Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Неделя — достаточный срок, чтобы привыкнуть к новой реальности. Сейя привык. Привык просыпаться в пустой постели — Усаги уже не ждала его по утрам, спускаясь вниз раньше, чтобы позавтракать с Тайо. Привык к её вежливым, ничего не значащим улыбкам за общим столом. Привык к ее вопросам «как прошёл день?» и своим ответам «нормально», за которыми не стояло ровным счётом ничего. Он привык к тому, что они больше не разговаривают. Не касаются друг друга. Не ищут глазами в толпе. Между ними выросла невидимая стена, которую оба делали вид, что не замечают. Он привык к ночным звонкам адвоката. — Дело движется, господин Коу, — докладывал Ичиро каждый вечер, когда Сейя запирался в своём кабинете. — Судья согласился на пересмотр. Появились новые свидетели. Адвокаты Джиба активно работают в этом направлении. — Хорошо, — коротко отвечал Сейя. — Продолжай. — Господин Коу... — в голосе адвоката иногда проскальзывало сомнение. — Вы уверены? Если ваш отец узнает... — Не узнает, — отрезал Сейя. — Делай свою работу. Он не чувствовал ничего. Ни угрызений совести, ни страха, ни надежды. Просто делал то, что должен. Как робот, запрограммированный на выполнение задачи. Каждую ночь, возвращаясь в спальню, он ложился на свою половину кровати, смотрел в потолок и слушал дыхание Усаги. Оно было ровным и спокойным. Она спала. А он думал о том, спит ли она с чистой совестью. Думает ли о нём. Думает ли о том человеке с пляжа. Он не спрашивал. Она не рассказывала. Так и жили. А потом наступило утро, которое всё изменило. Усаги спустилась в столовую раньше обычного. Тайо ещё спал, Хикари мирно посапывала в своей комнате, даже экономка ещё не вышла. Было тихо, спокойно, и Усаги наслаждалась этими редкими минутами одиночества. Она налила себе чай, села за стол и машинально открыла новостную ленту в телефоне. И замерла. Главная новость дня, вынесенная на самый верх, била по глазам кричащим заголовком: «ДЕЛО МАМОРУ ДЖИБА: ПЕРЕСМОТР И ШАНС НА ОСВОБОЖДЕНИЕ. ГЕНИАЛЬНЫЙ УЧЁНЫЙ МОЖЕТ ВЕРНУТЬСЯ К ПРОЕКТУ "ПАЛИНГЕНЕЗ"» Усаги смотрела на экран, и мир вокруг переставал существовать. Пальцы, сжимавшие телефон, похолодели и задрожали. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем забилось где-то в горле, бешено, панически, заглушая все остальные звуки. Она начала читать. «Сенсационные новости приходят из суда Токио. Дело профессора Мамору Джиба, обвинённого полгода назад в незаконном лишении свободы и применении запрещённых препаратов в отношении своей бывшей супруги, будет пересмотрено. Как стало известно нашему изданию, адвокатам Джиба удалось предоставить неопровержимые доказательства его невиновности. Напомним нашим читателям, что Мамору Джиба — не просто учёный, а создатель революционного проекта «Палингенез», препарата, способного изменить психиатрию и помочь миллионам людей, страдающих от зависимостей и психических расстройств. Весь научный мир замер в ожидании, когда этот гений сможет вернуться к своей работе. По словам источников, близких к следствию, вероятность освобождения Джиба с каждым днём растёт. Уже в ближайшие недели суд может вынести оправдательный приговор, и тогда один из величайших умов современности сможет наконец продолжить своё дело, прерванное по надуманным обвинениям.

Сецуна Мэйо, специально для «Токийского хроникера».»

