Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Мир рухнул. Тайки сидел на коленях на холодном асфальте, не чувствуя ни боли, ни холода, ни времени. Его руки, всегда такие уверенные и точные, безвольно лежали на коленях. Глаза, обычно холодные и расчётливые, смотрели в одну точку — туда, где под белой простынёй застыло тело отца. Отец. Несокрушимая скала. Человек, который казался вечным. Который был сильнее любого урагана, любой катастрофы, любого врага. Который строил империю десятилетиями и, казалось, мог управлять самой судьбой. Теперь он лежал здесь, на грязном асфальте парковки, под дешёвой больничной простынёй, и был так же неподвижен, как статуи в саду особняка Коу. — Господин Коу! — голос врача прорвался сквозь пелену, но Тайки не пошевелился. — Господин Коу, нам нужно убрать тело с улицы. Пожалуйста, отойдите. Тело. Не отец. Не патриарх. Не человек, который столько лет был для них всем. Просто тело. — Тайки, — Ами опустилась рядом с ним на корточки, её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Нам нужно встать. Нам нужно... Она запнулась, не зная, что сказать. Что им нужно? Куда идти? Что делать? Впервые в жизни Ами Мицуно, нейробиолог, женщина, которая всегда знала ответ на любой вопрос, которая могла просчитать любую ситуацию на сто шагов вперёд, не знала, что делать. Отец семейства, несокрушимая скала, пал. Сейя, её шурин, брат её мужа, тот, кто всегда был в центре их шумного, сумасшедшего, такого живого мира, взорвался. В прямом смысле этого слова. Взорвался в своей машине. Они видели все собственными глазами. А Усаги сейчас где-то там, в операционной, с угрозой выкидыша, с угрозой для её собственной жизни. Вероятность спасти ребёнка на таком малом сроке — шесть с половиной месяцев — крайне мала. Ами, как учёный, знала это. Значит, сейчас вопрос стоит о том, чтобы спасти Усаги. Если успеют. Если она выдержит. Если... За один час рухнул весь их мир. — Господин Коу! — врач настойчиво взял Тайки за плечо. — Пожалуйста, нам нужно... — Не трогайте его, — голос Ами прозвучал резче, чем она ожидала. Она сама не узнала свой голос. — Дайте ему минуту. Врач хотел что-то сказать, но, встретив её взгляд, отступил. Тайки сидел на коленях, глядя на белое пятно, и не мог пошевелиться. Его мозг, его всегда работающий, анализирующий, просчитывающий мозг, отключился. Он не мог обработать информацию. Не мог принять реальность. Не мог поверить. В этот момент двери клиники распахнулись. Ами подняла голову, и сердце её остановилось. Из дверей, щурясь от яркого утреннего света, выходил Сейя. Она замерла. Её мозг, её точный, научный, никогда не подводивший мозг, отказал. Это было невозможно. Они видели, как его машина взорвалась. Видели своими глазами. Видели огонь, дым, осколки. Видели, как скорая помощь оцепила место происшествия. Это были галлюцинации. Должны быть галлюцинациями. Потому что иначе... иначе они все сошли с ума. — Ами? — голос Сейи прозвучал растерянно, сбивчиво. — Что происходит? Почему вы все здесь? Почему... Он перевёл взгляд с неё на Тайки, сидящего на асфальте, на белую простыню, на врачей, на полицию, на дым, всё ещё поднимающийся от того места, где минуту назад была его машина. — Я слышал взрыв, — сказал он, и в его голосе появилась тревога. — Что случилось? — Сейя? — Ами встала и шагнула к нему, не веря своим глазам. — Как ты... ты же... мы видели... — Что вы видели? — он подошёл ближе, и теперь Ами могла разглядеть его — бледного, растерянного, но живого. Живого!  — Мы видели, как взорвалась твоя машина! — Что? Моя машина не заводилась. Я отдал ключи охраннику, сказал, чтобы разобрался и привёз её потом. А сам поймал такси. Я... Он замолчал, глядя на Тайки. Тайки медленно поднял голову. Его глаза, красные, опухшие, смотрели на брата и не верили. Он поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный, и Ами, никогда не видевшая его таким, бросилась поддержать. — Ты жив? — голос Тайки сорвался. — Ты... ты жив? — Жив, — Сейя растерянно смотрел на брата, на его лицо, по которому текли слёзы. — Конечно, жив. Тайки, да что здесь случилось? Почему ты плачешь? Тайки шагнул к нему, схватил за плечи, вглядываясь в лицо, трогая руками, проверяя, настоящий ли. — Мы видели, — прошептал он, и голос его дрожал, ломался, как у ребёнка. — Мы видели, как твоя машина взорвалась. На наших глазах. Мы думали... мы думали, ты внутри. Отец... отец не выдержал. Его сердце... Сейя перевёл взгляд с брата на белую простыню, на очертания тела под ней. На трость, валяющуюся рядом. Трость, которую он знал с детства. Которую отец никогда не выпускал из рук. — Отец? — переспросил он, и голос его стал чужим, далёким. — Что с отцом? Тайки не ответил. Не смог. Сейя смотрел на белую простыню, и мир вокруг него переставал существовать. Полицейские, пожарные, врачи, бегущие люди, сирены — всё исчезло. Осталась только эта ткань, скрывающая то, что он не мог, не хотел, не имел права видеть. — Нет, — прошептал он, и в этом шёпоте не было силы. — Нет, не может быть. Он же... он всегда... Он шагнул вперёд, шатаясь, как слепой. Ами хотела остановить его, но Тайки покачал головой. Пусть. Пусть увидит сам. Пусть поверит. Сейя опустился на колени рядом с телом. Его руки, дрожащие, непослушные, потянулись к краю простыни. Он медленно, словно боясь сделать больно, откинул ткань. Лицо отца было спокойным. Спокойнее, чем при жизни. Морщины разгладились, губы, всегда сжатые в жёсткую линию, чуть приоткрылись. Казалось, он просто спит. Казалось, сейчас откроет глаза, посмотрит на сына своим холодным, осуждающим взглядом и скажет: «Что ты стоишь? Делай что-нибудь». Но глаза не открылись. И никогда уже не откроются. — Нет, — выдохнул Сейя, и голос его сорвался. — Нет, папа. Папа, только не ты. Не сейчас. Не после того, как я...