Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Утро следующего дня встретило особняк Коунепривычной тишиной. Солнце, пробивавшееся сквозь тяжёлые портьеры кабинета, не приносило тепла — только подчёркивало холод, царивший в этом помещении с тёмными панелями из вишнёвого дерева и строгими рядами книг, которые, казалось, хранили больше секретов, чем любая живая душа. Сейя стоял перед массивным письменным столом отца, и его отражение в полированной поверхности столешницы выглядело бледным и растерянным. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким... маленьким. Таким же, как в детстве, когда отец вызывал его в этот кабинет, чтобы отчитать за очередную выходку. Коу Сейджи сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на сына поверх очков для чтения. Его лицо, высеченное из камня, не выражало ровным счётом ничего. Только глаза — холодные, серые, как зимнее море, — сверлили Сейю насквозь. — Ты хочешь знать, что мы будем делать? — голос патриарха был ровным, почти спокойным, но в этой ровности чувствовалась такая сила, что, казалось, стены кабинета содрогаются. — Я скажу тебе. Ничего. Сейя вздрогнул, словно от пощёчины. — Ничего? — переспросил он, и его голос, вопреки попытке сохранить спокойствие, дрогнул. — Ты предлагаешь ничего не делать? После того, как он явился в наш дом? В день рождения Тайо? При всех гостях? При журналистах? — А что ты предлагаешь? — Коу Сейджи чуть приподнял бровь, и в этом движении было столько презрения, что Сейя почувствовал, как внутри закипает знакомая, всё сметающая ярость. — Убить его? Подкупить судей? Снова упрятать за решётку, чтобы через полгода он снова вышел и снова явился? — Я предлагаю защитить мою семью! — Сейя ударил кулаком по столу, и тяжёлая столешница глухо загудела. — Не могу допустить, чтобы этот человек появлялся рядом с моей женой! С моим сыном! С моей будущей дочерью! Коу Сейджи смотрел на него, и в его глазах, за этой ледяной маской, мелькнуло что-то, похожее на усталость. Усталость человека, который годами объясняет одно и то же, но так и не может достучаться. — Твоя семья, — повторил он, и каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень. — Ты говоришь о семье, Сейя. А знаешь, кто сделал так, что этот человек вообще получил возможность явиться в наш дом? Сейя замер. Внутри всё похолодело. — Ты, — сказал Коу Сейджи, и в его голосе не было гнева. Только холодная, убийственная констатация факта. — Ты сам добился его освобождения. Ты. Своими руками. Твоими деньгами. Твоими связями. Сейя почувствовал, как кровь отливает от лица. Губы похолодели, пальцы, ещё секунду назад сжатые в кулак, разжались сами собой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. — Откуда... — выдавил он наконец. — Откуда ты знаешь? Коу Сейджи медленно снял очки, положил их на стол и посмотрел на сына в упор. В его взгляде не было укора. Только то самое, ледяное спокойствие, которое Сейя ненавидел с детства. — Я всегда в курсе всего, что происходит, Сейя, — сказал он. — Всегда. И если я не говорю — это не значит, что я не знаю. Это значит, что я жду. Жду, когда ты сам поймёшь свою ошибку. Жду, когда ты придёшь и расскажешь. Но ты не пришёл. Ты промолчал. Ты сделал вид, что ничего не случилось. Ты продолжал улыбаться, обнимать свою жену, играть с сыном, будто за твоей спиной не стояла сделка с человеком, который едва не уничтожил твою семью. Сейя молчал. Ему нечего было сказать в своё оправдание. Потому что это была правда. От начала и до конца. — Мне пришлось, — наконец выдохнул он, и голос его звучал глухо, надтреснуто. — У меня не было выбора. — Выбор есть всегда, — отрезал отец. — Не в этот раз, — Сейя поднял глаза, и в них, сквозь отчаяние, пробивалась та самая, знакомая сталь. — Эта журналистка, Сецуна Мэйо... та, что писала про Усаги гадости, травила её, довела до истерики на церемонии... она сестра Мамору. Она не остановилась бы. Она говорила, что у неё есть ещё материалы. Ещё фотографии. Ещё доказательства. И она использовала бы их все, чтобы уничтожить Усаги. Чтобы уничтожить нас. Коу Сейджи слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. — И ты поверил? — спросил он тихо. — А у меня был выбор? — Сейя усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что, казалось, она отравила воздух в кабинете. — Ты не видел её, отец. Эта женщина была готова на всё. И я... я не мог рисковать. Не мог. Пауза. Тяжёлая, гнетущая пауза повисла в кабинете. Коу Сейджи смотрел на сына, и в его глазах, наконец, появилась эмоция. Разочарование. — Ты так и не научился быть сильным, — сказал он, и в его голосе не было жалости. Только холодная, выверенная правда. — Думать с холодной головой. Просчитывать варианты. Видеть дальше своего носа. Тебе стоило просто избавиться от этой Мэйо. Раз и навсегда. Сейя почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он смотрел на отца, на этого человека, который всю жизнь решал проблемы единственным известным ему способом, и чувствовал, как между ними разверзается пропасть. Пропасть, о которой он всегда знал, но никогда не хотел признавать. — Избавиться? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Ты говоришь... убить? — Я говорю — решить проблему, — поправил Коу Сейджи, и его тон не изменился ни на йоту. — Есть много способов. Компрометирующие материалы. Финансовое давление. Уголовное преследование. Наконец, просто купить её молчание. Ты мог сделать что угодно. Вместо этого ты выбрал самый слабый, самый трусливый путь. Ты пошёл на сделку с врагом. — Я не могу причинять вред людям, — выдохнул Сейя, и в его голосе, сквозь боль, пробивалась та самая, непокорная правда, которую он носил в себе всю жизнь. — Никогда не смогу. Какими бы они ни были. Как бы сильно они нас ни ненавидели. Я не пойду по твоему пути, отец. Коу Сейджи смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом медленно поднялся из кресла. Он обошёл стол и встал напротив сына, так близко, что Сейя чувствовал его холодное, ровное дыхание. — Твоя жена, — сказал он, и каждое слово было ударом, — это самая большая твоя слабость. И окружающие пользуются этим. Мэйо знала, куда бить. Мамору знает. И будут другие. Всегда будут другие, Сейя. Потому что, пока у тебя есть слабость, которую можно использовать, ты уязвим. — Она не слабость, — ответил Сейя, и голос его, несмотря на дрожь, прозвучал твёрдо. — В ней заключена вся моя жизнь. Вся моя сила. Вся моя причина существовать. И я не стану этого стыдиться. Коу Сейджи смотрел на него, и в его глазах, за ледяной маской, мелькнуло что-то, что Сейя не смог прочитать. Сожаление? Понимание? Или просто усталость от бесконечного спора, который длился уже тридцать лет? — Когда-нибудь меня не станет, — сказал патриарх тихо, и от этой тишины стало ещё страшнее, чем от крика. — И тебе придётся встать во главе империи. Взять на себя ответственность за тысячи людей. За репутацию, которую я строил десятилетиями. За будущее этой семьи. Он сделал шаг назад, и Сейя почувствовал, как между ними снова выросла стена. Та самая, которую он пытался разрушить всю жизнь. — И если ты не избавишься от своих слабостей, — продолжил Коу Сейджи, — если будешь принимать решения сердцем, а не головой, если позволишь своим чувствам управлять тобой, — ты никогда не сможешь сохранить то, что я создал. Ты проиграешь. И проиграют все, кто от тебя зависит. Сейя молчал. Он смотрел на отца, на этого человека, который всю жизнь был для него примером, врагом, наставником и судьёй в одном лице. И впервые, кажется, он видел его таким — не всесильным патриархом, не железным правителем империи, а просто... старым человеком. Который боится. Который боится, что всё, что он построил, рухнет. Что сын, в которого он вложил столько надежд, окажется слишком слабым, чтобы нести этот груз. Но Сейя не мог дать ему того ответа, которого он ждал. Не мог сказать, что откажется от Усаги. Не мог пообещать, что станет холодным и расчётливым. Не мог соврать. Он просто стоял, чувствуя, как тяжесть этих слов давит на плечи, и молчал. Коу Сейджи ждал. Секунду. Другую. Третью. А потом, не дождавшись ответа, медленно развернулся и снова сел в своё кресло. Взял очки, надел их, открыл лежащую на столе папку с документами. Жест, который означал одно: разговор окончен. Сын не оправдал ожиданий. Сын не нашёл слов. Сын снова показал свою слабость. Сейя смотрел на отца, на его склонённую голову, на седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, на руки, лежащие на столешнице — руки, которые держали империю, но так и не научились держать сына. Он хотел что-то сказать. Хотел объяснить. Хотел, чтобы отец понял: сила — это не только умение давить, уничтожать, побеждать любой ценой. Сила — это ещё и умение любить. Умение прощать. Умение защищать тех, кто тебе дорог, не становясь монстром. Но слова застряли в горле. Он развернулся и, не говоря ни слова, направился к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Он чувствовал спиной взгляд отца — холодный, тяжёлый, осуждающий. И не мог ничего с этим поделать. Дверь открылась бесшумно. Сейя шагнул в коридор, и за его спиной раздался тихий, щелчок закрывающейся створки. Он остановился на секунду, прижавшись лбом к холодному дереву, и закрыл глаза. Внутри было пусто. Выжженная, мёртвая пустота, в которой не осталось места ни для чего — ни для гнева, ни для обиды, ни для надежды. А в кабинете Коу Сейджи сидел в своём кресле, глядя на закрытую дверь, и его лицо, высеченное из камня, не выражало ровным счётом ничего. Только глаза — холодные, серые, как зимнее море, — провожали сына, который снова не оправдал надежд. Который снова выбрал сердце, а не долг. Который, возможно, никогда не станет тем, кем должен быть. Он медленно перевёл взгляд на фотографию, стоящую на столе. Молодая женщина с тёплой улыбкой и светлыми волосами смотрела с неё, и в её сапфировых глазах не было ни холода, ни расчёта. Только любовь. Та самая, которую он так и не научился понимать. — Ты бы гордилась им, — прошептал он одними губами. Фотография молчала. А Коу Сейджи сидел в пустом кабинете и смотрел на дверь, за которой скрылся его сын, и чувствовал, как между ними, в который раз, вырастает стена. Стена, которую он сам же и построил. И которую, кажется, уже никогда не удастся разрушить. Сейя вышел из кабинета отца и некоторое время стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. В груди всё ещё клокотала глухая, тяжёлая злость — не на отца, нет, на себя. На свою беспомощность. На то, что он так и не нашёл нужных слов. На то, что между ними снова выросла стена, которую он, казалось, только начал разрушать. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки напряжения, и направился в столовую. Оттуда доносился тот самый, привычный, домашний шум, который за последние месяцы стал для него синонимом уюта и покоя. Голоса, звон посуды, смех Тайо — всё это смешивалось в одну тёплую, живую симфонию. Сейя остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку, и замер. Картина, открывшаяся ему, была достойна кисти великого художника. Усаги сидела во главе стола, одна рука её лежала на округлившемся животе, где спала их маленькая Чибиуса, а другой она пыталась накормить Тайо, который, как всегда, был в своём репертуаре. Мальчик вертелся на стуле, болтал ногами, рассказывал что-то про вчерашних клоунов и одновременно пытался увернуться от ложки с кашей, которую мать ловко подносила к его рту. — Тайо, съешь хоть немного, — уговаривала Усаги, и в её голосе звучала та особенная, терпеливая интонация, которая появлялась у неё только с сыном. — Я уже большой! — заявил Тайо, отодвигаясь от ложки. — Я сам могу решать, что мне есть! — Большие мальчики едят кашу, — парировала Усаги, и в её глазах плясали смешинки. — Неправда! Папа не ест кашу! — Папа ест кашу, когда я его прошу, — возразила она, и Сейя, услышав это, невольно улыбнулся. Рядом с ними, на своём обычном месте, восседал Ятен. Он был, как всегда, в своём репертуаре — жестикулировал, размахивал руками и что-то с жаром рассказывал Минако, которая сидела напротив, умудряясь одновременно слушать мужа, кормить Хикари и закатывать глаза с видом бесконечного терпения. — ...и тогда я сказал этому поставщику: «Послушайте, если вы не видите разницы между шёлком двадцать пятогогода и этой тряпкой, которую вы пытаетесь мне всучить, вам вообще не место в мире высокой моды!» — Ятенговорил, и каждое его слово было пропитано той особенной, театральной страстью, которая делала его рассказы такими живыми. — Конечно, дорогой, — откликнулась Минако, не глядя на мужа, потому что всё её внимание было сосредоточено на Хикари. Малышка, которой уже исполнилось девять месяцев, вовсю ползала и сейчас пыталась стащить со стола ложку, которую мать ловко отодвигала. — Ты не слушаешь! — возмутился Ятен, заметив, что его пламенная речь не производит должного впечатления. — Слушаю, слушаю, — отозвалась Минако, перехватывая руку Хикари, которая уже почти дотянулась до маминой тарелки. — Ты сказал поставщику, что он ничего не понимает в шёлке. Я запомнила. — Это была не вся речь! — Ятен обиженно надул губы, но в его глазах уже плясали привычные смешинки. — Ты всегда урезаешь мои великие высказывания до банальностей! — Потому что если бы я их не урезала, они бы звучали до самого обеда, — парировала Минако, и наконец подняла на мужа глаза. В её взгляде была такая любовь, такая нежность, что Ятен мгновенно сдулся и, счастливо улыбнувшись, потянулся через стол, чтобы чмокнуть её в щёку. Хикари, воспользовавшись моментом, цапнула ложку и с победным гулом принялась колотить ей по столешнице. За другим концом стола, в своём привычном молчаливом уединении, сидели Тайки и Ами. Они не участвовали в общем разговоре, но и не были отстранены от него. Они просто существовали в своём собственном, особом мире, куда никому другому не было доступа. Тайки, как всегда невозмутимый, аккуратно намазывал джем на тост. Движения его были выверены и точны. Ами сидела рядом, чуть склонив голову к его плечу, и что-то тихо говорила — так тихо, что никто, кроме него, не мог разобрать слов. Тайки слушал, и в уголках его губ пряталась та едва заметная, тёплая улыбка, которая появлялась у него только рядом с ней. Они не жестикулировали, не перебивали друг друга, не спорили. Они просто были. Вместе. И в этом молчаливом соседстве чувствовалась такая глубокая, спокойная гармония, что на неё можно было смотреть бесконечно. Сейя стоял в дверях, смотрел на свою семью, и слова отца, сказанные в кабинете, вдруг показались ему далёкими, неважными, почти нереальными. «Твоя жена — это самая большая твоя слабость». Слабость? Он смотрел на Усаги, на её смеющиеся глаза, на руку, бережно лежащую на животе, на то, как она ловко управляется с вертящимся Тайо, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Нет, она не слабость. Она — сила. Та самая сила, которая заставляла его просыпаться по утрам, работать, творить, бороться. Та сила, ради которой стоило жить. «Ты никогда не сможешь сохранить империю». Империя? Он посмотрел на Ятена, который уже забыл о поставщике шёлка и теперь пытался объяснить Хикари, что ложкой по столу стучать нехорошо, но делал это так смешно, что малышка только сильнее размахивала добычей. Посмотрел на Тайки и Ами, которые, кажется, закончили свой тихий разговор и теперь просто сидели, касаясь друг друга плечами, и в этом прикосновении было больше смысла, чем в любых словах. Отец был не прав. Ради любви стоило бороться. Добро всегда побеждает зло — может, не сразу, может, не так, как в сказках, но побеждает. И он, Сейя, никогда не станет таким, как отец. Никогда не будет решать проблемы чужими жизнями. Никогда не будет убирать людей со своего пути, потому что тот, кто выбирает этот путь, теряет самого себя. А его семья — его жена, его сын, его будущая дочь, его братья — никогда бы этого не поняли. И не простили. — Папа! Тайо заметил его первым. Он соскочил со стула, едва не опрокинув тарелку с кашей, и со всех ног бросился к отцу. Сейя успел присесть на корточки, и через секунду сын уже висел у него на шее, обхватив ногами за пояс. — Ты чего так долго? Мы уже завтракаем! А я не ел! Ну, почти не ел! Я ждал тебя! — Ждал? — Сейя подхватил сына, прижимая к себе, и его голос, несмотря на тяжесть только что закончившегося разговора, зазвучал легко и весело. — А мама говорит, что ты от каши отказывался. — Это была не каша! Это была... это была разведка! — Тайо выпутался из объятий, сполз на пол и потащил отца за руку к столу. — Я проверял, не подложили ли нам чего-нибудь невкусного. Всё в порядке, можно есть! — Ах, разведка! — рассмеялся