Усаги дочитала. Телефон выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на скатерть. Мамору. Её кошмар. Её тюремщик. Убийца её родителей. Он может выйти на свободу. Мысль была настолько чудовищной, что разум отказывался её принимать. Усаги сидела, не в силах пошевелиться, и смотрела в одну точку на стене. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний: его холодный, расчётливый взгляд, его стальная хватка на её запястье, его голос, шепчущий: «Ты никуда не денешься, Усако. Ты моя». Семь лет она прожила с ним. Семь лет, которые превратились в ад. И теперь этот ад мог вернуться. — Нет... — прошептала она одними губами. — Нет, только не это... Она не заметила, как в столовую вошёл Сейя. Он остановился на пороге, увидел её — бледную, с трясущимися руками, с остановившимся взглядом, устремлённым в пустоту, — и внутри у него всё оборвалось. — Усаги? — он подошёл к ней, опустился на корточки рядом с её стулом и взял её ледяные ладони в свои. — Куколка, что случилось? Она перевела на него взгляд. Пустой, затравленный, полный такого ужаса, что у Сейи сжалось сердце. — Он... — голос её сорвался. Она сглотнула и попробовала снова. — Мамору. Его дело пересматривают. Его могут выпустить. Сейя замер. Внутри всё похолодело, но не от страха, аот осознания. Это случилось. То, что он запустил своими руками, теперь обретало реальные очертания и врывалось в их жизнь. — Я читала статью, — Усаги говорила, и слова вырывались из неё с трудом, как будто каждое давалось с болью. — Сецуна Мэйо написала. Говорят, у адвокатов появились новые доказательства. Что его могут оправдать. Что он вернётся к своему проекту... Сейя, — она вцепилась в его руки с такой силой, что ногти впились в кожу, — а вдруг он захочет отомстить? Вдруг он придёт за мной? За Тайо? Вдруг он захочет отнять его у нас? — Тш-ш-ш, — Сейя, обнимая, притянул её к себе, при этом чувствуя, как она дрожит всем телом. — Тише, тише, Куколка. Дыши. Она уткнулась лицом в его плечо, и он почувствовал, как его рубашка становится мокрой от её слёз. — Я так боюсь, — прошептала она. — Ты не представляешь, как я боюсь. Я думала, что всё закончилось. Что я в безопасности. А теперь... теперь этот кошмар возвращается. Сейя гладил её по спине, по волосам, чувствуя, как внутри него разгорается огонь. Не тот, холодный и расчётливый, с которым он жил последнюю неделю. А другой — горячий, живой, тот самый, который он думал, что потерял навсегда. — Послушай меня, — сказал он твёрдо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Посмотри на меня, Куколка. Она подняла на него заплаканное лицо. — Что бы ни случилось в этой жизни, — голос его звучал как клятва, как обет, как обещание, данное на века, — что бы ни произошло, кто бы ни появился на нашем пути, тебе никогда, слышишь, НИКОГДА не стоит бояться. Потому что я рядом. Я всегда буду рядом. И я никому — ни Мамору, ни Мэйо, никому на этой земле — не позволю тебя обидеть. Я не позволю причинить вред ни тебе, ни нашему сыну. Усаги смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы и страх, начало разгораться что-то другое. Что-то, чего не было целую неделю. Та самая искра, та самая связь, которая делала их не просто мужем и женой, а единым целым. — Сейя... — выдохнула она. — Я не дам тебя в обиду, — повторил он. — Обещаю. Что бы ни случилось. Она смотрела на него, и стена, которую они оба строили целую неделю, вдруг начала рушиться. Слова были не нужны. Всё было написано в их взглядах — боль, страх, любовь, надежда. Усаги потянулась к нему сама. Её губы коснулись его губ — робко, неуверенно, словно она боялась, что он оттолкнёт. Но он не оттолкнул. Он ответил. Поцелуй был не таким, как раньше. В нём не было той лёгкой, игривой страсти, с которой они встречали утра. В нём была горечь прошедшей недели, боль