не после того, как мы... Он схватил отца за руку. Рука была холодной. Холоднее, чем когда-либо при жизни. Сейя прижал её к своей щеке, пытаясь согреть. — НЕТ! — закричал он, и этот крик разорвал тишину парковки, заставив людей обернуться. — НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ПАПА! ПАПА! Он тряс холодную руку, словно мог разбудить. Он звал, кричал, требовал, чтобы отец открыл глаза, чтобы сказал хоть слово, чтобы сделал хоть что-то. Но тело оставалось неподвижным. — НЕТ! — Сейя прижался лицом к груди отца, чувствуя под щекой холодную ткань рубашки, и слёзы хлынули из его глаз. — ПАПА, НЕ УХОДИ! Я НЕ УСПЕЛ! Я НИЧЕГО НЕ УСПЕЛ ТЕБЕ СКАЗАТЬ! ПАПА! Тайки стоял рядом, не в силах двинуться. Его лицо исказилось гримасой боли. Он смотрел на брата, на отца, и чувствовал, как мир, который он так старательно строил из цифр, фактов и вероятностей, рушится, рассыпается в прах. Ами опустилась на корточки рядом с Сейей, пытаясь дотянуться до него, до его сознания, которое, казалось, отключилось. — Сейя, — позвала она, и голос её дрожал. — Сейя, послушай меня. Нам нужно... Но он не слышал. Он вообще ничего не слышал. Он был там, в своём горе, в своём отчаянии, в своей невыносимой вине. — СЕЙЯ! — Ами схватила его за плечи, тряся. — УСАГИ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? УСАГИ В ОПАСНОСТИ! ОТЦУ ТЫ СЕЙЧАС УЖЕ НИЧЕМ НЕ ПОМОЖЕШЬ! ТЫ НУЖЕН ЖЕНЕ! Он замер. Его тело, ещё секунду назад сотрясавшееся от рыданий, вдруг стало каменным. Он медленно поднял голову. Его лицо, мокрое от слёз, было белым, как простыня, которой накрыли отца. — Что? — переспросил он, и в его голосе не было ничего. Ни боли, ни надежды, ни жизни. — Что ты сказала? — Усаги, — повторила Ами, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Она в операционной. Врачи борются за её жизнь и за жизнь Чибиусы. Сейя, ей нужен ты. Сейчас. Ты слышишь? Ей нужна твоя поддержка. Она не должна остаться одна. Сейя смотрел на неё, и в его глазах, только что пустых, начала разгораться искра. Та самая искра, которая всегда была в нём — та, что заставляла его бороться, даже когда сил не оставалось. — Усаги, — прошептал он, и в этом слове было всё. — Я должен... я должен быть рядом с ней. Он попытался встать, но ноги не слушались. Тайки шагнул вперёд и подхватил его под руку, помогая подняться. — Иди, — сказал он, и голос его, наконец, обрёл твёрдость. — Иди к ней. Мы здесь... мы здесь всё сделаем. Сейя кивнул, не в силах говорить. Он посмотрел на отца, на его спокойное лицо, и снова почувствовал, как внутри всё обрывается. — Папа, — прошептал он одними губами. — Прости меня. Прости, что не успел. Прости, что никогда не говорил... что ты значил для меня. Я люблю тебя, папа. Я всегда любил. Я просто... я просто не знал, как это сказать. Он наклонился и поцеловал отца в лоб. В последний раз. Холодный лоб, который он целовал на ночь, когда был совсем ребёнком. Который он не целовал уже много лет. А потом он выпрямился и, шатаясь, направился к дверям клиники. В этот момент из дверей выбежал врач. Он был в операционной форме, в шапочке, с лицом, раскрасневшимся от бега. Увидев Сейю, он бросился к нему. — Господин Коу! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Ваша жена... ей стало хуже. Она потеряла сознание. Мы делаем всё, что в наших силах, но... Сейя не дал ему закончить. Он рванул вперёд, переходя на бег, и через секунду скрылся за дверьми клиники. Тайки и Ами остались стоять на парковке. Вокруг суетились люди, выли сирены, горел огонь. Но для них мир сузился до одной точки — до белой простыни, под которой лежал человек, построивший этот мир. И до дверей, за которыми сейчас боролись за жизнь двух других. — Ами, — голос Тайки прозвучал глухо, надтреснуто. — Что мы будем делать? Что теперь будет? Ами подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы были ледяными, но она держалась. — Я не знаю, — честно ответила она. — Впервые в жизни я не знаю. Они стояли на холодном асфальте, прижавшись друг к другу, и смотрели, как на их глазах рушится всё, что они знали. А в операционной, на другом конце здания, врачи боролись за жизнь Усаги и её маленькой дочери. И никто не мог сказать, чем закончится эта битва. Сейя влетел в операционное отделение, не помня себя. Коридоры клиники мелькали перед глазами размытыми пятнами — белые стены, белые лампы, белые халаты. Он бежал, не разбирая дороги, расталкивая медсестёр, которые попадались на пути, не слыша их возмущённых криков, не замечая ничего, кроме одной, единственной цели. Операционная. Он нашёл её по свету — красному, пульсирующему, как сердцебиение, табло над дверью, которое мерцало в такт его собственному бешеному пульсу. «Операция. Вход воспрещён». Сейя рванул дверь, но она была заперта. Он ударил по ней кулаком, потом ещё раз, ещё. — Откройте! — закричал он, и голос его сорвался. — Откройте, чёрт возьми! Там моя жена! Из-за двери вышла медсестра — молодая женщина с испуганными глазами и в пятнах крови на халате. Кровь Усаги. Сейя почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Господин Коу, вам нельзя, — начала она, но он уже отодвинул её в сторону и заглянул в маленькое окошко, прорубленное в двери. И замер. Внутри операционной, залитой ярким, безжалостным светом, царил ад. Врачи в синих халатах, с закатанными рукавами, мелькали вокруг стола, на котором лежала Усаги. Её лицо было белым, как простыня, глаза закрыты, руки безвольно раскинуты в стороны. Капельницы, провода, приборы — всё это опутывало её, как паутина, превращая в часть какой-то чудовищной, нечеловеческой машины. — Давление падает! — крикнул кто-то. — Кровотечение усиливается! — Готовьте вторую группу! Быстрее! Врачи бегали, передавали друг другу инструменты, сверялись с приборами, и в этом безумном, хаотичном движении чувствовалась одна, главная эмоция — страх. Они боялись. Они, лучшие врачи клиники «Коу Медикал», которые видели всё, боялись. Потому