Сейя, усаживаясь на своё место. — Ну, если разведка, тогда другое дело. Командир, разрешите приступать? — Разрешаю! — важно кивнул Тайо, забираясь обратно на свой стул. И тут началось нечто невероятное. Тайо, который ещё минуту назад изображал из себя великого стратега, отказывающегося от каши, вдруг стал сама заботливость. Он схватил графин с соком, с серьёзным видом налил полный стакан и торжественно подвинул его к отцу. — Папа, пей! Это апельсиновый. Он полезный. Тётя Ами говорила. — Спасибо, чемпион, — улыбнулся Сейя, принимая стакан. Но Тайо на этом не остановился. Он пододвинул к себе тарелку с кашей, зачерпнул полную ложку и, привстав на стуле, протянул её отцу. — А теперь ешь кашу. Она очень вкусная. Мама сказала, если есть кашу, будешь здоровым и сильным. Сейя посмотрел на ложку, на сына, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, и не смог сдержать улыбки. — Ты хочешь, чтобы я съел твою кашу? — Не мою! — возразил Тайо. — Она твоя! Я просто... помогаю! — Ты просто хитрюга, — рассмеялась Усаги, наблюдая за этой сценой. — Решил всё скормить папе, чтобы самому не есть? — Неправда! — Тайо возмущённо надул щёки. — Ты сама говорила, что если есть кашу, будешь здоровым и сильным! Я хочу, чтобы папа был здоровым и сильным! Чтобы он всегда-всегда был рядом! А я... — он запнулся, подбирая слова, — я уже здоровый. Я вчера шесть лет отметил. Я теперь большой. В столовой стало тихо. А потом все, как по команде, рассмеялись. Сейя притянул сына к себе, чмокнул в макушку и взял у него ложку. — Ладно, чемпион. Раз ты так заботишься о моём здоровье, придётся есть. Но с одним условием. — С каким? — Ты будешь есть вместе со мной. Командиры едят вместе со своим отрядом. Тайо задумался на секунду, потом кивнул с видом великого стратега, принимающего важное решение. — Ладно. Но только потому, что ты меня попросил. Они ели кашу вместе, из одной тарелки, и Сейячувствовал, как тяжесть, давившая на плечи после разговора с отцом, потихоньку отпускает. Рядом с этими людьми, с этой семьёй, всё казалось возможным. Даже то, во что он сам не верил ещё час назад. Усаги смотрела на них и улыбалась. А потом, вспомнив что-то, оглядела стол. — А где отец? — спросила она. — Разве он не будет с нами завтракать? Сейя, который как раз отправил в рот очередную ложку каши, замер. Вопрос застал его врасплох. — Я видел его с утра, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него много дел. Сказал, что не сможет присоединиться. Это была не совсем ложь. Отец действительно говорил, что у него много дел. Просто разговор, в котором это прозвучало, был совсем не таким, каким его представял Сейя. Тайки, сидевший на своём месте, поднял голову от тоста. — Отец говорил мне, что вечером улетает в Европу, — сказал он спокойно. — На две недели. Нужно уладить какие-то вопросы с европейскими партнёрами. Сейя удивлённо посмотрел на брата. Отец рассказал Тайки, но не ему? Мысль кольнула где-то внутри, но он не позволил ей разрастись. Не сейчас. Не за этим столом. — Понятно, — сказал он, возвращаясь к каше. — Надеюсь, у него всё получится. Разговор перетёк в другое русло. Усаги, покончив с попытками накормить Тайо, откинулась на спинку стула и положила обе руки на живот, прислушиваясь к движениям Чибиусы. — Кстати, — сказал Сейя, меняя тему, — нам с братьями скоро тоже придётся уехать на концерт. — Какой концерт? — спросила Минако, отвлекаясь от Хикари, которая наконец успокоилась и теперь с интересом разглядывала кусочек банана, зажатый в пухлом кулачке. — В Осаке. Через две недели. Мы уже переносили дважды, больше откладывать нельзя. Нужно презентовать новую песню. — Новую песню? — Ятен удивлённо поднял бровь. — У нас есть новая песня? Когда ты успел её написать? Ты же ни на шаг не отходишь от Усаги! Мы уже несколько недель ничего нового не репетировали! Сейя усмехнулся, отодвигая пустую тарелку. — Вдохновение приходит по ночам, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая, привычная, лёгкая усмешка. — Пока вы все спите, я работаю. — По ночам? — Усаги прищурилась, глядя на мужа. — А мне казалось, по ночам ты спишь. Или я ошибаюсь? — Ты не ошибаешься, — ответил Сейя, и в его взгляде, обращённом к ней, было столько тепла, что Ятен, сидевший напротив, закатил глаза. — Просто иногда, когда Чибиуса не даёт тебе спокойно спать, я тоже просыпаюсь. И вместо того чтобы лежать без дела, иду в кабинет. — И ты там сочиняешь? — восхитилась Минако. — Посреди ночи? — Лучшее время для творчества, — пожал плечами Сейя. — Тишина, покой, никто не отвлекает. — Кроме Чибиусы, — улыбнулась Усаги. — Кроме Чибиусы, — согласился он, кладя ладонь поверх её руки на животе. — Она, кажется, одобряет. Как только начинаю играть, затихает. — Надо же, — протянул Ятен, — наша будущая племянница уже разбирается в музыке. Вся в дядю. — В папу, — поправила Усаги. — В нас обоих, — авторитетно заявил Тайо, который всё это время сидел тихо, переваривая завтрак, но теперь решил, что пора вступить в разговор. — Она будет разбираться в музыке, как папа, и в динозаврах, как я. — А в чём тогда она будет похожа на меня? — поинтересовался Ятен. — В истериках, — не задумываясь, ответила Минако. На секунду за столом воцарилась тишина. А потом все, включая Ятена, рассмеялись так громко, что Хикари, забыв про банан, уставилась на взрослых круглыми от удивления глазами. Сейя обнял Усаги за плечи, прижимая к себе, и почувствовал, как напряжение, копившееся с утра, окончательно уходит. Здесь, за этим столом, в кругу семьи, всё было правильно. Всё было на своих местах. И слова отца казались далёкими, почти нереальными, как сон, который тает с первыми лучами солнца. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, когда тишину столовой разорвал настойчивый, требовательный звонок в дверь. — Кого это принесло в такую рань? — удивился Ятен, оглядываясь на дверь. — Может, курьер? — предположила Минако. — Мы заказывали что-то к празднику, но, кажется, всё уже доставили. — Я посмотрю, — сказал Сейя, уже собираясь подняться, но экономка, появившаяся в дверях, опередила его. Она шла медленно, держа в руках небольшую, аккуратно упакованную коробку, перевязанную белой лентой. На её лице застыло выражение вежливого недоумения. — Госпожа Коу, — обратилась она к Усаги, — только что приходил курьер. Сказал, что это подарок для вас. — Для меня? — удивилась Усаги, откладывая салфетку. — От кого? — Курьер не сказал, — экономка поставила коробку на стол перед ней. — Сказал только, что это срочное и личное. Усаги улыбнулась, принимая подарок. Её лицо, ещё минуту назад расслабленное и счастливое, теперь выражало любопытство. — Может, от Харуки? — предположила она, поворачивая коробку в руках. — Он говорил, что пришлёт что-то для Чибиусы. — Или от Мичиру, — добавила Минако. — Она же сейчас на гастролях. Все внимательно смотрели, как Усаги медленно развязывает ленту. Тайо, забыв про кашу, сполз со стула и подбежал к матери, пытаясь заглянуть в коробку. — Мам, а что там? Покажи! Я хочу посмотреть! — Сейчас, сейчас, — Усаги, улыбаясь, сняла крышку. А потом всё случилось за одну секунду. Визг, который издала Усаги, не был похож на человеческий. Это был звук животного, попавшего в капкан — высокий, пронзительный, полный такого ужаса, что у всех, кто его слышал, кровь застыла в жилах. Коробка выпала из её рук и, перевернувшись в воздухе, упала на стол, разбрызгивая содержимое. На белоснежной скатерти расплылось тёмно-красное, густое пятно. Из коробки, зацепившись за край, свесилась маленькая, безжизненная лапа. А рядом, приклеенный к внутренней стенке, белел сложенный лист бумаги. На дне коробки лежала мёртвая кошка. Её шёрстка, когда-то, наверное, пушистая и белая, сейчас была свалявшейся и тёмной от запёкшейся крови. Глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда, и в этом застывшем взгляде было столько немого ужаса, что даже воздух в столовой, казалось, замер. Сейя рванул с места быстрее, чем успел подумать. Его руки схватили Тайо, прижимая мальчика к себе, закрывая ему лицо и пряча от этого кошмара. — Не смотри, — выдохнул он, чувствуя, как сын, ничего не понимая, пытается вывернуться. — Не смотри, пожалуйста. Тайо, испуганный резким движением, замер, прижавшись к отцу. — Пап? Что случилось? Что там? — Ничего, — Сейя прижимал его к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как мелко дрожит маленькое тело. — Ничего, просто... просто не смотри. В столовой воцарилась мёртвая тишина. Такая, в которой слышно, как падают на пол забытые вилки. Минако, сидевшая ближе всех к Усаги, выронила ту, что держала в руке, и та, звякнув о паркет, покатилась под стол, оставляя за собой звенящий, леденящий душу след. Её лицо, ещё минуту назад такое живое и тёплое, стало белым, как скатерть. Она смотрела на коробку, на мёртвую кошку, на кровь, расползающуюся по ткани, и не могла отвести взгляд. Её руки, ещё недавно так ловко управлявшиеся с ложкой, с Хикари, с жизнью, безвольно опустились, и только чудом малышка, сидевшая у неё на коленях, не скатилась на пол. А потом, в этой ледяной тишине, раздался звук, который был страшнее любого крика. Усаги схватилась за живот. Её лицо, ещё минуту назад такое счастливое, исказилось гримасой боли. Губы побелели, глаза расширились, и из горла вырвался тот же звук — высокий, пронзительный, полный животного ужаса. — Нет... — прошептала она, и в этом шёпоте было всё — боль, страх, отчаяние, мольба. — Нет, только не... не сейчас... Она согнулась, прижимая руки к животу, и Сейя, забыв обо всём на свете, рванул к ней. Тайо, не понимая, что происходит, повис у него на шее, но Сейя даже не заметил. — Куколка! — он опустился перед ней на колени, пытаясь заглянуть в лицо. — Куколка, что с тобой? Что болит? — Живот, — выдохнула она, и в её глазах, устремлённых на него, было столько страха, что у него разрывалось сердце. — Сейя, живот... Чибиуса... — Врача! — заорал Сейя, не оборачиваясь. — Немедленно вызовите врача! Тайки, который всё это время сидел неподвижно, словно окаменев, вдруг пришёл в движение. Он выхватил телефон, его пальцы, всегда такие точные и уверенные, сейчас дрожали, когда он набирал номер. — Я вызываю скорую, — сказал он, и голос его, обычно такой ровный, звучал глухо и надтреснуто. — И наших врачей. Они будут через пять минут. Ятен, перебросивший Хикари Минако, подбежал к столу. Его лицо было бледным, но он старался держаться. — Усаги, дыши, — сказал он, пытаясь взять себя в руки. — Глубоко дыши. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Минако, прижимая к себе Хикари, которая, чувствуя напряжение, начала плакать, смотрела на коробку, на мёртвую кошку, на бумагу, белеющую среди крови, и её трясло. — Записка, — прошептала она. — Там записка. Сейя, не выпуская Усаги из рук, поднял глаза на коробку. На бумагу, которая, казалось, светилась на фоне тёмного пятна. Он протянул руку, взял её, и пальцы его, только что такие сильные, дрожали, когда он разворачивал лист. На нём, аккуратным, каллиграфическим почерком, было написано всего несколько слов. «Это только начало. Оставь его, или следующей будет твоя дочь». Сейя смотрел на эти слова, и мир вокруг него рушился. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело, а перед глазами поплыли тёмные круги. — Что там? — спросил Ятен, пытаясь заглянуть через плечо. Сейя молча сжал бумагу в кулаке. Он не мог показать это Усаги. Не сейчас. Не после того, что она только что увидела. Не после того, как она схватилась за живот, чувствуя, как внутри неё, в ответ на этот ужас, сжимается их маленькая Чибиуса. — Ничего, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, чуждо, словно принадлежал не ему. — Ничего, что имело бы значение. Он сунул бумагу в карман и снова обернулся к Усаги. Она сидела, согнувшись, прижимая руки к животу, и по её лицу текли слёзы — не от боли, а от страха. — Чибиуса... — прошептала она. — Сейя, она... она не шевелится... Я не чувствую её... — Всё будет хорошо, — Сейя обнял её, прижимая к себе, и чувствуя, как её тело дрожит. — Всё будет хорошо. Слышишь? Я здесь. Я с тобой. И с Чибиусой. Мы справимся. За окном уже завывала сирена приближающейся скорой. Где-то наверху плакала Хикари, которую Минакоунесла из столовой, закрывая от этого кошмара. А Сейя сидел на полу, обнимая жену, и чувствовал, как внутри него, вместе со страхом, с яростью, с отчаянием, рождается что-то новое. Холодное. Твёрдое. Беспощадное. Отец был прав. Слабость нужно уничтожать. Но не ту, что в нём. А ту, что угрожает его семье. Он будет защищать их. Любой ценой. И на этот раз — никаких сделок. Никакой жалости. Никакой пощады. Скорая помощь ворвалась на территорию особняка с воющей сиреной, разрывающей утреннюю тишину. Две машины — реанимационная и обычная — замерли у самого крыльца, и из них, едва успев затормозить, выскочили медики. — Где пациентка? — крикнул старший врач, высокий мужчина в очках, с чемоданчиком в руках. — Здесь! — Сейя уже нёс Усаги на руках, спускаясь с крыльца. Она была бледна, её лицо исказила гримаса боли, а руки вцепились в его рубашку с такой силой, что побелели костяшки. — Больно! — выдохнула она, и голос её сорвался на крик. — Сейя, больно! Чибиуса! — Я здесь, — он опустился на колени рядом с носилками, которые уже развернули медики. — Я с тобой. — Отпустите, — врач мягко, но настойчиво отстранил его, помогая Усаги лечь. — Господин Коу, нам нужно срочно в больницу. Угроза выкидыша. Нужно действовать быстро. — Выкидыша? — Сейя почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Нет, вы не можете... — Мы сделаем всё возможное, — врач уже оттеснял его, захлопывая дверцу. — Вы поедете за нами? — Да, да, сейчас, — Сейя оглянулся на дом. — Мне нужны ключи... вещи... Машина скорой с воем сорвалась с места, и Сейя остался стоять посреди двора, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Он вбежал в дом, сметая всё на своём пути. — Ключи! Где ключи от машины? — закричал он, метаясь по прихожей. — Я их тут оставлял, они были здесь! Из столовой вышел Коу Сейджи. Патриарх спускался медленно, опираясь на трость, и его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было напряжено. Он только что вернулся из кабинета, услышав шум, и теперь смотрел на происходящее с растущей тревогой. — Что случилось? — спросил он, и голос его, всегда такой твёрдый, дрогнул. — Почему приехала скорая? Что с Усаги? — Ключи! — Сейя, не слушая, метался по прихожей, заглядывая под стулья, на полки, в карманы курток. — Где они, чёрт возьми? — Сейя! — Коу Сейджи шагнул к нему, хватая за плечо. — Что происходит? Я требую ответа! — Не сейчас! — Сейя рванулся, высвобождаясь. — Потом поговорим! Усаги в опасности! Чибиуса... Он замолчал, не в силах произнести это вслух. Его взгляд упал на столовую, дверь в которую была открыта. На столе, среди остатков завтрака, на белоснежной скатерти расплывалось тёмно-красное пятно. А в центре этого пятна, на боку, лежала маленькая, безжизненная кошка. Её белая шерсть была испачкана кровью, глаза смотрели в никуда. Коу Сейджи проследил за его взглядом. Увидел. И его лицо, ещё секунду назад выражавшее тревогу, превратилось в маску ледяной ярости. Трость в его руке дрогнула. — Что это? — спросил он, и в его голосе зазвучала та самая, убийственная сталь, которую Сейя слышал всего несколько раз в жизни. — Кто это сделал? — Не сейчас! — повторил Сейя, наконец замечая ключи на подоконнике. Он схватил их и бросился к выходу. — Мне нужно ехать! Усаги! — Сейя! — окликнул его отец, но сын уже выбегал за дверь. Коу Сейджи остался стоять в прихожей, глядя ему вслед. В его руке, сжимавшей трость, вздулись вены. Лицо было белым, как полотно. — Тайки! — позвал он, не оборачиваясь. Из столовой вышел Тайки. Он успел отвести Ятена в сторону, чтобы он занялся Тайо, и теперь стоял в дверях, глядя на отца. — Мы поедем с тобой, — сказал он, кивая на Ами, которая уже собирала вещи. — Вместе. На нашей машине. — Да, — кивнул Коу Сейджи, и в его голосе не было сомнений. — Едем. — Мы останемся, — сказал Ятен, выходя из столовой с Тайо на руках. Мальчик, ничего не понимая, смотрел на взрослых испуганными глазами. — Присмотрим за домом. И за ним. — Хорошо, — Тайки коротко кивнул, уже направляясь к выходу. Коу Сейджи двинулся за ним, но на пороге остановился. Он обернулся, посмотрел на Ятена, на Минако, стоящую позади с Хикари на руках, на Тайо, который вдруг заплакал, чувствуя напряжение. В его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то, похожее на страх. — Берегите их, — сказал он тихо. — Всех. И вышел, не дожидаясь ответа. Машина Тайки сорвалась с места, едва они успели захлопнуть дверцы. В салоне