отчуждения, страх перед будущим — и сквозь всё это, ярким пламенем, пробивалась настоящая, живая, всё ещё горячая любовь. Сейя углубил поцелуй, прижимая её к себе, чувствуя, как её пальцы вплетаются в его волосы, как она отвечает с той же отчаянной жадностью. Его рука скользнула под её свитер, коснулась тёплой кожи на талии, и Усаги выдохнула ему в губы что-то неразборчивое, но полное согласия. Он уже забыл, каково это — чувствовать её. Быть с ней. Быть одним целым. Неделя разлуки, даже такой призрачной, когда они спали в одной постели, но были бесконечно далеко, показалась вечностью. И сейчас эта вечность заканчивалась. Поцелуй становился глубже, отчаяннее. Сейя уже приподнял её, усаживая ее на край стола, когда тишину утра разорвал настойчивый, пронзительный звук. Телефон. Оба замерли. Еще секунду они смотрели друг на друга, тяжело дыша, с расширенными зрачками, в которых ещё горело пламя. Но телефон зазвонил снова. Усаги, нехотя, с явным сожалением, отстранилась и потянулась к аппарату, лежащему сзади. Экран светился, высвечивая имя звонящего. Сейя увидел это имя раньше, чем она успела взять трубку. Харука Тено. Воздух в столовой стал вязким, как патока. Усаги замерла, глядя на экран. Её лицо, только что раскрасневшееся от поцелуев, снова побледнело. Она подняла глаза на Сейю, и в них было столько всего — растерянность, страх, вина, мольба о понимании, — что у него оборвалось сердце. Телефон продолжал звонить. Настойчиво. Требовательно. Сейя смотрел на неё. На экран. Снова на неё. Искра, которая только что вспыхнула между ними с такой силой, начала угасать, сменяясь знакомым холодом. Он медленно разжал объятия. Усаги, всё ещё не в силах пошевелиться, сидела на краю стола, сжимая в руке вибрирующий телефон. — Ответь, — голос Сейи прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Сейя, я... — Ответь, — повторил он. — Он не просто так звонит в такую рань. Усаги посмотрела на экран, потом на него. Её губы задрожали. — Я не хочу... — Усаги. Она сглотнула, провела пальцем по экрану, принимая вызов, и поднесла телефон к уху. — Алло? Голос Харуки, взволнованный, чуть запыхавшийся, разнёсся по столовой. Сейя слышал каждое слово. — Оданго! Ты видела новости? Про Мамору Джиба? Чёрт возьми, я только что узнал. Ты как? Ты в порядке? Усаги смотрела на Сейю, и в её глазах стояли слёзы. — Я... да, Харука. Я в порядке. — Точно? Ты не одна? Если нужно, я приеду. Я сейчас же могу... — Нет! — вырвалось у неё слишком поспешно, слишком испуганно. Она прикусила губу. — То есть... не надо. Я не одна. Сейя со мной. На том конце провода повисла пауза. Короткая, но очень выразительная. — Понял, — голос Харуки изменился, став суше иофициальнее. — Тогда... будьте осторожны. Если что — звони. Я всегда на связи. — Спасибо, Харука. Она нажала отбой. Тишина, повисшая после разговора, была хуже любой ссоры. Хуже криков. Хуже молчания. Сейя смотрел на неё. Она смотрела на него. Искра погасла. Окончательно и бесповоротно. — Сейя... — прошептала она. Он осторожно, очень осторожно, отстранился от нее и отошел на расстояние вытянутой руку. Затем посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Иди умойся, — сказал он ровно. — У тебя глаза красные. И, не добавив больше ни слова, развернулся и вышел из столовой. Усаги осталась одна. В руке всё ещё был зажат телефон, экран которого медленно угасал, стирая имя Харуки. Она смотрела на дверь, за которой скрылся муж, и чувствовала, как рушится всё, что они только что с таким трудом начали восстанавливать. А в другой части Токио, в пустом номере отеля, Харука Тено смотрел на свой телефон и пытался понять, почему внутри так паршиво. Он звонил, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Услышал, что она не одна. Что с ней Сейя. И это должно было его успокоить. Но почему-то