что на столе лежала не просто пациентка. На столе лежала жена их работодателя. Мать его детей. И если она умрёт... Сейя посмотрел на происходящее, и время для него остановилось. Он видел, как медсестра вытирает пот со лба хирурга. Видел, как капли пота падают на простыню, пропитанную кровью. Видел, как руки врача, всегда такие уверенные, дрожат, когда он зашивает разрыв. Видел, как Усаги, его Усаги, его Куколка, лежит без сознания, и никто не может ей помочь. Не может даже сказать, что всё будет хорошо. Он стоял за стеклом, как заворожённый, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не надежда — она умерла ещё на парковке, когда он увидел отца. Не любовь — она была слишком сильна, чтобы умереть. А что-то другое. Вера в справедливость. Вера в то, что мир устроен правильно. Вера в то, что если ты хороший, то и с тобой будет всё хорошо. Отец был прав. Мир несправедлив. Мир жесток. Мир давит слабых и возвышает сильных. А он, Сейя, всегда был слабым. Он думал, что сила — в любви. В умении прощать. В способности не опускаться до уровня тех, кто причиняет боль. Он думал, что добро всегда побеждает зло. А зло тем временем побеждало. Уничтожало его семью. Оно убило его отца. А теперь убивало его жену и дочь. Кто? Кто посмел? Вопрос бился в висках, пульсировал в такт бешеному сердцу, но ответа не было. Слишком много врагов. Слишком много тех, кто хотел их уничтожить. Мэйо, которая поклялась отомстить за брата. Мамору, который вышел на свободу и теперь, наверное, празднует свою маленькую победу. Неизвестный отправитель мёртвой кошки. Неизвестный убийца, заминировавший машину. Он думал, что они в безопасности. Думал, что стены особняка, имя Коу, деньги, влияние — всё это защитит их. А оказалось, что нет. Ничто не защитит. Ничто не спасёт. Потому что он, Сейя, был слаб. Он не смог предвидеть. Не смог предотвратить. Не смог защитить. Утренний разговор с отцом всплыл в памяти с новой, чудовищной силой. «Ты так и не научился быть сильным. Думать с холодной головой. Просчитывать варианты. Тебе стоило просто избавиться от этой Мэйо». А он тогда возражал. Говорил, что не может причинять вред людям. Что не пойдёт по его пути. Что его семья этого не поймёт. И что теперь? Его семья лежит на операционном столе. Его отец мёртв. Его дочь, возможно, никогда не родится. А он стоит за стеклом и смотрит, как врачи пытаются спасти то, что осталось от его мира. «Твоя жена — это самая большая твоя слабость. И окружающие будут этим пользоваться». Да. Отец был прав. Усаги была его слабостью. Но она же была и его силой. Ради неё он готов был на всё. На любые жертвы. На любую борьбу. Но оказалось, что даже это «всё» — недостаточно. «А главной слабость отца был ты, Сейя». Эта мысль ударила в сознание, как удар током. Отец всегда был сильным. Непоколебимым. Несокрушимым. Никто и никогда не мог пробить его броню. Но у него был один уязвимый момент — сын. Сейя. Тот, кого он любил, даже когда не показывал этого. Тот, ради кого он готов был на всё. Тот, кого он пытался защитить всю жизнь. И кто-то, с хирургической точностью, использовал эту слабость. Убил двух зайцев одним выстрелом — избавился от такого сильного человека, как Коу Сейджи, который держал в страхе всех вокруг, и сделал Сейю ещё слабее, лишив его опоры, лишив защиты, лишив отца. Гениально. Жестоко. Беспощадно. И безнаказанно. Пока что. Сейя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Внутри него, сквозь пелену боли, страха, отчаяния, начало прорастать что-то новое. Холодное. Твёрдое. Беспощадное. То, что отец пытался воспитать в нём годами. То, от чего он всегда отказывался. То, что теперь стало единственным способом выжить. Дверь операционной открылась, и из неё вышел врач. Главный хирург. Сейчас его лицо было бледным, халат — в пятнах крови, а глаза — красными от недосыпа и напряжения. — Господин Коу, — сказал он, и голос его дрожал, хотя он старался говорить ровно. — Ситуация критическая. Ваша жена потеряла много крови. У неё начался преждевременный отслой плаценты. Ребёнок... — он запнулся, подбирая слова. — Ребёнок на таком сроке имеет крайне мало шансов выжить. Мы боремся, но... — Что? — Сейя схватил его за плечи, вглядываясь в лицо. — Что вы хотите сказать? Говорите прямо! Врач глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Вы должны принять решение, господин Коу. Кого мы будем спасать в первую очередь. Вашу супругу или вашу дочь. Времени очень мало. Каждая секунда на счету. Если мы будем пытаться спасти обеих, велика вероятность, что не спасём никого. Сейя смотрел на него, и слова не доходили до сознания. Выбрать? Выбрать между Усаги и Чибиусой? Между женой и дочерью? Между той, без которой он не мог дышать, и той, которую ещё не успел даже подержать на руках? — Вы... вы просите меня выбрать? — голос его сорвался. — Как я могу выбрать? Это моя жена! Это моя дочь! — Я понимаю, господин Коу, — врач говорил мягко, но в его глазах была та самая, холодная решимость, которая появляется у людей, привыкших принимать сложные решения. — Но время не ждёт. Если мы не начнём действовать сейчас... — Обеих! — выкрикнул Сейя, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая сталь, которая всегда появлялась, когда он принимал решение. — Спасайте обеих! Я приказываю! Врач покачал головой. — Господин Коу, я не могу дать вам таких гарантий. Шансы... статистика не в вашу пользу. Вы должны... — Я не должен ничего! — заорал Сейя, и его кулак с силой ударил в стену. — Я сказал — обеих! Делайте что хотите, но спасите их! Иначе я камня на камне здесь не оставлю! — Господин Коу, — врач шагнул к нему, и в его голосе появилась та самая, профессиональная жёсткость, которая не терпела возражений. — Ваша жена теряет кровь с каждой секундой. Если мы не остановим кровотечение, она умрёт в течение пятнадцати минут. Ребёнок... — он запнулся, но всё же договорил. — Ребёнок на таком сроке имеет не более десяти процентов шансов выжить, даже если мы сделаем всё возможное. Вы должны решить, чья жизнь для вас важнее. Прямо сейчас. Секунды уходят. Сейя смотрел на него, а мир вокруг него рушился. Десять процентов. Один шанс из десяти. Это ничто. Это почти смерть. А Усаги... если они не остановят кровотечение... она умрёт. Пятнадцать минут. И её не станет. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, как стена, к которой он прислонился, становится единственной опорой. Он медленно сполз по ней вниз и опустился на холодный кафельный пол, схватившись за голову руками. — Выбирай, — прошептал он одними губами, обращаясь к кому-то невидимому. — Как я могу выбирать? Как? Перед глазами встало лицо Усаги. Её улыбка, когда она смотрела на него. Её смех, когда он дурачился с Тайо. Её слёзы, когда она сказала, что беременна. Её голос, когда она шептала: «Я люблю тебя». А потом — Чибиуса. Маленькая, ещё не родившаяся, но уже любимая. Та, которую они столько ждали. Та, чьё имя придумал Тайо. Та, которую он обещал защищать. Та, которую он убивал своими руками прямо сейчас, если выберет Усаги. — Господин Коу! — голос врача прорвался сквозь пелену. — Нет времени! Решайте! Сейя поднял голову. Его лицо было белым, как мел, а глаза — красными от слёз, которые он даже не пытался вытирать. Он смотрел на врача, и в его взгляде была такая бездна боли, даже видавший виды хирург, опустил глаза. — Спасите мою жену, — сказал Сейя, и голос его стал совсем тихим, надтреснутым, почти неживым. — Спасите Усаги. Врач кивнул, развернулся и скрылся за дверью операционной. Сейя остался один. Он сидел на холодном полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел в одну точку. В голове было пусто. Только одна мысль, одна фраза, одно имя пульсировало в такт бешеному сердцу: «Чибиуса». Он убил её. Своими руками. Своим выбором. Он приговорил собственную дочь к смерти. Потому что не мог потерять Усаги. Потому что без неё не мог дышать. Потому что она была его жизнью. А Чибиуса... Чибиуса была надеждой. Надеждой, которая теперь, возможно, никогда не сбудется. Он монстр. Худший из монстров. Он выбрал одну жизнь вместо другой. Он предал свою дочь, даже не дав ей шанса родиться. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, Чибиуса. Я не хотел. Я просто... я не могу без неё. Понимаешь? Я не могу. Ответа не было. Только тишина — холодная, пустая, равнодушная. Сейя закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало утро. Тёплое, солнечное, полное жизни. Тайо, который отказывался от каши. Усаги, которая смеялась, пытаясь его накормить. Ятен, который спорил о шёлке. Минако, которая закатывала глаза. Тайки и Ами, шепчущиеся о чём-то своём. И отец. Отец, который сидел в кабинете и ждал его, чтобы сказать правду. Чтобы предупредить. Чтобы спасти. А он не послушал. Он думал, что знает лучше. Он думал, что добро побеждает зло. Он думал, что любовь спасёт мир. А мир тем временем горел. Буквально. Его машина, его отец, его дочь — всё горело в огне, который он сам, возможно, и не зажигал, но и не потушил. Кто? Кто это сделал? Вопрос вернулся с новой силой, вгрызаясь в сознание, как раскалённый нож. Кто посмел уничтожить его жизнь за одно утро? Кто прислал этот подарок? От кого записка с угрозами? Кто взорвал его машину, зная, что он может быть внутри? Кто убил его отца? Мэйо? Мамору? Кто-то другой? Слишком много врагов. Слишком много тех, кто желал им зла. Но кто из них был способен на такое? Кто имел ресурсы, связи, жестокость, чтобы организовать покушение? Кто знал, где они живут, как передвигаются, какие у них привычки? Ответов не было. Только боль. Только пустота. Только осознание собственного бессилия. Но сквозь эту пустоту, сквозь боль, сквозь отчаяние, начало пробиваться что-то ещё. Тёмное. Опасное. То, что отец пытался воспитать в нём годами. То, от чего он всегда отказывался. То, что теперь стало единственным способом выжить. Месть. Сейя медленно поднял голову. Его глаза, только что пустые и безжизненные, наполнились новым светом. Не тем, тёплым и мягким, который был в них, когда он смотрел на Усаги. Другим. Холодным. Твёрдым. Беспощадным. — Я найду вас, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько стали, что, казалось, воздух вокруг содрогнулся. — Кто бы вы ни были. Где бы вы ни прятались. Я найду каждого, кто причастен. И я уничтожу вас. Не пожалею никого. Не остановлюсь ни перед чем. Он поднялся на ноги. Тело слушалось плохо — ноги дрожали, руки тряслись, в висках стучало. Но внутри, где-то глубоко, разгорался огонь. Тот самый, который отец пытался зажечь в нём всю жизнь. Огонь мести. Огонь ненависти. Огонь, который сжигал всё на своём пути. Сейя повернулся к двери операционной. За ней боролись за жизнь его жены. За ней, возможно, умирала его дочь. А он стоял здесь, в пустом коридоре, и клялся, что это не останется безнаказанным. — Клянусь, — прошептал он, и голос его стал твёрдым, как сталь. — Клянусь памятью отца. Клянусь жизнью Чибиусы. Клянусь любовью к Усаги. Я уничтожу вас всех. Каждого, кто посмел тронуть мою семью. В операционной что-то зажужжало, замигало, зазвенело. Голоса врачей стали громче, тревожнее. Сейя не слышал их. Он слышал только собственное сердце, которое билось ровно и холодно, как метроном, отсчитывающий секунды до расплаты. Ещё утром он был самым счастливым человеком на свете. У него была любящая жена, прекрасный сын, будущая дочь, шумная, сумасшедшая, любимая семья. У него был отец, которого он, возможно, не понимал, но которого любил. У него была жизнь, о которой он даже не мечтал. А теперь от всего этого не осталось и следа. Отец мёртв. Дочь, возможно, тоже. Жена на операционном столе, между жизнью и смертью. Сын, наверное, плачет в особняке, не понимая, почему мама не вернулась, почему