было тихо — только мерное гудение мотора и редкие, сдавленные вздохи. Коу Сейджи сидел на заднем сиденье, выпрямив спину, и смотрел в окно. Его лицо, обращённое к пролетающим мимо улицам, было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие набалдашник трости, дрожали. — Отец, — Тайки бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Всё будет хорошо. — Не смей, — отрезал патриарх, и в его голосе прозвучала такая боль, что Тайки замолчал. — Не смей меня утешать. Я не ребёнок. Ами, сидевшая рядом с ним, протянула руку и накрыла его пальцы своей. Коу Сейджи вздрогнул, но не отстранился. — Усаги в хороших руках, — сказала она тихо. — В нашей клинике лучшие врачи. Они сделают всё возможное. Патриарх ничего не ответил, но его пальцы под её ладонью перестали дрожать. Они приехали в клинику «Коу Медикал» через десять минут. У входа уже суетились медики, готовя каталку, и КоуСейджи, едва машина остановилась, вышел первым. — Где она? — спросил он у встретившего их врача. — Что с ней? — Усаги Коу уже в операционной, — ответил тот, сверяясь с планшетом. — Угроза выкидыша. Врачи делают всё возможное. — Сделайте невозможное, — отрезал Коу Сейджи, и его голос заставил медика выпрямиться. — Если с ней или с ребёнком что-то случится... — Мы сделаем всё, что в наших силах, господин Коу, — врач поклонился и скрылся за дверьми. Тайки и Ами подошли к отцу. — Нам нужно идти, — сказал Тайки, глядя на часы. — Сейя скоро будет. Подождём его внутри. Но Коу Сейджи не двинулся с места. Он стоял у входа, глядя на дорогу, и его лицо, освещённое утренним солнцем, казалось высеченным из камня. — Я подожду здесь, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Тайки не стал спорить. — Мы можем пойти внутрь, а вы... — Нет, — перебил патриарх. — Я сказал — подожду здесь. Тайки и Ами переглянулись. Ами чуть заметно покачала головой — не настаивай. Они встали рядом с отцом, и все трое смотрели на въезд, ожидая знакомый силуэт чёрного внедорожника. — Сейя горяч, — сказал Коу Сейджи, не оборачиваясь. — Он может наделать глупостей. Сердце моё неспокойно. Я чувствую беду. — Отец, — начал Тайки, но патриарх поднял руку, останавливая его. И в этот момент они увидели машину. Чёрный внедорожник Сейи свернул на парковку, двигаясь быстрее, чем следовало. Шины взвизгнули на асфальте, и машина, описав дугу, направилась к свободному месту у входа. Коу Сейджи выдохнул. Так глубоко, так облегчённо, что, казалось, вместе с воздухом из него вышла вся тревога, копившаяся с утра. — Слава богам, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на молитву. Он повернулся к Тайки и Ами. — Всё хорошо, — сказал он, и уголки его губ чуть дрогнули в попытке улыбнуться. — Ложная тревога. Идёмте. Тайки кивнул, чувствуя, как напряжение, сковывавшее его всю дорогу, наконец отпускает. Ами взяла его за руку, и они развернулись, чтобы войти в здание. В этот момент время остановилось. Сначала была вспышка. Яркая, ослепительная, белая, как полуденное солнце. Она вырвалась из-под капота чёрного внедорожника, разрывая утреннюю тишину. А потом — звук. Он не нарастал постепенно. Он не был похож ни на что, что они когда-либо слышали. Это был удар, рвущий воздух, дробящий стёкла, сотрясающий землю под ногами. Он ударил по ушам, по груди, по самому сердцу, заставляя мир рассыпаться на осколки. Взрыв. Машина Сейи взлетела в воздух, подброшенная невидимой силой, и в следующее мгновение огненный шар поглотил её целиком. Стёкла разлетелись фонтаном осколков, куски металла, пластика, кожи разорвало в клочья и разметало по парковке. Чёрный дым, густой, удушливый, взметнулся к небу, закрывая солнце. Всё происходило в замедленной съёмке. Коу Сейджи медленно, очень медленно, повернул голову. Его тело двигалось словно сквозь патоку, не подчиняясь командам мозга. Он видел, как осколки стекла сверкают в воздухе, как кусок обшивки, ещё секунду назад бывший частью машины, падает на асфальт и, подскочив, замирает. Он видел огонь. Он видел дым. Он видел, как люди, которые только что спокойно шли по своим делам, падают на землю, закрывая головы руками. Но он не видел сына. Единственный сын. Эти слова — единственный сын — ударили в его сознание с такой силой, что мир вокруг потерял очертания. Он не слышал криков, не чувствовал, как Тайки хватает его за плечо, не замечал, как Ами, бледная, как мел, кричит что-то, разрывая тишину. Он видел только огонь. Чёрный дым. И машину, которая превратилась в груду искореженного металла. Там, внутри, был его сын. Там, внутри, был Сейя. Время остановилось. А потом всё рухнуло. Коу Сейджи почувствовал, как ноги подкашиваются, как земля уходит из-под ног, как сознание, последняя опора, которая держала его всю жизнь, начинает меркнуть. Он не упал — он опустился, медленно, тяжело, словно дерево, которое подрубили под корень. Тайки успел подхватить его под руку, но отец не чувствовал ничего. Он не чувствовал ни рук сына, ни твёрдой земли под коленями. Он не чувствовал боли, когда его трость, выпав из ослабевших пальцев, звякнула об асфальт. Он смотрел на огонь. И в этом огне, в этом дыму, в этом кошмаре, который разворачивался перед ним, не было ничего, кроме одной, единственной мысли, пульсирующей в висках: «Сейя. Сын. Мой мальчик». Глаза его затянула пелена. Сначала тёмная, потом — абсолютно чёрная. Он не видел, как Тайки, его всегда спокойный, рассудительный Тайки, бросается к нему, как кричит что-то, как его лицо, обычно такое непроницаемое, искажается гримасой ужаса. Он не видел, как Ами, его невозмутимая, рациональная