не успокоило. Совсем. Сейя вылетел из столовой, даже не осознавая, куда именно несут его ноги. Коридоры особняка мелькали перед глазами размытыми пятнами, воздух застревал в лёгких, не желая давать кислорода, а в ушах пульсировала одна-единственная фраза: «Если что — звони». Звони ему. Не мужу. Не отцу её ребёнка. А ему. Харуке Тено. Гонщику, который смотрел на неё на том проклятом пляже так, как смотрят только на ту, что дороже жизни. Сейя влетел в спортзал, расположенный на цокольном этаже особняка, и с силой захлопнул за собой тяжёлую дверь. Звук ударил по ушам, но не заглушил бешеный стук сердца. Он остановился посреди просторного помещения, залитого холодным светом ламп, и огляделся. Идеально чистый пол, стойки с гантелями, тренажёры, зеркальная стена, отражающая его самого — растрёпанного, с бешено горящими глазами, с перекошенным от ярости лицом. И в центре, как насмешка, висела боксёрская груша. Тяжёлая, кожаная, идеальная мишень. Сейя рванул к ней. Первый удар пришёлся с левой — голой рукой, без всякой защиты. Костяшки пронзила острая боль, но он не заметил. Следом правый, ещё сильнее, ещё яростнее. Груша качнулась, но он не дал ей успокоиться, обрушивая град ударов снова и снова. — Что между вами?! — прохрипел он, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю свою злость, всё своё отчаяние. — Что ты от меня скрываешь?! Груша раскачивалась, уворачивалась, но он настигал её снова и снова. Кожа на костяшках лопнула, брызнула кровь, но он не останавливался. — Почему он?! — удар. — Почему ты смотришь на него так?! — ещё удар. — Что ты чувствуешь, когда он рядом?! Вопросы рвались наружу вместе с ударами, но ответов не было. Только этот проклятый, виноватый взгляд Усаги, который она бросила на него, когда телефон зазвонил. Только её испуганное лицо, когда она сказала Харуке: «Я не одна. Сейя со мной». Как будто оправдывалась. Как будто боялась, что он неправильно поймёт. А он понял. Всё понял. Она боялась не его гнева. Она боялась, что Харука подумает что-то не то. Сейя зарычал и со всей силы обрушил на грушу ещё один удар. Груша жалобно скрипнула, цепь, на которой она висела, застонала, но выдержала. А он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои разбитые, окровавленные руки. Кровь капала на полированный пол, оставляя тёмные, страшные пятна. И тут на миг, всего на долю секунды, перед ним снова вспыхнуло утро. Её губы на его губах. Её пальцы в его волосах. Её тепло, её запах, её такая родная, такая желанная близость. Ему показалось на мгновение, что всё возвращается. Что стена рухнула. Что они снова могут дышать одним воздухом, думать одними мыслями, любить одной любовью. А потом этот звонок. И его имя на экране. И её взгляд. Всё вернулось на круги своя. — Чёрт! — заорал Сейя и со всей дури врезал по груше ногой. Груша отлетела к стене и с глухим стуком ударилась о зеркало, оставив на нём паутину трещин. Он даже не заметил, что руки разбиты в кровь. Не почувствовал боли. Вообще ничего не почувствовал, кроме этой выжигающей изнутри, слепой, всепоглощающей ярости. Он продолжал бить. Груша ходила ходуном, цепь скрипела, кровь летела во все стороны, заляпывая пол, стены, его собственную одежду. А он не мог остановиться. Потому что если остановится — придётся думать. А думать о том, что она, возможно, любит другого, было невыносимо. Дверь за спиной открылась. Сейя не обернулся. Он услышал шаги, почувствовал чьё-то присутствие, но не остановился. Ещё удар. Ещё. Ещё. — Сейя. Голос Ятена. Взволнованный, испуганный, но твёрдый. Сейя не ответил. Кулак снова врезался в грушу. — Сейя, мать твою, остановись! Чьи-то руки схватили его за плечи и развернули. Ятен встал между ним и грушей, глядя на брата с ужасом и непониманием. Его глаза расширились, когда он увидел разбитые, окровавленные кулаки, безумный взгляд, пятна крови на футболке. — Ты что творишь?! — выдохнул Ятен, хватая его за запястья и пытаясь рассмотреть раны. — Ты руки себе покалечил! У нас же концерт через две недели! Ты играть на гитаре не сможешь! Сейя, тяжело дыша, вырвал руки и отступил на шаг. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, смешиваясь с чем-то мокрым, что, кажется, текло по щекам. — Сейя, — Ятен понизил голос, становясь серьёзным. В его глазах сейчас плескалась настоящая, искренняя тревога. — Что случилось? Расскажи мне. Я же вижу — тебя разрывает изнутри. Поделись. Сейя смотрел на брата. На его встревоженное лицо. На его руки, которые он протягивал, чтобы помочь. И внутри, сквозь пелену ярости, пробилось что-то другое. Тоска. Усталость. Желание — такое острое, почти физическое — рассказать всё. Выплеснуть это. Разделить с кем-то эту ношу, которая становилась невыносимой. Фотография на пляже. Сделка с Мэйо. Мамору, которого он освобождает своими руками. Харука, звонящий ей на рассвете. Её взгляд, полный вины и страха. Он открыл рот, чтобы заговорить. И закрыл. Нельзя. Если он расскажет Ятену, тот не сможет молчать. Ятен вообще не умел молчать. Он будет смотреть на Усаги другими глазами. Он будет задавать вопросы. Он невольно, сам того не желая, заставит её сомневаться в себе, в своей семье, в своей безопасности. А она и так на грани. После новости о Мамору, после этого звонка, после всего... она не выдержит. Нельзя. Он не имеет права её предавать. Даже правдой. Сейя медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Опустил плечи. Разжал окровавленные кулаки. А когда снова поднял глаза на брата, на его лице уже сияла та самая, привычная, чуть бесшабашная улыбка. Маска. Надёжная, проверенная маска, за которой можно спрятать что угодно. — Да всё нормально, — голос его звучал ровно, даже весело. — Выпускаю пар перед концертом. Нервы, знаешь ли. Ответственность. «Три Звезды» должны зажечь так, чтобы никто не усомнился, кто тут короли. Ятен замер. Он смотрел на него с недоверием, с подозрением, с желанием докопаться до правды. — Сейя... — А ты чего так рано вскочил? — перебил Сейя, ловко уходя от темы. — Хикари опять концерты устраивала? Или Минако выгнала за плохое поведение? Он подошёл к стоящему в углу шкафчику, достал оттуда полотенце и аптечку и начал деловито обрабатывать разбитые костяшки, морщась от боли, но продолжая улыбаться. Ятен не отставал. — Сейя, я серьёзно. Ты не в себе. Я давно тебя таким не видел. Что случилось? Вы поссорились с Усаги? Опять эта журналистка? Скажи мне, я... — Ятен, — Сейя обернулся к нему, и его улыбка стала ещё шире, ещё беззаботнее. — Всё пучком. Правда. Просто адреналин. Скоро концерт, потом ещё куча всякой работы. Готовлюсь морально. А руки, — он посмотрел на свои окровавленные костяшки, — заживут. До концерта ещё две недели, успею. Он похлопал брата по плечу — осторожно, чистой рукой — и направился к выходу из спортзала. — Сейя! — окликнул его Ятен. Сейя остановился, не оборачиваясь. — Если что... ты знаешь, я рядом. Мы все рядом. Тайки, я, Минако... Мы семья. Мы справимся с чем угодно, если будем вместе. Сейя замер на секунду. Внутри всё сжалось от этих слов. Таких простых, таких искренних. Таких невозможных сейчас. — Знаю, брат, — ответил он, не оборачиваясь. — Спасибо. И вышел в коридор, оставив Ятена одного в залитом кровью спортзале. Он шёл по пустым коридорам особняка, смотрел на свои перебинтованные руки и чувствовал, как маска с каждым шагом становится всё тяжелее. Как трещит по швам. Как под ней, наружу, рвётся всё то, что он так старательно пытался спрятать. Но он держался. Ради неё. Даже если сердце разрывалось на части. Он будет молчать. Будет улыбаться. Будет делать вид, что всё хорошо. Потому что если маска упадёт — рухнет всё.

