Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Усаги открыла глаза и первое, что увидела — пустую подушку рядом. Холодную. Нетронутую. Она протянула руку и коснулась простыни — там, где обычно спал Сейя, не было ни следа тепла. Он не приходил. Всю ночь. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными толчками. Она рывком села на кровати, откидывая спутанные волосы с лица, и схватила телефон с тумбочки. Экран засветился, встречая её уведомлениями из новостных лент, различными рекламными чатами, спамом из магазинов. Но среди всего этого мусора не было одного. Того, который она искала с отчаянной надеждой. Ни одного сообщения от Сейи. Ни «доброе утро». Ни «как ты». Ни «прости за вчерашнее». Ничего. Усаги смотрела на пустой диалог, и внутри неё разрасталась холодная, липкая пустота. Она вспомнила их вчерашнюю ссору. Свои слова. Его крик. Дверь, захлопнувшуюся перед его носом. Она ушла. Она сбежала. Она написала Харуке. А он не ночевал дома. — Ты сама во всём виновата, — прошептала она своему отражению в погасшем экране телефона. — Сама. Глубокий вдох. Выдох. Маска. Она встала, накинула халат и, стараясь не думать о том, что будет дальше, направилась в ванную. Через полчаса, одетая в простой светлый свитер и джинсы, с идеально уложенными волосами и ровным, спокойным лицом, Усаги спустилась в столовую. За большим обеденным столом была вся семья. Коу Сейджи, как всегда, восседал во главе, с идеально выглаженной рубашкой и безупречной осанкой, словно вчерашний скандал был не более чем досадным недоразумением. Ятен сидел рядом с Минако, нервно теребя салфетку и бросая тревожные взгляды на дверь. Тайки и Ами, как два неразлучных учёных, изучали что-то в планшете, но их сосредоточенность явно была показной. Тайо, слава богам, уже уплетал кашу, увлечённо рассказывая экономке о своих планах на день. Даже Хикари, сидевшая на своём стульчике, казалось, чувствовала напряжение и тихо перебирала пальчиками погремушку. Усаги вошла в столовую, и все взгляды устремились на неё. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Она спокойно прошла к своему месту, села, развернула салфетку и положила её на колени. Затем подняла глаза на главу семьи. — Отец, — голос её звучал ровно, без тени вчерашней истерики. — Я хочу извиниться. Коу Сейджи медленно отложил вилку и поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни презрения — только холодное, выжидающее любопытство. — За вчерашнее поведение, — продолжила Усаги. — Я осознала свою ошибку. Ятен поперхнулся чаем. Минако под столом сжала его колено. Тайки замер, даже не пытаясь сделать вид, что читает планшет. Ами смотрела на подругу с тревогой и пониманием. — Я действительно знала, на что иду, когда выходила замуж за Сейю, — голос Усаги не дрогнул. — Я выходила не просто за любимого человека. Я выходила замуж за публичную личность. За фамилию Коу. За часть огромной империи. — Она перевела дыхание. — И оказалось, что я была не готова к этому. Совсем не готова. Но это не оправдание. Я обещаю, что исправлюсь. Больше вам не придётся краснеть за меня. Я научусь. Всему, чему нужно. Обещаю. Коу Сейджи посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Казалось, он сканирует её, проверяет на искренность, на прочность. Усаги выдержала этот взгляд, не опуская глаз. Наконец, патриарх медленно кивнул. Всего один раз. Но этого было достаточно. — Хорошо, — сказал он коротко. И вернулся к своему завтраку. Напряжение в комнате чуть спало. Ятен выдохнул, Минако расслабила плечи. Тайки и Ами переглянулись. Даже Тайо, кажется, почувствовал, что что-то важное произошло, и с удвоенным энтузиазмом набросился на кашу. Усаги перевела дух. Маска держалась. Пока держалась. И в этот момент в столовую вошёл Сейя. Он был не просто уставшим. Он был разбитым. Чёрные волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли глубокие тени, рубашка была мятая, словно он спал в ней, не раздеваясь. Он двигался медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с трудом. Все взгляды мгновенно переключились на него. Коу Сейджи отложил вилку и посмотрел на сына. Его голос, когда он заговорил, был ледяным. — Сейя. Где ты был всю ночь? Сейя