяся спина. И это ледяное, пронизывающее чувство, что он её теряет. Снова. Как семь лет назад. Только на этот раз всё было гораздо, гораздо страшнее. Оцепенение длилось, может быть, секунду. А может, целую вечность. Сейя не знал. Он чувствовал, что вдруг что-то внутри него щёлкнуло, сломалось и собралось заново, но уже по-другому. Ярость, боль, растерянность — всё это схлопнулось в одну-единственную, всепоглощающую цель. Он должен найти её. Он рванул с места, даже не осознавая, что делает. Он бежал, не разбирая дороги, прямо по лужам, по мокрому асфальту, туда, в темноту, куда ушла его жена. Крики Ятена, вспышки камер, шум дождя — всё осталось позади, превратилось в неважный, несущественный фон. Существовала только она. — Усаги! — крикнул он в темноту, но дождь заглушил его голос. — УСАГИ! Он остановился посреди пустынной улицы, тяжело дыша, и отчаяние холодной рукой сжало сердце. Фонари горели тускло, сквозь пелену дождя ничего не было видно. Где она? Куда пошла? Как он мог отпустить её? Как он мог просто стоять и смотреть?! — Куколка... — прошептал он, озираясь по сторонам, и вдруг замер. На лавочке, укрытой от основного потока дождя ветвями старого дерева, сидела маленькая, сгорбленная фигурка. Она сидела, опустив голову на колени и обхватив себя руками. Её длинные, мокрые волосы закрывали лицо. Платье, ещё недавно такое прекрасное, теперь превратилось в грязную, тяжёлую тряпку. Босые ноги, посиневшие от холода, были поджаты под скамейку. Сейя подбежал и остановился в шаге от неё. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушало шум дождя. Он смотрел на неё и боялся дышать. Боялся сделать лишнее движение. Боялся спугнуть. Она даже не подняла головы. Она знала, что это он. Сейя медленно, очень медленно, словно подходя к раненому зверьку, опустился на скамейку рядом с ней. Он боялся прикоснуться к ней. Боялся, что она снова отшатнётся. Он просто сидел рядом, чувствуя, как холодный дождь хлещет по лицу, по спине, по рукам. Тишина, нарушаемая лишь шумом ливня, длилась бесконечно долго. А потом он услышал её голос. Тихий, сдавленный, приглушённый коленями. — Прости. Одно слово. Но в нём было столько боли, что у него сжалось сердце. — Я всё-таки опозорила тебя, — продолжала она, не поднимая головы. — Завтра все газеты будут пестреть заголовками. «Жена звезды в истерике». «Семейный скандал». «Сейя Коу пожалел, что женился». — Её плечи вздрагивали. — Я же говорила... я боялась, что опозорю тебя. И вот... пожалуйста. Сейя смотрел на неё. На эту маленькую, промокшую, несчастную женщину, которая сидела на скамейке под дождём и извинялась перед ним. За то, что посмела чувствовать. За то, что посмела быть слабой. За то, что посмела быть человеком. И вдруг вся его нерешительность, вся его боязнь сделать что-то не так — исчезли. Он медленно, очень осторожно снял с себя пиджак. Тот самый, тёмно-синий, который ещё час назад был символом его триумфа. Теперь он был мокрым и тяжёлым, но всё ещё хранил тепло его тела. Сейя накинул пиджак на плечи Усаги, укрывая её от ледяного дождя, и заботливо запахнул края, стараясь согреть. Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. — Послушай меня, — сказал он, и голос его, несмотря на холод и дождь, звучал твёрдо и уверенно. — Ты реально думаешь, что мне есть дело до каких-то там заголовков и газет? Она молчала, уткнувшись лицом в колени. — Ты реально считаешь, что мне важно, что говорят или думают другие люди? — продолжил он, и с каждым словом его голос становился всё горячее. — Куколка, посмотри на меня. Она не подняла головы. Тогда он сделал то, чего боялся больше всего. Он протянул руку и обнял её. Крепко, прижимая к себе, чувствуя, как её тело, ледяное и дрожащее, постепенно начинает согреваться в его объятиях. — Даже если рухнет мир, — прошептал он ей в мокрые волосы. — Даже если все будут против, даже если завтра все газеты мира напишут про нас самую страшную грязь — мне плевать. Главное, чтобы ты и Тайо были со мной. А остальное... остальное не имеет для меня никакого значения. Она замерла в его объятиях. А потом, медленно, очень медленно, подняла голову. Её лицо было залито слезами, смешанными с дождевыми каплями. Тушь размазалась, губы дрожали, глаза, опухшие от плача, смотрели на него с такой отчаянной, детской, беззащитной надеждой, что у него сжалось сердце. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Под проливным дождём, на пустынной улице, в свете тусклых фонарей. А потом Усаги снова разрыдалась. Но это были другие слёзы. Не те, полные отчаяния и безысходности, что она лила минуту назад. Это были слёзы облегчения. Слёзы освобождения. Она бросилась к нему, прижимаясь всем телом, вцепившись в его мокрую рубашку, и зарыдала, уткнувшись лицом ему в грудь. — Прости... прости меня... — всхлипывала она, и слова тонули в его рубашке. — Я такая дура... такая слабая... я не хотела... я не знаю, что на меня нашло... — Тсс... — Сейя обнял её крепче, прижимая к себе игладя по мокрой спине, по вздрагивающим плечам. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никуда не уйду. Она рыдала, как маленький ребёнок, не стесняясь, не сдерживаясь, отдаваясь этим слезам полностью. А он держал её, чувствуя, как её тело, наконец, расслабляется в его руках, как спадает то невероятное напряжение, которое сковывало её все эти месяцы. Броня, которую она носила годами, которую она так старательно выстраивала, чтобы защититься от боли, — эта броня наконец-то была пробита. И теперь всё будет хорошо. Сейя гладил её по спине, по мокрым волосам, чувствуя, как её рыдания постепенно стихают, переходя во всхлипы, а потом и в ровное, глубокое дыхание. Она просто лежала у него на груди, прижимаясь, как ребёнок, нашедший защиту. — Я люблю тебя, — прошептал он, касаясь губами её макушки. — Слышишь? Я люблю тебя. И никто и ничто в этом мире этого не изменит. Никакие статьи. Никакие вопросы. Никакое прошлое. Только ты и я. Навсегда. Она что-то пробормотала в ответ, но слов было не разобрать. Да и не нужно было. Он чувствовал её. Чувствовал, как постепенно уходит дрожь, как дыхание выравнивается, как тепло возвращается в её тело. Дождь всё ещё лил, но теперь он казался не врагом, а просто частью этого момента. Очищением. Они сидели на мокрой скамейке, обнявшись, укрытые одним пиджаком на двоих, и весь остальной мир перестал существовать. Где-то вдалеке, заглушаемые шумом дождя, слышались голоса, крики, шум машин. Ятен, Тайки, Минако, Ами — они искали их, наверное, сходили с ума от беспокойства. Но Сейе было всё равно. Пусть ищут. Пусть найдут потом. Сейчас существовали только они двое. И эта минута тишины и покоя посреди бури. Он поцеловал её в висок, прижимая к себе чуть крепче, и прошептал: — Пойдём домой, Куколка. Она кивнула, не поднимая головы. И он помог ей встать. Она была босиком, её платье было безнадёжно испорчено, причёска уничтожена, но для него она была прекраснее всех звёзд на красных дорожках мира. Сейя подхватил её на руки, прижимая к себе, и понёс туда, откуда доносился шум машин и голоса. Навстречу неизбежному. Навстречу завтрашним заголовкам. Навстречу новой битве. Но пока они были вместе. И это было главнее всего.