***

Студийный комплекс «Коу Мьюзик» встретил Сейю привычной прохладой кондиционеров и запахом кофе. Он прошёл по пустым коридорам, стараясь ни о чём не думать, но мысли, как назойливые мухи, лезли в голову, не желая убираться восвояси. Кровь на бинтах уже запеклась, превратившись в тёмно-бордовые пятна. Руки ныли, но боль была даже приятной — она отвлекала. Давала иллюзию контроля над тем, что происходило внутри. Он толкнул дверь своей личной студии и замер на пороге. В кресле у пульта, с неизменной скрипкой в футляре у ног, сидела Мичиру Кайо. Аквамариновые волосы рассыпались по плечам, на губах играла та самая загадочная полуулыбка, которая, казалось, никогда её не покидала. Увидев его, она чуть приподняла бровь. — Господин Коу. А вы пунктуальны. Я думала, придётся ждать дольше. Сейя внутренне поморщился. Только её ему не хватало для полного счастья. Но маска — маска уже сама собой натянулась на лицо: привычная, удобная и надёжная. — Мисс Кайо, — он улыбнулся той самой, своей фирменной, чуть дерзкой улыбкой. — Рад вас видеть. Хотя, признаться, не ожидал, что вы придёте так рано. Думал, у меня будет время хотя бы выпить кофе. — Кофе я уже заказала, — она кивнула на дымящиеся чашки на столике. — Капучино с миндальным сиропом, как ты любишь. Я запомнила. Сейя усмехнулся, проходя к креслу и опускаясь в него напротив неё. — Вы опасная женщина, Мичиру. Запоминаете такие детали. — Я скрипачка, — пожала она плечами. — Моя работа — запоминать ноты, ритмы, интонации. Мелочи, из которых складывается мелодия. Она взяла свою чашку, сделала маленький глоток и посмотрела на него поверх ободка. В её бирюзовых глазах плясали знакомые чертики. — Кстати, о мелодиях, — сказала она, ставя чашку обратно. — Ты обещал мне песню. Помнишь? Ту самую, которая расскажет обо мне. Сейя внутренне напрягся. Песня. Он действительно обещал. В тот вечер, когда они пили чай в ресторане, когда он был уверен, что его жизнь идеальна, а жена любит только его. Целую вечность назад. — Я ничего не забываю, — ответил он, и голос его прозвучал ровно, несмотря на бурю внутри. — Всё готово. Он поднялся, подошёл к пульту, включил мониторы и открыл нужный файл. Пальцы, несмотря на боль в разбитых костяшках, двигались привычно, уверенно. Музыка была его стихией. Единственным местом, где он мог быть честным, даже когда врал всем вокруг. — Демо-версия, — коротко сказал он, нажимая «play». — Черновик. Но, думаю, суть уловите. Из динамиков полилась музыка. Медленное, тягучее вступление, в котором смешались электронные биты и живое звучание фортепиано. Потом вступил его голос — приглушённый, чувственный, полный той особенной, щемящей интонации, которая делала его песни такими пронзительными.

Хочешь будет праздник? Прям как день рождения Снова окна настежь Ты как откровение Пахнет твоей страстью В моём доме опустелом Разорвёт на части Моё сердце под прицелом

Сейя слушал и видел перед собой совсем другое лицо. Не Мичиру. А Усаги. Её улыбку, её слёзы, её губы, которые всего несколько часов назад он целовал с такой отчаянной надеждой.

Замер Небо со слезами На меня глядело От твоих касаний Всё кипело

Мичиру сидела неподвижно, закрыв глаза. Её длинные пальцы, лежащие на подлокотниках кресла, чуть заметно двигались, словно повторяя мелодию, пропуская её через себя, через своё тело, через свою душу.

Просто летали Звёзды упали Мысли прочь! Бунтари То ли мы сгорим Ты ли космос между строчек?

Карты на стол Если будет бой Это нон-стоп Героиня и герой Карты на стол Только с тобой Больше, чем любовь Больше, чем живой

Песня закончилась. Последняя нота растаяла в воздухе, оставив после себя звенящую тишину. Мичиру открыла глаза. В них, впервые за всё время их знакомства, не было ни загадочности, ни отстранённости. Только чистое, неприкрытое восхищение. — Это... — голос её дрогнул. — Это не просто песня. Это... — Это всего лишь демо, — перебил Сейя, пряча смущение за привычной усмешкой. — Сыровато, но идея, надеюсь, понятна. — Это гениально, — твёрдо сказала Мичиру. — Я хочу начать репетицию прямо с неё. Она встала, открыла футляр и бережно достала свою скрипку. Тот самый Страдивари, с которым не расставалась. Провела смычком по струнам, пробуя звук, и повернулась к Сейе. — Ещё раз. Можно с самого начала? Сейя кивнул и нажал «play». (советую включить на Ютуб версию этой песни, чтобы почувствовать ее https://youtube.com/shorts/gI2A0v_F4Z4?si=z5odhYuXP6uQDpNT) Музыка полилась снова. А через несколько тактов к ней присоединилась скрипка. Это было нечто невероятное. Голос Сейи, полный боли и страсти, и скрипка Мичиру, высокая, чистая, пронзительная, сплетались в таком идеальном, таком неземном дуэте, что, казалось, сама вселенная замерла, прислушиваясь. Сейя пел, играл на синтезаторе, но краем сознания, той самой частью, которую не мог контролировать, думал только о ней. О той, для кого на самом деле была написана эта музыка. О той, чьи глаза, полные слёз, стояли перед ним всякий раз, когда он закрывал свои.