замер на пороге. Медленно перевёл взгляд с отца на свое пустое место за столом рядос с Усаги… и прошёл мимо. Даже не взглянув на неё. Усаги похолодела. Он смотрел только на отца. Впервые в жизни Сейя Коу, который всегда искал её глаза, который всегда первым шёл навстречу, который всегда, несмотря ни на что, смотрел на неё с любовью, — он даже не заметил её присутствия. — Охрана доложила, что ты не ночевал дома, — голос Коу Сейджи не терпел возражений. — Где ты был? Сейя провёл рукой по лицу, стирая с него остатки сна. — В студии, — ответил он глухо. — Работал. — Всю ночь? — Всю ночь. Коу Сейджи нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого он перевёл взгляд на Тайки и Ятена. — Вы должны помогать брату. У вас общая группа, общие проекты. Нечего перекладывать всё на одного Сейю. Ятен открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сейя его опередил. Жестко. Решительно. Отрезая любые возражения. — Не надо. Коу Сейджи поднял бровь. — Не надо, — повторил Сейя. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та сталь, которая появлялась, когда он принимал окончательное решение. — У Тайки и Ятена помимо «Трёх Звёзд» есть своя работа. «L'Eclipse». «Коу Медикал». Они и так из-за меня последнее время редко там появляются. Я справлюсь сам. — Сейя… — начал Ятен. — Я сказал — справлюсь, — перебил Сейя, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Скоро начнутся усиленные репетиции к концерту с Кайо. Вам всё равно придётся забросить свои дела. Пусть пока хоть поработают в нормальном режиме. Коу Сейджи помолчал, обдумывая слова сына, потом кивнул. — Разумно. Тогда садись, завтракай. — Я не голоден. Сейя уже развернулся, собираясь уйти, когда отец остановил его взглядом. — Ты должен есть. У тебя концерт через три недели. Ты должен быть в форме. — Я сказал — не голоден, — голос Сейи прозвучал глухо, но твёрдо. — Пойду лучше отдохну. Пару часов. И, не оборачиваясь, не бросив на жену даже мимолётного взгляда, он вышел из столовой. Тишина, повисшая после его ухода, была тяжелее, чем в начале завтрака. Ятен смотрел на дверь, за которой скрылся брат, и нервно теребил салфетку. Минако прикусила губу. Тайки и Ами обменялись встревоженными взглядами. Даже Тайо, кажется, почувствовал неладное и перестал жевать, переводя глаза с мамы на пустой дверной проём и обратно. Усаги сидела неподвижно. Она смотрела в свою тарелку и видела перед собой только одно: как Сейя прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Как в его глазах, когда он говорил с отцом, не было ничего. Ни боли, ни злости, ни обиды. Только пустота. Она знала этот взгляд. Она видела его однажды — семь лет назад, в Сан-Франциско, когда он в последний раз смотрел на неё перед их разлукой. Тогда в его глазах была боль. Сейчас — ничего. Что-то в нём переломилось. Усаги заставила себя улыбнуться и продолжить завтрак. Маска держалась. Она доела тост, выпила чай, ответила на несколько вопросов Тайо о его планах. Внешне всё было идеально. Но внутри, где-то глубоко, в самой холодной и тёмной части души, росло понимание: она теряет его. Не из-за ссоры. Не из-за скандала. А потому что в нём что-то умерло. Что-то очень важное. Что-то, что было только для неё. И она не знала, можно ли это воскресить. Завтрак закончился. Все разошлись по своим делам. Усаги поднялась наверх, прошла мимо закрытой двери спальни, за которой, наверное, спал Сейя. Остановилась на секунду и прижалась ладонью к холодному дереву. — Прости, — прошептала она одними губами. — Я не знаю, что делать. Ответа не было. Она убрала руку и пошла дальше. В комнату Тайо. Играть роль заботливой матери. Потому что если маска упадёт — рухнет всё. А за дверью спальни Сейя лежал на кровати, уставившись в потолок невидящими глазами. Он слышал её шаги. Слышал, как она остановилась. Слышал этот беззвучный шёпот. Но он не пошевелился. Потому что если он откроет глаза и посмотрит на неё — он снова простит. Снова кинется мириться. Снова наступит на горло собственной гордости. А она опять сбежит. Опять решит что-то за него. Опять сделает больно. Сколько можно? Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, в котором её не было. Совсем.