Ами, падает на колени рядом с ним, как её руки, такие точные, такие умелые, пытаются нащупать пульс, как её голос, всегда такой ровный, срывается на крик. — ОТЕЦ! ОТЕЦ, НЕ ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА! ОТЕЦ! Он не слышал их. Он не слышал ничего. Только своё сердце, которое билось где-то в горле, тяжёлыми, неровными толчками, отсчитывая последние секунды жизни, которая только что имела смысл. А потом сердце остановилось. Коу Сейджи закрыл глаза. Ами вскочила на ноги, её лицо было белым, как бумага. Она схватила Тайки за плечо, тряся его, пытаясь вернуть в реальность. — Тайки! Тайки, слушай меня! Надо позвать врачей! Быстро! Отцу плохо! Он не дышит! Тайки, который всё это время стоял, глядя на горящую машину, на отца, лежащего на земле, на разлетающиеся осколки, не мог пошевелиться. Его мозг, его всегда работающий, просчитывающий, анализирующий мозг, отказал. Он видел картинку, но не мог её обработать. — Тайки! — закричала Ами, и в её голосе, наконец, прорвалось то, что она так тщательно скрывала всю жизнь — страх. — ПОМОГИ МНЕ! ПОЗОВИ КОГО-НИБУДЬ! Он рванул с места, не помня себя. Он бежал к зданию клиники, крича, размахивая руками, пытаясь привлечь внимание медиков, которые уже выбегали навстречу, услышав взрыв. — Сюда! — орал он, и голос его, всегда такой спокойный и размеренный, срывался на хрип. — СЮДА! ОТЦУ ПЛОХО! ОН НЕ ДЫШИТ! ПОМОГИТЕ! Пожарные, полиция, санитары — всё смешалось в одну суетливую, хаотичную массу. Сирены выли, перекрывая друг друга. Люди бегали, кричали, разматывали шланги, перекрывали въезды. Где-то справа, у самой горящей машины, уже работали с огнетушителями. Где-то слева полицейские оттесняли зевак. Но никто не смотрел на них. Никто не видел старика, лежащего на асфальте. Никто не слышал криков Ами, которая пыталась сделать искусственное дыхание, чьи-то крики, зовущие на помощь. — ПОМОГИТЕ! — кричала она, и слёзы, впервые за долгое время, текли по её щекам. — ПОЖАЛУЙСТА! ЕМУ ПЛОХО! ЕГО СЕРДЦЕ ОСТАНОВИЛОСЬ! Но их никто не замечал. Все были заняты машиной. Взрывом. Тем, что могло быть терактом. Тем, что могло быть покушением. Тем, что, возможно, убило Сейю. Тайки, обежав здание, наконец нашёл врача. Пожилого кардиолога, который, услышав сирену, выбежал на улицу посмотреть, что случилось. Тайки схватил его за халат, притягивая к себе. — Мой отец! — закричал он. — Он там! На парковке! Ему плохо! Сердце! НУЖНА ПОМОЩЬ! Врач, увидев его лицо, не стал задавать вопросов. Он кивнул, крикнул что-то медсёстрам, и они все вместе побежали к парковке. Тайки бежал впереди, расталкивая людей, не видя ничего перед собой. Он вернулся к отцу как раз в тот момент, когда Ами, обессиленная, опустилась на колени рядом с ним. Её руки были в крови — она пыталась достать осколки, которые впились в лицо отца, когда взрывной волной выбило стёкла. — Сюда! — закричал врач, подбегая. — Дайте место! Отойдите! Медсёстры оттеснили Тайки и Ами в сторону. Тайки хотел было возразить, но его схватили за плечи и буквально оттащили. — Не мешайте! — приказал врач. — Мы сделаем всё возможное! Тайки стоял в двух шагах, сжимая кулаки, и смотрел, как врач склоняется над отцом. Как его руки, быстрые и умелые, проверяют пульс, заглядывают под веки, прикладывают стетоскоп к груди. — Дефибриллятор! — крикнул врач, и одна из медсестёр уже бежала к зданию. Тайки смотрел на отца. На его лицо, такое бледное, такое спокойное. На глаза, закрытые навсегда. На руки, которые ещё минуту назад сжимали трость, а теперь безвольно лежали на асфальте. — Пожалуйста, — прошептал он, и это слово, вырвавшееся из самой глубины его души, было похоже на молитву. — Пожалуйста, только не он. Не сейчас. Не после всего. Ами подошла к нему и взяла за руку. Её пальцы были ледяными, но она держалась. Держалась, хотя внутри у неё всё кричало. Врач поднял голову. Его лицо было бледным, а руки, только что такие уверенные, опустились. Он посмотрел на Тайки. Прямо в глаза. И в этом взгляде было всё — сочувствие, боль, бессилие. — Мне очень жаль, — сказал он, и голос его дрогнул. — Господин Коу... он мёртв. Тайки не слышал этих слов. Он видел, как шевелятся губы врача, как Ами, стоящая рядом, прижимает ладонь ко рту, как медсёстры, опустив головы, отступают. Он видел отца. Лежащего на асфальте. С закрытыми глазами. С руками, которые никогда больше не сожмут трость. С лицом, на котором застыло выражение... покоя. Того самого покоя, которого у него не было при жизни. Он не слышал слов. Но он их понял. Его ноги подкосились. Он опустился на колени рядом с отцом, не чувствуя боли, не чувствуя холода асфальта, не чувствуя ничего. — Папа, — прошептал он одними губами. Слово, которое не говорил вслух много лет. — Папа, прости. Прости, что не уберёг. Ами стояла рядом, прикрывая рот ладонью, и смотрела на мужа, на свёкра, на этот кошмар, который разворачивался перед ней, и не могла поверить. Не могла принять. Не могла осознать. Пожарные всё ещё тушили машину. Полицейские оцепляли территорию. Где-то вдалеке выли сирены, подъезжали всё новые и новые машины. А здесь, на холодном асфальте, лежал человек, который строил империю. Который управлял судьбами тысяч людей. Который всю жизнь учил своих сыновей быть сильными, холодными, непроницаемыми. И который умер, так и не научившись говорить им, как сильно их любит. Тайки сидел на коленях, глядя на отца, и не мог пошевелиться. Рядом с ним, на холодном асфальте, лежала трость — та самая, которую Коу Сейджи никогда не выпускал из рук. Теперь она была никому не нужна.