Только с тобой Больше, чем любовь Больше, чем живой

Скрипка взмывала вверх, разрывая тишину, и в этом звуке ему слышался её голос. Её смех. Её шёпот: «Я люблю тебя». Когда песня закончилась, в студии повисла абсолютная, звенящая тишина. Мичиру опустила скрипку. Её глаза блестели. — Сейя... — выдохнула она. Сейя моргнул, прогоняя наваждение. Маска. Нужно надеть маску. Он растянул губы в той самой, своей фирменной, чуть нахальной улыбке, подмигнул ей и лениво откинулся в кресле. — Ну как? Убедил вас, мисс Кайо, что я не зря ем свой хлеб? Мичиру смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Казалось, она видела его насквозь. Сквозь эту дурацкую маску, сквозь всю его фальшивую браваду. Но ничего не сказала. Только улыбнулась в ответ. — Убедил. Это будет лучший номер на нашем концерте. — О, я знаю, — усмехнулся Сейя. — Я же гений. Он поднялся, подошёл к столику с кофе, взял свойостывший стаканчик и сделал глоток. Руки слегка дрожали — то ли от адреналина, то ли от напряжения, то ли от всего сразу. — Кстати, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно. — Раз уж мы сегодня такие творческие... Можно личный вопрос? Мичиру приподняла бровь. — Вы с Харукой... — Сейя запнулся, подбирая слова. — Пятнадцать лет вместе. Это впечатляет. Но... — он повернулся к ней, глядя прямо в эти бирюзовые глаза, — как вы это делаете? Как сохраняете отношения, когда он постоянно в разъездах, на этих своих гонках, когда вокруг столько... соблазнов? Мичиру слушала, и её лицо оставалось абсолютно спокойным. Только в уголках губ дрогнула тень понимающей улыбки. — Ты спрашиваешь, как я доверяю ему? — уточнила она. — Наверное, — пожал плечами Сейя. — Или... почему доверяешь. Она помолчала, поглаживая пальцами гриф скрипки. — Потому что я знаю его, — просто ответила она. — Не так, как знают люди, прожившие вместе несколько лет. А так, как знают себя. Он — часть меня. Моя вторая половина. Если он уедет, я буду чувствовать пустоту. Если ему будет больно — я буду чувствовать его боль. Если он ошибётся — я буду знать, что это ошибка, а не предательство. Она посмотрела на Сейю в упор. — Доверие — это не отсутствие сомнений. Доверие — это выбор. Каждый день, каждую минуту ты выбираешь верить человеку, несмотря ни на что. Даже когда вокруг полно тех, кто хочет эту веру разрушить. Сейя молчал, переваривая услышанное. — А если... — он снова запнулся, но всё же договорил: — Если появляется кто-то ещё? Кто-то, кто вызывает сомнения? Кто-то, на кого он смотрит иначе? Мичиру улыбнулась — той самой своей загадочной улыбкой, за которой невозможно было угадать истинных мыслей. — Значит, нужно спросить себя: я доверяю ему или нет? Если да — сомнения не имеют значения. Если нет — значит, проблемы не в нем, а во мне. Сейя смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Такие простые слова. Такие правильные. И такие невозможные для него сейчас. — Ты мудрая женщина, Мичиру, — сказал он тихо. — Я скрипачка, — поправила она с улыбкой. — Моя мудрость — в нотах. Она поднялась, убирая скрипку в футляр. — На сегодня, думаю, достаточно. Голова кругом от этой красоты. Завтра в это же время? — Договорились, — кивнул Сейя. Она направилась к выходу, но у двери остановилась и обернулась. — Сейя? — Мм? — Та песня... — она помолчала. — Она ведь не обо мне. Совсем. Сейя замер. — О ком бы она ни была, — продолжила Мичиру, — тот человек должен быть безумно счастлив, что вы её написали. И безумно глуп, если не понимает ваших чувств. Дверь за ней закрылась. Сейя остался один. В пустой студии, в тишине, наедине со своей болью. Он подошёл к пульту, нажал «play», и музыка зазвучала снова. Её голос. Её мелодия. Её слова, которые на самом деле были о другой. О его жене. О той, кто сейчас, наверное, сидит дома и думает о другом. Сейя закрыл глаза и позволил себе на минуту забыть, кто он, где он и что происходит вокруг. Просто быть. Чувствовать. Помнить. Завтра надо будет снова надеть маску. Идти на репетицию. Улыбаться. Флиртовать. Делать вид, что всё хорошо. Потому что если маска упадёт — рухнет всё.