папа уехал, почему все такие встревоженные. А он, Сейя, стоит в пустом коридоре и чувствует, как внутри него умирает последнее, что оставалось от того, прежнего, доброго, любящего человека. Тот Сейя умер сегодня утром. Вместе с отцом. Вместе с дочерью. Вместе с надеждой на светлое будущее. Тот, кто остался, был другим. Холодным. Расчётливым. Беспощадным. Таким, каким его всегда хотел видеть отец. Сейя медленно развернулся и пошёл по коридору. Не к операционной — он ничем не мог помочь. Не к выходу — он не мог уйти, пока Усаги была в опасности. А к окну. К свету, который пробивался сквозь жалюзи, напоминая, что мир продолжает существовать, даже когда твой собственный рухнул. Он остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Внутри него боролись два человека. Тот, прежний, который хотел любить, прощать, верить. И тот, новый, который хотел только одного — уничтожить всех, кто посмел причинить боль его семье. Отец говорил, что он слаб. Что он никогда не научится быть сильным. Что его жена — его главная слабость. Отец был прав. Но теперь всё изменится. Сейя открыл глаза и посмотрел в окно. На парковке всё ещё суетились люди, горела потушенная машина, стоял Тайки, обнимая Ами, которая плакала, уткнувшись ему в плечо. Где-то там, под белой простынёй, лежал отец. — Я отомщу, — прошептал Сейя, и в этом шёпоте не было ни капли сомнения. — Клянусь. Он больше никого не пожалеет. Никого. Потому что жалость — это слабость. А слабых убивают. Теперь он будет сильным. Таким, каким хотел его видеть отец. Таким, каким должен быть глава империи Коу. Даже если для этого придётся потерять себя. Тишина коридора стала невыносимой. Она давила, сжимала виски, заставляла воздух в лёгких застывать ледяными кристаллами. Сейя стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел в никуда. Его отражение — бледное, растерянное, с пустыми глазами — смотрело на него в ответ, и в этом взгляде не было ничего. Ни боли. Ни надежды. Ни жизни. Шаги Тайки и Ами раздались в коридоре задолго до того, как они появились из-за угла. Они шли медленно, словно боялись спугнуть ту хрупкую тишину, которая образовалась вокруг Сейи. Ами держалась за руку мужа, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были ледяными. — Сейя, — тихо позвал Тайки, останавливаясь в нескольких шагах. Сейя не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, на серое небо, на дым, который всё ещё поднимался с парковки, на людей в форме, которые суетились вокруг обгоревших останков его машины. — Что с Усаги? — спросил Тайки, и голос его дрогнул. — Врачи что-то сказали? Сейя молчал. Он слышал брата, но слова не доходили до сознания. Они разбивались о стену, которую он возвёл внутри себя, чтобы не сойти с ума. Чтобы не закричать. Чтобы не разбить это чёртово окно и не выпрыгнуть вслед за отцом. Тайки и Ами переглянулись. Ами чуть заметно покачала головой — не дави. Не сейчас. Они встали рядом, чуть поодаль, не нарушая его личного пространства, но давая понять, что они здесь. Что он не один. Тишина затягивалась. Сейя чувствовал их взгляды на своей спине, но не мог заставить себя повернуться. Не мог посмотреть в глаза тем, кто ещё верил, что всё будет хорошо. — Куда унесли отца? — спросил он наконец, и голос его прозвучал глухо, чуждо, словно принадлежал не ему. Тайки вздрогнул от неожиданности. Он не думал, что Сейя заговорит первым. — В морг, — ответил он тихо. — На вскрытие. Послезавтра... послезавтра похороны. Сейя кивнул. Один короткий, механический кивок, который ничего не выражал. — Организуй всё, — сказал он, и в его голосе появились те самые, стальные нотки, которые Тайки слышал от отца. — Без лишнего шума. Без пафоса с репортёрами. Но достойно. Достойно Сейджи Коу. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Пусть придут все, кто должен прийти. Пусть отдадут ему последнюю дань уважения. Но чтобы ни одна муха не пролетела мимо. Я не хочу видеть этих стервятников с камерами. Не хочу, чтобы они делали из его смерти шоу. Тайки слушал, и в его глазах, за стёклами очков, плескалась боль. Он хотел сказать что-то — утешить, поддержать, — но слова застревали в горле. Потому что не было таких слов, которые могли бы утешить после того, что случилось. — Я сделаю, — сказал он вместо этого. — Всё сделаю, как ты просишь. Ами, стоявшая рядом, тихо добавила: — Я уже позвонила Ятену и Минако. Ятен выехал. Скоро будет здесь. Сейя ничего не ответил. Он просто продолжил смотреть в окно, и его отражение, бледное и безжизненное, смотрело в ответ. Время тянулось мучительно медленно. Каждая секунда казалась часом, каждый час — вечностью. Сейя стоял у окна и считал удары собственного сердца, пытаясь убедить себя, что оно всё ещё бьётся. Что он всё ещё жив. Что есть ради чего просыпаться завтра утром. Но внутри, где-то глубоко, уже поселилась пустота. Та самая, которую он так боялся всю жизнь. Пустота, которая появляется, когда теряешь слишком много за один день. Дверь операционной открылась. Звук был тихим — едва слышный щелчок, — но в тишине коридора он прозвучал как выстрел. Сейявздрогнул, но не обернулся. Тайки и Ами, стоявшие чуть поодаль, резко повернулись. Из дверей вышел главный хирург. Его халат был в пятнах крови, лицо — бледным, глаза — красными от напряжения. Он снял шапочку и перчатки, и в этом жесте было столько усталости, что Ами, сама того не замечая, прижалась к Тайки. Врач посмотрел на Сейю. На его спину, напряжённую, как струна. На его руки, сжатые в кулаки. На его затылок, который, казалось, вот-вот треснет от напряжения. — Господин Коу, — сказал он, и голос его был тихим, но в этой тишине каждое слово слышалось отчётливо. Сейя не обернулся. Врач сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он остановился в метре от Сейи, не решаясь подойти ближе. — Вашу супругу удалось спасти. Тайки выдохнул. Так глубоко, так