***

Усаги просидела в комнате Тайо около двух часов. Она собирала с ним конструктор, читала книжку про космос, слушала его бесконечные рассказы о том, как он однажды полетит на Марс и возьмёт с собой всю семью, даже Хикари, хотя она ещё маленькая и, наверное, будет плакать в ракете. Она улыбалась, кивала, поддакивала — и всё это время часть её сознания, та самая, которую она не могла контролировать, находилась там, за стеной, в их спальне, где спал Сейя. Когда Тайо наконец угомонился и уснул дневным сном, Усаги бесшумно выскользнула из его комнаты и направилась к себе. Она открыла дверь спальни тихо, стараясь не скрипнуть. В комнате царил приглушённый свет — шторы были задёрнуты, создавая полумрак, в котором тонули очертания мебели. Сейя лежал на кровати поверх покрывала, всё в той же мятой рубашке, в которой пришёл утром. Он спал тяжело, беспокойно — брови нахмурены, дыхание неровное. Даже во сне он не находил покоя. Усаги замерла на пороге, вглядываясь в его лицо. Такое родное. Такое любимое. И такое... чужое сейчас. Она сделала шаг в комнату. Сейя открыл глаза мгновенно, словно и не спал вовсе. Его взгляд — мутный спросонья, но уже настороженный — упёрся в неё. Секунду они смотрели друг на друга. Тишина звенела, как натянутая струна. — Прости, — тихо сказала Усаги. — Я не хотела будить. Сейя сел на кровати и провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. — Ничего, — ответил он ровно. — Всё равно пора вставать. Он поднялся и, не глядя на неё, направился в ванную. Через минуту оттуда послышался шум воды. Усаги стояла посреди комнаты, чувствуя, как между ними, невидимая, но осязаемая, пролегла стена. Стена холода. Стена недосказанности. Стена, которую они оба делали вид, что не замечают. Когда Сейя вышел из душа — уже переодетый в свежие джинсы и чёрную футболку, с влажными, ещё не высохшими волосами, — Усаги сидела на краю кровати и смотрела на него. — Опять в студию? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Без надрыва. Без претензий. Сейя, не глядя на неё, собрал с кресла какие-то бумаги и сунул их в сумку. — Да, — коротко ответил он. — Много работы. — Во сколько вернёшься? Пауза. Слишком длинная для простого вопроса. — Не знаю, — наконец сказал Сейя, всё так же не поднимая глаз. — Скорее всего, опять поздно. Усаги кивнула, хотя он этого не видел. В груди противно заныло. Раньше всё было иначе. Раньше он, даже уставший, даже занятой, находил секунду, чтобы подойти, обнять, поцеловать в макушку, шепнуть: «Скучай по мне». Раньше его глаза искали её, стоило ей войти в комнату. Раньше в его голосе, когда он говорил с ней, всегда звучала та особенная, тёплая нотка, предназначенная только для неё. Сейчас перед ней стоял чужой человек. Вежливый. Спокойный. Абсолютно равнодушный. Сейя наконец подошёл к ней. Механически, без эмоций, наклонился и чмокнул в щёку. Губы едва коснулись кожи — и тут же отстранились. — Пока, — сказал он, разворачиваясь к двери. — Пока, — ответила Усаги в пустоту. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Она осталась одна. Усаги сидела, не шевелясь, и смотрела на дверь, за которой скрылся её муж. Тот самый мужчина, который семь лет ждал её. Который прощал ей ложь, побеги, годы молчания. Который каждый раз, когда она ошибалась, первым делал шаг навстречу. Который любил её так отчаянно, так самозабвенно, что это пугало. И сейчас, впервые за всё время, она поняла: он устал.Он устал бегать за ней. Устал прощать. Устал наступать на горло собственной гордости, чтобы сохранить их семью. Она сама создала эту ситуацию. Своей обидой. Своей глупой, детской обидой на сравнение с Рей. Своим решением сбежать вместо того, чтобы поговорить. Своим выбором — написать Харуке. А теперь он уходит. Не хлопая дверью. Не скандаля. Не крича. Просто уходит — в работу, в студию, в свою музыку. Туда, где нет её. Где он может быть собой, не думая о том, какую маску надеть. Усаги закрыла глаза. — Что ты наделала, дура? — прошептала она в пустоту. — Что ты наделала? Ответа не было. Только тишина. Холодная, чужая, равнодушная тишина. Она потеряла его. Не физически — он вернётся сегодня, завтра, послезавтра. Но то, что было между ними — та искра, то тепло, та безусловная любовь, которая согревала её все эти месяцы, — это ушло. Исчезло. Растворилось в этом холодном, пустом пространстве их спальни. И она не знала, можно ли это вернуть.