облегчённо, что, казалось, вместе с воздухом из него вышла вся тревога, копившаяся последний час. Ами прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Сейя не пошевелился. Врач молчал, собираясь с силами. Его лицо стало ещё бледнее. — Но девочка... — он запнулся, подбирая слова, хотя знал, что не существует таких слов, которые смягчили бы этот удар. — Девочка, господин Коу... она мертва. Ами не сдержала крика. Это был не крик — скорее всхлип, перешедший в придушенный, животный звук, который вырвался из самой глубины её души. Она зажала рот обеими руками, но слёзы уже текли по щекам, и остановить их было невозможно. Тайки смотрел на Сейю. На его спину, которая оставалась прямой и неподвижной. На его затылок, который не дрогнул. На его руки, которые даже не разжались. Он ждал реакции. Любой. Крика, стона, удара в стену. Но Сейя молчал. Он стоял у окна и смотрел на серое небо, и в его глазах, отражавшихся в стекле, не было ничего. Абсолютная, мёртвая пустота. Врач перевёл дыхание. — Несколько дней ваша супруга проведёт в реанимации, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Врачи будут следить за её состоянием, чтобы не допустить осложнений. Кровопотеря была очень сильной, но мы сделали всё возможное. Он замолчал, глядя на Сейю. На его неподвижную спину. На его руки, сжатые в кулаки. На его лицо, отражённое в стекле — бледное, как у мертвеца. — Господин Коу, — врач сделал ещё один шаг, — я понимаю, через какой ад вы прошли сегодня. Примите мои соболезнования. Он замолчал на секунду, словно решаясь. — Но я должен сказать вам ещё кое-что. Ваша супруга... — он запнулся, подбирая слова, — она больше никогда не сможет иметь детей. Слова упали в тишину, как камни в воду. Тайки почувствовал, как Ами, стоящая рядом, вздрогнула всем телом. Он сам почувствовал, как внутри всё оборвалось. Никогда. Никогда больше. Тайо будет единственным. Чибиуса — последней надеждой, которой никогда не суждено будет сбыться. Врач посмотрел на Сейю, на его неподвижную спину, и, не дождавшись реакции, развернулся и ушёл. Его шаги затихли в конце коридора. Тайки и Ами остались стоять, глядя на Сейю. Они ждали. Ждали, что он упадёт. Что закричит. Что разобьёт окно. Что сделает хоть что-то, чтобы показать, что он живой. Но он просто стоял. В этот момент из лифта выбежал Ятен. Он был не похож на себя. Его пепельные волосы, всегда уложенные в идеальный хвост, торчали в разные стороны. Глаза, обычно полные жизни и иронии, сейчас смотрели дико, растерянно. Он был без пиджака, в одной рубашке, и пуговицы были застёгнуты неправильно. — Что случилось? — выдохнул он, подбегая к Тайки и Ами. — Мне сказали... взрыв... отец... Сейя... Что происходит? Тайки смотрел на него, и слова не шли с языка. Как объяснить? Как рассказать, что мир, который они знали, рухнул за один час? — Отец... — начал он, и голос его сорвался. — Отец умер. Ятен замер. Его лицо, ещё минуту назад живое и встревоженное, стало белым, как бумага. — Как? — прошептал он. — Как умер? Он же... он был... — Машина Сейи взорвалась, — продолжил Тайки, и каждое слово давалось ему с трудом. — Мы думали, Сейявнутри. Отец не выдержал. Сердце. Ятен смотрел на него, не веря. Он перевёл взгляд на Ами — та плакала, не скрывая слёз. Потом на Сейю — на его неподвижную спину у окна. — Но как так? — спросил он, и голос его дрожал. — Он... он же стоит сейчас здесь целый и невредимый? — Его в машине не было. — ответил Тайки. —Он приехал на такси. Мы этого не знали. — А Усаги? Тайки замолчал. Он не знал, как сказать. Не знал, как произнести эти слова вслух. — Усаги спасли, — тихо сказала Ами, вытирая слёзы. — Но девочка... девочка умерла. Ятен пошатнулся, прислонившись к стене. Его лицо, и без того бледное, стало серым. — Чибиуса, — прошептал он. — Наша Чибиуса... Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Ятен, который всегда смеялся, который всегда иронизировал и истерил, который никогда не показывал слабости, плакал. — А Сейя? — снова спросил он, открывая глаза. — Что с Сейей? Почему он молчит? — Он... — Тайки запнулся, подбирая слова. — Он ни с кем не разговаривает. Стоит у окна и молчит. Я думаю у него шок. Ятен посмотрел на брата, на его неподвижную фигуру, и в его глазах, сквозь боль и слёзы, вспыхнула решимость. Он шагнул вперёд, готовый подойти, обнять, заставить говорить, но Тайки остановил его. — Не надо, — тихо сказал он. — Дай ему время. — Время? — Ятен обернулся к нему, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у Тайки сжалось сердце. — Какое время? Ему нужно время, чтобы принять, что его дочь мертва? Что его отец мёртв? Что его жена в реанимации? Что... — Ятен, — перебила его Ами, и голос её, несмотря на слёзы, прозвучал твёрдо. — Не сейчас. Ятен замолчал, сжимая кулаки. Он смотрел на Сейю, на его спину, и чувствовал, как внутри него закипает бессильная злоба. На кого? На себя? На того, кто это сделал? На судьбу, которая в одно утро отобрала у них всё? В этот момент Сейя пошевелился. Медленно, очень медленно, он отлепился от окна. Повернулся. Его лицо было белым, как мел, глаза — пустыми, как у куклы. Он смотрел на братьев, но, казалось, не видел их. Он был здесь, но в то же время где-то далеко — там, где его отец всё ещё жив, где его дочь готовится родиться, где его жена смеётся, кормя Тайо кашей. — Организуйте всё, как положено, — сказал он, и голос его был холодным, ровным, без единой эмоции. — Похороны. Отца и дочери. Я хочу похоронить их рядом. Он развернулся и, не прощаясь, не глядя на братьев, не дожидаясь ответа, медленно пошёл по коридору. Его шаги были ровными, размеренными, как у человека, который идёт на казнь и знает, что обратной дороги нет. Тайки, Ятен и Ами смотрели ему вслед. Его фигура удалялась, становясь всё меньше и меньше, пока не скрылась за поворотом. Ятен сделал шаг, чтобы догнать, но Тайки схватил