***

Студийный комплекс «Коу Мьюзик» встретил Сейю привычной тишиной пустых коридоров и запахом кофе, который, кажется, навсегда въелся в стены. Он прошёл в свою личную студию, закрыл за собой тяжёлую звукоизолирующую дверь и рухнул в кресло перед пультом. Вокруг него была музыка. Его стихия. Его убежище. Место, где он всегда находил ответы. Но не сегодня. Сейя откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок, заставленный софитами. В голове гудело, мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Он любил Усаги. Любил больше жизни. Это было неоспоримо, как закон гравитации, как то, что солнце встаёт на востоке. Эта женщина была его воздухом, его светом, его проклятием и благословением одновременно. Но почему тогда внутри, вместо привычной тоски и желания бежать за ней и всё исправить, поселилась эта липкая, тягучая пустота? Он устал. Сама мысль об этом была чужеродной, почти кощунственной. Коу не устают. Коу не сдаются. Коу идут до конца. Но сейчас, глядя в равнодушный потолок студии, Сейя вынужден был признаться самому себе: он устал бежать за ней. Семь лет. Семь долгих, бесконечных лет он ждал, искал, надеялся. А когда судьба дала им второй шанс, он вложил в него всё. Всё без остатка. Он любил её так, как не любил никого. Он прощал ей всё — её страхи, её сомнения, её побеги. А она? Она ни разу за всё это время не пришла к нему первой. Ни разу не признала своей ошибки, не сказала: «Прости, я была неправа». Она всегда знала, что он будет рядом. Знала, что он простит. Знала, что он никуда не денется. И он не денется. Он любит её. Но почему внутри так паршиво? Сейя провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него эту дурацкую, липкую усталость. Может быть, дело не в ней? Может быть, дело в нём самом? В его вечном перфекционизме, в его желании, чтобы всё было идеально? В его неспособности принять, что даже у идеальной любви бывают сбои? Он не знал. И это незнание бесило больше всего. Из тяжёлых раздумий его вырвала вибрация телефона. Сейя лениво потянулся к аппарату, лежащему на пульте. Экран светился уведомлением о новом сообщении. Незнакомый номер. Он открыл сообщение. И мир вокруг перестал существовать. На экране была фотография. Чёткая, качественная, явно сделанная профессиональной камерой с большого расстояния. Усаги и Харука Тено. Они стояли на пустынном пляже, у самой кромки прибоя. Волны ласкали их босые ноги. Она — в шортах и своей любимой футболке оверсайз, с распущенными волосами, которые трепал ветер. Он — в чёрной футболке, с подвернутыми штанинами, с пиджаком, небрежно наброшенным сверху. Они стояли близко. Очень близко. Харука смотрел на неё. А она — на него. И в этом взгляде, застывшем на фотографии, было что-то такое... интимное, что у Сейи оборвалось сердце. Это было вчера. Тогда, когда она ушла от него после ссоры. Тогда, когда она сказала: «Нам надо остыть». Она остывала с Харукой Тено на пустынном пляже. Сейя смотрел на экран и ничего не видел. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело, а перед глазами поплыли тёмные круги. Он не чувствовал пальцев, сжимающих телефон. Не чувствовал, как ногти впиваются в ладонь. Что это? Что это, чёрт возьми, такое? Телефон в его руке снова завибрировал. Входящий звонок. Тот же неизвестный номер. Сейя, не отдавая себе отчёта в движениях, нажал на зелёную кнопку и поднёс трубку к уху. — Кто ты? — голос его прозвучал глухо, но в этой глухоте отчётливо слышалась сталь. — Что тебе нужно? На том конце провода повисла короткая пауза. А потом раздался голос — низкий, спокойный, с лёгкой, почти неуловимой насмешкой. Женский голос, который он уже однажды слышал. — Добрый вечер, господин Коу. Сецуна Мэйо. Мы с вами уже имели удовольствие общаться. Сейя похолодел. Та самая журналистка. Та, что довела Усаги до истерики. Та, что написала ту грязную статью. — Что тебе нужно? — повторил он, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Всего лишь предупредить, — голос Мэйо звучал бархатисто и убийственно спокойно. — Завтра утром эта фотография появится на всех обложках. Во всех газетах. Во всех новостных лентах. Скандал, который вы вчера пережили, покажется вам цветочками. Сейя молчал, переваривая информацию. В голове билась одна-единственная мысль: «Усаги и Харука. Усаги и Харука». — Зачем? — выдавил он наконец. — Зачем тебе это? Чего ты добиваешься? — Я хочу уничтожить Цукино, — просто ответила Мэйо. В её голосе не было ненависти — только холодная, расчётливая решимость. Сейя замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. — Что она тебе сделала? — спросил он, и в голосе его, помимо гнева, прозвучало искреннее недоумение. — Чем она тебе так насолила, что ты готова уничтожить её жизнь? Пауза на том конце провода затянулась. А когда Мэйо заговорила снова, в её голосе впервые проскользнула эмоция. Горечь. Застарелая, выжженная горечь. — Она посадила моего брата. Сейя моргнул, не веря своим ушам. — Твоего... брата? — Мамору Джиба — мой брат, — отчеканила Мэйо. — Старший брат. Единственный родной человек, который у меня был. А твоя драгоценная женушка, эта якобы невинная овечка, упекла его за решётку. Оклеветала. Растоптала. Уничтожила его репутацию, его дело, его жизнь. Сейя слушал, и перед его внутренним взором проносились обрывки информации: Мамору Джиба, проект «Палингенез», суд, тюрьма, показания Усаги. Он знал эту историю. Он сам играл главную роль в этой истории. Он знал, через что прошла его жена. Знал, каким чудовищем был этот человек. — Ты ошибаешься, — сказал он твёрдо. — Твой брат — не жертва. Он монстр. Он убил родителей Усаги. Он держал её взаперти. Он травил её препаратами. — Мне все равно, — ответила Мэйо всё тем же ледяным тоном. — Я доверяю своему брату. Если он что-то сделал – значит другого варианта не было. Сейя стиснул зубы. Челюсть свело от напряжения. — Чего ты хочешь? — спросил он, беря себя в руки. — Ты же не просто так звонишь. Ты хочешь чего-то. Говори. Мэйо усмехнулась. В этом смехе не было веселья — только удовлетворение от того, что рыба заглотила наживку. — Есть всего один способ, чтобы эти снимки завтра никуда не попали. — Какой? — выдохнул Сейя, чувствуя, как внутри закипает знакомая, всё сметающая ярость. — Мамору должны выпустить. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина повисла в студии. Сейя смотрел на своё отражение в тёмном мониторе перед собой и не верил собственным ушам. — Ты... ты предлагаешь мне... — голос его сорвался. — Я предлагаю тебе сделку, — перебила Мэйо. — Ты, Коу Сейя, самый влиятельный человек в этом городе после своего отца. Если ты захочешь — ты сможешь повлиять на суд. Сделать так, чтобы дело пересмотрели. Чтобы справедливость восторжествовала. — Справедливость? — выдохнул Сейя. — Ты называешь справедливостью освобождение убийцы? — Я называю справедливостью освобождение моего брата, — отрезала Мэйо.  Сейя молчал, переваривая услышанное. В голове билась паническая мысль: «Усаги и Харука. Завтра это увидят все». — Я дам тебе время до вечера, — продолжила Мэйо. — Подумай. Взвесь всё. Что для тебя важнее — репутация твоей жены, твоей семьи, твоей фамилии? Или свобода человека, которого, возможно, незаслуженно посадили? Короткие гудки. Сейя смотрел на погасший экран телефона, на фотографию, застывшую в памяти, на эту проклятую, идеальную картинку чужого счастья на пустынном пляже. Внутри него боролись ярость, боль, недоверие и холодный, расчётливый голос Мэйо, эхом отдающийся в голове. «Мамору должны выпустить». Он закрыл глаза и заставил себя дышать. Ровно. Глубоко. Вечер. У него есть время до вечера. Сейя сидел в студии, не замечая, как за окном медленно ползёт солнце, как сменяют друг друга тени, как вечерний Токио зажигает свои первые огни. Он смотрел в одну точку на стене и не видел ничего. Только эта фотография. Только она с ним на пустынном пляже. Только её глаза, обращённые к другому мужчине. Время потеряло смысл. Он думал. Пытался найти выход, просчитать варианты, понять, где именно, в какой момент его идеальный мир дал трещину и начал рассыпаться на куски. Да что, чёрт возьми, происходит вокруг? Он, Сейя Коу, который всегда контролировал всё — свою музыку, свою карьеру, свою жизнь, — вдруг оказался в эпицентре урагана, который нёс его неизвестно куда. Журналисты, скандалы, угрозы, измены... Измены? Мысль обожгла, как пощёчина. Он не знал, было ли что-то между ними. Фотография ничего не доказывала. Просто прогулка. Просто разговор. Просто... взгляд. Но этот взгляд... Сейя зажмурился и тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время. Сейчас не время раскисать и ревновать. Сейчас нужно думать, как спасти ситуацию. Телефон на пульте завибрировал снова. Сейя посмотрел на экран. Тот же неизвестный номер. Он взял трубку. Голос его, когда он заговорил, звучал пугающе спокойно. В нём