его за руку. — Не надо, — сказал он. — Сейчас он никого не услышит. — Но он же... он не должен быть один, — возразил Ятен, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Он же с ума сойдёт! — Он уже сошёл, — тихо ответил Тайки, и в его глазах, за стёклами очков, блестели слёзы. — Мы все сошли. Ами стояла рядом, прижимаясь к мужу, и смотрела в ту сторону, где скрылся Сейя. Она думала о том, что ещё утром этот коридор был полон жизни. Врачи бегали по своим делам, медсёстры улыбались, пациенты ждали своей очереди. А теперь здесь было пусто. Только они трое — и горе, которое не помещалось в стенах. — Что теперь будет? — прошептала она, и в этом шёпоте не было надежды. Тайки обнял её, прижимая к себе, и почувствовал, как её плечи вздрагивают. — Не знаю, — честно ответил он. — Впервые в жизни я не знаю. Они стояли в пустом коридоре, глядя вслед Сейе, который ушёл в неизвестность, и чувствовали, как мир, который они знали, рассыпается на осколки. А в операционной, за закрытыми дверями, врачи заканчивали свою работу. Кто-то мыл руки, смывая кровь. Кто-то заполнял документы. Кто-то просто сидел на стуле, уронив голову на руки, и не мог поверить, что сегодня они проиграли. Впервые за долгое время они проиграли. Маленькая девочка, которую они так и не успели спасти, лежала на столе, укрытая белой простынёй. У неё не было имени. У неё не было жизни. У неё были только мама, которая лежала в реанимации, не зная, что потеряла дочь, и папа, который молча ушел в неизвестном направлении. Поздний вечер опустился на особняк Коу тяжелой, давящей тишиной. Сейя подъехал к воротам на такси — второй раз за день. Второй раз он возвращался в этот дом без машины, без отца, без надежды. Второй раз за один день его жизнь разбивалась вдребезги, и он даже не мог понять, когда именно это случилось — когда взорвалась машина, когда умер отец, когда врач сказал, что Чибиуса мертва, или когда он услышал, что Усаги больше никогда не сможет иметь детей. Может быть, всё это случилось одновременно. Может быть, его жизнь разбилась ещё утром, когда он открыл глаза и увидел солнце, не зная, что это последнее утро, когда он был счастлив. Он вышел из машины, не глядя на водителя, не благодаря, не замечая ничего. Его ноги сами несли его к дому, к этому огромному, пустому, холодному дому, который ещё сегодня утром был полон жизни, смеха, детских криков и споров Ятена о шёлке. Теперь здесь было тихо. Сейя толкнул тяжёлую дубовую дверь. В холле горел только ночник — тусклый, желтоватый свет, который отбрасывал длинные, причудливые тени на стены. Где-то в глубине дома тикали часы. Мерно. Равнодушно. Отсчитывая секунды жизни, которая продолжалась, даже когда он хотел, чтобы она остановилась. — Сейя? Голос Минако прозвучал из полумрака гостиной. Она сидела на диване, прижав к себе подушку, и смотрела на него глазами, полными боли и жалости. Жалости, которую он не мог вынести. — Ты вернулся, — сказала она, поднимаясь. — Я... я хотела приехать в больницу, но Ятен сказал оставаться здесь. Сказал, что Тайо нужен кто-то... — Как Тайо? — перебил Сейя, и голос его прозвучал глухо, безжизненно. Минако вздохнула, подходя ближе. — Он плакал весь день, — сказала она, и в её голосе слышалась такая боль, будто это её собственного сына оторвали от матери. — Спрашивал, где мама. Где сестрёнка. Почему папа уехал и не возвращается. Я не знала, что ему сказать. Я... Она замолчала, сглатывая слёзы. — Я сказала, что мама в больнице, но скоро поправится. Что сестрёнка... — она запнулась, — что сестрёнка пока не может приехать. Он не поверил. Он умный. Слишком умный для своих шести лет. Сейя слушал, и каждое слово врезалось в его сердце, как нож. Тайо. Его маленький чемпион. Который утром отказывался от каши, а теперь, наверное, лежит где-то там, наверху, и не понимает, почему мир перевернулся. — Сейчас он уснул, — продолжила Минако, вытирая глаза. — Я уложила его в нашей комнате. С Хикари. Он боялся один. Сказал, что в его комнате слишком темно и страшно. Сейя кивнул. Один короткий, механический кивок, который ничего не выражал. — Спасибо, — сказал он, и в этом слове не было благодарности. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Он уже развернулся, чтобы идти наверх, когда Минако окликнула его. — Сейя. Он остановился, не оборачиваясь. — Что теперь с нами будет? — спросила она, и голос её дрожал. — Что будет с нашей семьёй? Когда больше нет отца, маленькая Чибиуса никогда не увидит свет, а Усаги лежит в реанимации без сознания…. Она не договорила. Не смогла. Сейя стоял, глядя в пустоту коридора, и чувствовал, как её слова ударяют в его спину, как пули. — Завтра, — ответил он, и голос его был холодным, ровным, без единой эмоции. — Поговорим обо всём завтра. Он сделал шаг вперёд, потом второй, третий. Минакоосталась стоять в гостиной, глядя ему вслед, и чувствовала, как между ними вырастает стена. Та самая, которую Сейя возвёл вокруг себя за этот день, чтобы не сойти с ума. Лестница казалась бесконечной. Сейя поднимался медленно, держась за перила, потому что ноги плохо слушались. Каждая ступенька напоминала о чём-то — вот здесь Тайо вчера сидел и рисовал динозавра, вот здесь Ятен спорил с Минако о том, какую люстру повесить в гостиной, вот здесь отец, когда-то давно, учил его кататься на велосипеде. Отец. Мысль ударила с новой силой, и Сейя остановился на полпути, схватившись за перила побелевшими пальцами. Его дыхание сбилось, в глазах потемнело, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он закрыл глаза, заставляя себя дышать. Ровно. Глубоко. Как учила Усаги. «Если тебе страшно, дыши. Считай до десяти. Мир не рухнет за десять секунд». Мир уже рухнул. Но он всё равно считал. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Сердце билось где-то в горле, но дыхание постепенно выравнивалось. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Он открыл глаза и пошёл дальше. Коридор второго этажа был погружён в полумрак. Горел только один ночник — в конце, у двери в комнату Минако и Ятена. Сейя направился туда, стараясь ступать бесшумно. Он заглянул в комнату. В углу, в маленькой кроватке с балдахином, сладко сопела Хикари. Её пухлые щёчки розовели в свете ночника, крошечные кулачки были прижаты к лицу. Она спала беззаботно, как могут спать только дети, не знающие, что сегодня их мир едва не рухнул. А на большой кровати, в центре комнаты, свернувшись калачиком, спал Тайо. Он был таким маленьким. Таким беззащитным. Его лицо, ещё днём такое живое и весёлое, сейчас было бледным, а под глазами залегли тени — следы долгого плача. Он сжимал в руках плюшевого динозавра — того самого, которого подарил ему Ятен на день рождения, — и даже во сне не отпускал его. Сейя смотрел на сына, и внутри него, сквозь ледяную пустоту, начало пробиваться что-то тёплое. Боль. Любовь. Отчаяние. Всё смешалось в один комок, который застрял в горле, не давая дышать. Он медленно опустился на кровать рядом с сыном и осторожно, боясь разбудить, провёл рукой по волосам Тайо. Мягкие, тёмные пряди скользнули между пальцев, и Сейя почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. — Прости меня, чемпион, — прошептал он одними губами. — Прости, что не уберёг. Прости, что не смог. Тайо во сне улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ, — и крепче прижал к себе динозавра. Сейя смотрел на него, и в его голове, сквозь пелену боли и усталости, пульсировала одна мысль: он должен быть сильным. Ради этого маленького человека. Ради Усаги, которая лежит сейчас в реанимации без сознания. Ради всех, кто остался. Он поцеловал сына в лоб, поднялся и, стараясь ступать бесшумно, вышел из комнаты. В коридоре он остановился, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Тишина давила. Холодная, пустая, враждебная. Где-то внизу Минако, наверное, всё ещё сидела на диване, боясь оставаться одна. Где-то в больнице Тайки и Ами, наверное, дежурили у палаты Усаги, не смея уйти. Где-то Ятен, наверное, метался по коридорам клиники, не находя себе места. А он стоял здесь, в пустом коридоре своего пустого дома, и чувствовал, как внутри него умирает последняя надежда на то, что всё будет хорошо. Сейя открыл глаза, выпрямился и медленно пошёл к своей комнате. Дверь в спальню была приоткрыта. Он толкнул её, и она со скрипом отворилась, впуская его в темноту. Комната была пуста. Кровать — аккуратно застелена, подушки — взбиты, шторы — задёрнуты. Всё было на своих местах. Но ничего не было на своих местах. На тумбочке, у его половины кровати, лежал телефон. Экран погас, но красный диод мигал — кто-то звонил, писал, требовал ответа. Сейя не взял его. Не сейчас. Он подошёл к кровати, опустился на край и уставился в одну точку на стене. На том месте, где висела их фотография — Усаги, он и Тайо, снятая в парке в тот самый день, когда он впервые почувствовал себя настоящим отцом. Когда они вместе с Тайо запускали бумажного змея. Отец. Слово ударило снова, и Сейя почувствовал, как комок в горле становится больше. Он вспомнил утро. Разговор в кабинете. Слова отца: «Ты так и не научился быть сильным». Свои слова: «Я никогда не пойду по твоему пути». Глупец. Он был глупцом. Думал, что доброта и любовь защитят его семью. Думал, что если сам не причиняет зла, то и ему никто не причинит зло. А зло тем временем собирало силы, наносило удары, уничтожало всё, что ему дорого. Сейя, не раздеваясь, лёг на кровать, и уставился в потолок. Перед глазами, как в замедленной съёмке, проносились события последних дней. Улыбка Усаги за завтраком. Смех Тайо. Спор с Ятеном о шарах. Взгляд отца в кабинете. Мёртвая кошка в коробке. Взрыв. Кровь. Крик Ами. Белая простыня на асфальте. И врач. Врач, который сказал: «Ваша дочь мертва». — Чибиуса, — прошептал Сейя в темноту, и в этом шёпоте было столько боли, что, казалось, стены содрогнулись. — Прости меня. Я не должен был выбирать. Я не имел права. Он закрыл глаза, и слёзы, которые он сдерживал весь день, наконец потекли по его щекам. Тихие, горькие, беззвучные. Он плакал о дочери, которую никогда не держал на руках. Об отце, который ушёл, так и не услышав главных слов. О жене, которая лежала сейчас в реанимации. О сыне, который спал в чужой комнате, прижимая к себе игрушку, потому что боялся темноты. Он плакал о себе. О том, кем был ещё утром. О том, кем ему предстояло стать. Сколько времени прошло — минута, час, вечность — он не знал. Слёзы высохли, оставив после себя только пустоту и холод. Сейя открыл глаза и посмотрел в потолок. В темноту. В никуда. — Я найду тебя, — прошептал он, и голос его, мокрый от слёз, вдруг стал твёрдым, как сталь. — Кто бы ты ни был. Где бы ты ни прятался. Я найду тебя и уничтожу. Он повернулся на бок, свернувшись калачиком, как его сын в соседней комнате, и закрыл глаза. Завтра начнётся новая жизнь. Жизнь, в которой нет отца. Нет Чибиусы. Нет надежды на будущих детей. Есть только боль, месть и семья, которую он должен защитить. Он будет сильным. Таким, каким хотел его видеть отец. Таким, каким должен быть глава империи Коу. Даже если для этого придётся потерять себя. Сейя провалился в тяжёлый, беспокойный сон, в котором не было ничего — ни образов, ни звуков, ни снов. Только чернота. Бесконечная, пустая, холодная чернота. А где-то в соседней комнате спал Тайо, прижимая к себе динозавра, и во сне звал маму. А где-то в больнице, в палате реанимации, лежала Усаги, и её сердце билось ровно, размеренно, как метроном, отсчитывающий секунды до того момента, когда она проснётся и узнает, что её дочери больше нет. А где-то в морге, под белой простынёй, лежал Коу Сейджи, и его лицо было спокойным, как у человека, который наконец-то избавился от груза, который нёс всю жизнь. Тишина. Особняк спал.