не было ни гнева, ни отчаяния — только холодная, выверенная решимость человека, который принял решение. — Я согласен. На том конце провода повисла короткая пауза. Сецуна Мэйо, кажется, не ожидала такой быстрой капитуляции. — Вот как? — в её голосе проскользнуло удивление. — Даже не будешь торговаться? — А есть смысл? — усмехнулся Сейя, но в этой усмешке не было веселья. — Ты держишь меня за яйца, Мэйо. И мы оба это знаем. Так что давай без игр. Я сделаю всё, чтобы твоего брата выпустили. — Всё? — переспросила она, и в голосе её зазвучали нотки недоверия. — Ты понимаешь, на что идёшь? Твой отец... — Мой отец не узнает, — перебил Сейя жёстко. — Ничего не узнает. Ни о фотографии, ни о нашем разговоре, ни о моих действиях. Я всё сделаю сам. Тихо. Аккуратно. Через своих людей. — А Усаги? — Мэйо не удержалась от укола. — Твоя драгоценная женушка? При упоминании её имени внутри Сейи что-то кольнуло. Остро, больно, до спазма в горле. Но он не позволил себе раскиснуть. — Усаги не должна пострадать, — сказал он твёрдо. — Это моё главное условие. Чтобы она никак не была замешана в этом деле. Чтобы её имя больше не появлялось в твоих статьях. Чтобы никто никогда не узнал об этой... прогулке. Мэйо помолчала, обдумывая его слова. — Хорошо, — наконец сказала она. — Мне нужен только брат. Цукино... или Коу, — в её голосе послышалась насмешка, — меня не интересует. Пусть живёт свою сладкую жизнь. Если, конечно, ты сможешь обеспечить ей эту жизнь после того, что узнал. Сейя крепко сжал телефон. — Это не твоя забота. Ты получишь своего брата. А я получу тишину. Мы договорились? — Договорились, — подтвердила Мэйо. — У тебя неделя. Ровно семь дней. Если за это время я не увижу реальных подвижек в деле Мамору, завтрашняя фотография покажется тебе цветочками. У меня много материала, Коу. Очень много. И следующий удар будет больнее. — Я понял, — отрезал Сейя. — Неделя. Он нажал отбой, не дожидаясь ответа, и отшвырнул телефон на пульт, словно тот был раскалённым углём. Тишина. Он сидел, уставившись в одну точку, и в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Что я только что сделал? Что я наделал?» Он согласился освободить человека, которого считал чудовищем. Монстра, убившего родителей его жены. Того, кто мучил её, травил, держал в клетке. Ради чего? Ради того, чтобы грязная фотография не попала в прессу? Чтобы её имя не трепали в жёлтых газетах? Он предаёт её. Спасая. Горькая, ядовитая ирония. Сейя провёл руками по лицу, пытаясь собраться. Хватит рефлексировать. Нужно действовать. У него есть неделя. Неделя, чтобы провернуть невозможное: добиться освобождения человека, которого посадили во многом благодаря его же, Сейи, связям и влиянию его отца. Как это сделать? Как провернуть это так, чтобы никто — ни отец, ни Усаги, ни братья — ничего не заподозрили? Отец. Коу Сейджи. Если он узнает, что Сейя пытается освободить Мамору Джиба, человека, которого они с таким трудом упрятали за решётку... последствия будут катастрофическими. Он возненавидит Усаги. Окончательно и бесповоротно. Решит, что это она виновата, что это она надавила на сына, что это из-за неё рушится репутация семьи. Нельзя. Ни в коем случае нельзя, чтобы отец узнал правду. Усаги... она тоже не должна узнать. Ни о фотографии, ни о сделке. Она и так на грани, после вчерашнего скандала, после их ссоры, после всего. Если она узнает, что он видел эти снимки, что он пошёл на сделку с её врагом... она сломается. Окончательно. Сейя закрыл глаза. Он сделает это втайне от всех. Использует свои старые связи, людей, которые обязаны ему, адвокатов, которые умеют работать тихо. Найдёт способ. Должен найти. Главное — чтобы она не пострадала. Даже если она была с ним. Даже если этот взгляд на пляже что-то значил. Даже если внутри у неё, оказывается, есть место для другого. Она — мать его сына. Она — женщина, которую он любил семь лет. Любит. До сих пор любит, как бы больно не было это признавать. И он защитит её. Даже ценой свободы её врага. Даже ценой собственной чести. Сейя открыл глаза, взял телефон и набрал номер своего самого доверенного человека — адвоката, который вёл не одно его тёмное дело, о котором никто не знал. — Ичиро, — сказал он в трубку усталым, но твёрдым голосом. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. Личное дело. Очень деликатное. Никто не должен знать. — Слушаю, господин Коу, — ответил голос на том конце. — Мне нужно, чтобы ты нашёл способ добиться пересмотра дела Мамору Джиба. Тихо. Без шума. Без упоминания моего имени. Пауза. Удивлённая, тяжёлая пауза. — Господин Коу... вы уверены? Этот человек... — Я уверен, — перебил Сейя. — Делай, что я сказал. У нас неделя. Он нажал отбой и откинулся в кресле, глядя в тёмный потолок студии. Где-то там, за стенами, зажигал огни ночной Токио. Где-то там была она. Его жена. Женщина, которую он спасал, сам того не зная, от чего именно. А он сидел здесь, в темноте, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Что-то очень важное. Может быть, доверие. Может быть, надежда. А может быть, та самая слепая, безоглядная любовь, которая семь лет вела его сквозь тьму. Сейя и не успел заметить как прошел день и на улице стемнело и необходимо было возвращаться домой. Огни особняка Коу горели тёплым, приветливым светом, обещая уют и покой. Для кого-то другого. Для Сейи сейчас этот свет казался фальшивым, декорацией к спектаклю, в котором ему предстояло сыграть свою самую сложную роль. Он заглушил двигатель и несколько минут просто сидел в машине, глядя на знакомые очертания дома. Руки всё ещё слегка дрожали — от адреналина, от выпитого в студии кофе, от того груза, который он взвалил на свои плечи всего несколько часов назад. «Мамору должны выпустить». Слова Мэйо пульсировали в голове, въедаясь в мозг раскалённым клеймом. Он согласился. Он сделал это. Ради неё. Сейя вышел из машины и медленно побрёл к дому. Каждый шаг давался ему с трудом, словно ноги налились свинцом. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул в холл. Из столовой доносились приглушённые голоса, звон посуды, смех Тайо. Обычные, мирные звуки. Звуки семьи. Звуки жизни, которая ещё утром казалась ему идеальной. Он вошёл в столовую и остановился на пороге, прислонившись плечом к косяку. Усталый, разбитый, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть даже приглушённый свет люстр. Картина, открывшаяся ему, была до жути спокойной. За большим столом сидели все. Отец во главе, как всегда величественный и непроницаемый, с бокалом красного вина в руке. Ятен и Минако рядом. Ятен что-то увлечённо рассказывал и жестикулировал, а Минако слушала его с лёгкой улыбкой, прижимая к себе задремавшую Хикари. Тайки и Ами — два неразлучных учёных, склонившихся над каким-то документом, но при этом краем глаза следящих за общей беседой. Тайо, как всегда, был в центре внимания, размахивая ложкой и доказывая деду, что пони лучше, чем велосипед, потому что пони живой и с ним можно разговаривать. И Усаги. Она сидела напротив отца, в простом светлом свитере, с волосами, собранными в небрежные оданго. На её лице застыло то самое выражение спокойной, умиротворённой безмятежности, которое он так любил. Она слушала Тайо и улыбалась — той самой тёплой, домашней улыбкой, ради которой он когда-то был готов свернуть горы. Увидев его, она подняла глаза. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. Она улыбнулась ему. Легко, естественно, как будто между ними ничего не произошло. Как будто не было вчерашней ссоры. Как будто не было его холодного ухода утром. Как будто не было этого проклятого пляжа и другого мужчины, стоявшего слишком близко. «Что ты скрываешь за этой улыбкой?» — пронеслось в голове у Сейи. — «Что ты ещё от меня скрываешь? О чём молчишь?» Вопросы жгли изнутри, требуя ответа. Ему хотелось подойти, схватить её за плечи, заглянуть в глаза и спросить прямо: «Что ты делала с ним на этом чертовом пляже? Что ты чувствуешь у нему? Почему ты сбежала к нему, а не осталась со мной?» Но вместо этого он улыбнулся в ответ. Спокойно. Тепло. Так, как улыбаются любящие мужья, возвращаясь домой к семье. Маска. Идеальная, выверенная маска, которую он надевал сотни раз на сцене, на интервью, на светских мероприятиях. Сейчас она пригодилась ему в собственном доме. Он отлепился от косяка и медленно прошёл к своему месту, по пути взъерошив волосы Тайо, который тут же отвлёкся от разговора с дедом и повис на его руке. — Папа! Ты пришёл! А мы без тебя ужепоужинали, но тебе оставили, вон там! Там рыба и рис, как ты любишь! — Спасибо, чемпион, — Сейя чмокнул сына в макушку и сел за стол. Рядом с ним тут же возникла тарелка, которую услужливо подвинула экономка. Он посмотрел на еду, но кусок в горло не лез. Вместо этого он поднял глаза и снова встретился взглядом с Усаги. Она смотрела на него с той же лёгкой, безмятежной улыбкой. Ни тени тревоги, ни капли вины. Идеальная картинка. Идеальная жена. «Идеальная ложь», — горько подумал Сейя. — Как прошёл день? — спросила она тихо, так, чтобы слышал только он. — Нормально, — ответил он так же тихо. — Работал. — Устал? — Есть немного. — Тогда поешь и иди отдыхать. — Хорошо. Диалог двух людей, которые разучились говорить друг другу правду. Вежливый, пустой, ничего не значащий обмен фразами, за которым скрывалась пропасть. Ужин продолжался. Тайо рассказывал о своих подвигах с репетитором, Ятен вставлял язвительные комментарии, Минако его одёргивала, Тайки и Ами обсуждали какие-то графики, Коу Сейджи величественно молчал, изредка бросая короткие реплики, которые тут же становились законом. Атмосфера была... почти нормальной. Почти такой же, как всегда. Но Сейя чувствовал. Чувствовал каждую фальшивую ноту в этом оркестре. Чувствовал, как напряжены плечи Ятена, который то и дело бросал на него тревожные взгляды. Чувствовал, как Минако слишком крепко сжимает руку мужа под столом. Чувствовал, как Тайки и Ами делают вид, что увлечены своими расчётами, но на самом деле прислушиваются к каждому слову. Чувствовал, как Усаги смотрит на него. Смотрит и улыбается. И за этой улыбкой — пустота. Он ел механически, не чувствуя вкуса. Отвечал на вопросы односложно, но вежливо. Улыбался, когда это было уместно. Играл роль. Ту самую роль, от которой его тошнило. А в голове, навязчивым рефреном, билась мысль: «Когда всё изменилось? Когда наша любовь перестала быть настоящей? Когда мы начали врать друг другу, глядя в глаза?» Он не знал ответа. Может быть, всё началось семь лет назад, когда она решила уйти. Может быть, в тот момент, когда он вновь ее обрел спустя столько лет. Может быть, сегодня утром, когда он прошёл мимо неё, не взглянув. Но одно он знал точно: обратной дороги нет. Сделка заключена. Маски надеты. Им предстоит жить в этом новом, фальшивом мире, где правда прячется за улыбками, а любовь — за молчанием. Ужин подходил к концу. Коу Сейджи первым поднялся из-за стола, пожелав всем спокойной ночи и бросив на Сейю долгий, внимательный взгляд. Сейя выдержал его не дрогнув. Тайо, сонный и довольный, отправился наверх в сопровождении экономки. Ятен и Минако, подхватив спящую Хикари и тоже поднялись, пожелав всем хорошего вечера. Тайки и Ами задержались ненадолго, допивая чай, но вскоре и они ушли, сославшись на ранний подъём в лабораторию. В столовой остались только Сейя и Усаги. Тишина, тягучая и неловкая, повисла между ними. — Я тоже пойду наверх, — сказала Усаги, поднимаясь. — Устала сегодня. — Иди, — кивнул Сейя, не глядя на неё. — Я ещё посижу немного. Она замерла на секунду, словно ожидая чего-то. Слова? Жеста? Объяснения? Но он молчал. Она развернулась и вышла из столовой, оставив его одного. Сейя сидел за пустым столом, глядя на свою тарелку, на недопитый чай, на салфетку, которую он скомкал в руках во время ужина. В голове было пусто. Совсем пусто. Где-то наверху хлопнула дверь спальни. Он закрыл глаза. Завтра начнётся новый день. И ему придётся снова надеть маску. Снова улыбаться. Снова делать вид, что всё хорошо. А внутри, в самой глубокой и тёмной части души, уже поселилось то, чему он боялся дать имя. То, что росло с каждым её взглядом, с каждой её ложью, с каждой секундой этого проклятого молчания. Он не знал, сколько сможет так жить. Но выбора у него не было. Сейя поднялся из-за стола, погасил свет и медленно побрёл наверх. В спальне горел ночник. Усаги лежала на своей половине кровати, отвернувшись к стене. Она не спала — он слышал её неровное дыхание. Он лёг на свою половину. На спину. И уставился в потолок. Между ними было расстояние. Всего каких-то полметра. Но сейчас они казались Сейе бесконечной, непреодолимой пропастью. — Сейя? — её голос прозвучал тихо, почти умоляюще. — Мм? — Ты сердишься на меня? Пауза. Долгая, тяжёлая пауза. — Нет, — ответил он ровно. — Просто устал. Спи. Она не ответила. Только вздохнула — тихо, едва слышно — и замерла. Сейя лежал, глядя в потолок, и думал о том, что ещё минуту назад у него был шанс всё рассказать. Признаться в сделке. Спросить про Харуку. Выяснить правду. Но он промолчал. Потому что правда могла разрушить всё окончательно. А он не был готов. Не сегодня. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, в котором она снова улыбалась другому, а он смотрел на это со стороны, не в силах ничего изменить.