Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Дни потянулись однообразной чередой. Сейя поднимался затемно, пил кофе в пустой столовой — один, потому что Ятен и Минако ещё спали — и уезжал в офис. Там его ждали встречи, документы, совещания, бесконечные цифры и отчёты. И Кунсайт — молчаливый, холодный, незаменимый. Они работали по двенадцать, четырнадцать, шестнадцать часов. Сейя вникал в детали, о существовании которых даже не подозревал. Учился разбираться в контрактах, в политических раскладах, в хитросплетениях теневой экономики.  Кунсайт был рядом — подавал документы, подсказывал, предупреждал. Он не задавал лишних вопросов, не выражал сочувствия, не пытался заглянуть в душу. Он просто делал свою работу. И делал её безупречно. Сейя ценил это. Может быть, даже больше, чем хотел себе признаваться. Усаги начала приходить в себя. Не так, как надеялся Сейя — не возвращалась к жизни постепенно, с улыбками и разговорами. Она словно заново училась существовать. Вставала по утрам, спускалась к завтраку, сидела за столом с каменным лицом и отвечала односложно на вопросы Минако. Иногда брала Хикари на руки, смотрела на неё долгим, отсутствующим взглядом и отдавала обратно. Иногда выходила в сад, садилась на скамейку под старым дубом и смотрела на небо. Но с Сейей она не разговаривала. Не то чтобы избегала — они изредка все же сталкивались в коридорах, за столом или в гостиной. Но между ними выросла стена. Невидимая, но осязаемая. Стена из молчания, из невысказанных обид, из той боли, которую Усаги, казалось, теперь направляла на него. Сейя чувствовал это. Каждый её взгляд, брошенный исподлобья. Каждое движение, когда она отворачивалась, стоило ему войти в комнату. Каждое её «спокойной ночи», брошенное в пустоту, прежде чем она поднималась наверх. Он не знал, что происходит у неё внутри. Не знал, какие демоны терзают её по ночам. Не знал, что она думает, когда смотрит на него. Но он понимал одно: она винит его. Во всём. В смерти Чибиусы, в том, что она больше никогда не сможет иметь детей, в ее разрушенной жизни. Она не говорила этого вслух — но он видел. В её глазах. В её молчании. В том, как она сжимала кулаки, стоило ему заговорить. Он ничего не говорил в ответ. Не оправдывался, не пытался пробить эту стену, не требовал объяснений. Он просто молча наблюдал и принимал. Потому что знал: это её способ справляться. Её стадия принятия. Ей нужно было винить кого-то. И пусть этим кем-то будет он. Лучше он, чем она сама. Однажды вечером, когда Сейя вернулся домой раньше обычного, Усаги сидела в гостиной одна. Минако укладывала Хикари, Ятен же задержался в офисе. В камине потрескивали дрова, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены. Сейя сел в кресло напротив. — Тайо скучает, — сказал он, нарушая тишину. Усаги не повернулась. Она смотрела на огонь, и её лицо в этом свете казалось отстранённым, почти призрачным. — За столько времени ты ни разу не спросила где наш сын и все ли с ним хорошо, — продолжил Сейя. — Я отправил его с Ами в Швейцарию. Подумал, что ему будет полезно отвлечься. Новые впечатления, горы, снег. Он давно хотел увидеть снег. Усаги молчала. — Он звонил сегодня, — добавил Сейя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Передавал привет. Спрашивал, как ты. Сказал, что купил тебе подарок. Шоколад. Тишина. — Он скучает по тебе, — сказал Сейя, уже не надеясь на ответ. — Хорошо, — ответила Усаги. Одно слово. Холодное, пустое, ничего не значащее.Усаги будто бы потерялась в пространстве. Ее перестали интересовать окружающие. Даже ее собственный сын. Но Сейя продолжал молчаливо ждать и надеяться. И давать ей время. Он верил, что она справится. Она все осознает. Придет в себя. И все встанет на круги своя. Сейя сжал кулаки, но ничего не ответил жене. Он поднялся, вышел из гостиной и поднялся к себе. В спальню, где они больше не спали вместе.

***

Через несколько дней, когда Сейя вернулся из офиса позже обычного, Усаги уже не было в гостиной. Минако сидела на диване с книгой, Хикари спала у неё на коленях. — Она поднялась наверх, — сказала Минако, не дожидаясь вопроса. — Сказала, что устала. Сейя кивнул и уже собрался идти к себе, когда Минако окликнула его. — Сейя. Он обернулся. — Я волнуюсь за неё, — тихо сказала Минако. — Она... она не в себе. Я понимаю, что она пережила, но... она стала другой. Холодной. Отстранённой. Я пыталась с ней говорить, но она не отвечает. Она избегает любого упоминания о прошлой жизни, любого контакта с нашей стороны. — Я знаю, — ответил Сейя. — Я тоже волнуюсь. Но я не знаю, как ей помочь. — Может, ей нужен психолог? — предложила Минако. — Специалист. Кто-то, кто... — Она сама психолог, — перебил Сейя. — Она не пойдёт. Будем просто надеяться, что она справится. Она очень умная. Но впервые в жизни ее захлестнули эмоции. Ты как никто лучше должа понимать: она сейчас проходит различные стадии принятия. Мы не должны мешать ей, иначе сделаем только хуже. Мы просто должны быть рядом и поддерживать, не давя и ничего не требуя. Дай ей время. Минако замолчала, и Сейя поднялся наверх. В спальне было темно. Усаги лежала на кровати, отвернувшись к стене. Сейя не стал включать свет. Он просто постоял в дверях, глядя на её силуэт, и тихо закрыл дверь. На следующий день, ближе к вечеру, Сейя был в кабинете, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но он взял трубку. — Слушаю. — Привет, Коу, — раздался знакомый голос. Ленивый, слегка насмешливый, с той особенной интонацией, которую Сейя научился узнавать. — Харука Тено. Сейя откинулся на спинку кресла. — Тено. Не ожидал. — Я тоже не ожидал, что буду звонить, — ответил Харука, и в его голосе не было привычной лёгкости. — Но ситуация... странная. — Какая? Харука помолчал, собираясь с мыслями. — Мне позвонила Оданго, — сказал он наконец. — Сказала, что хочет встретиться.  Сейя замер. Внутри него, в той ледяной пустоте, что поселилась после смерти отца и Чибиусы, шевельнулось что-то, похожее на боль. Но он подавил её. — И что ты ответил? — Сказал, что приеду, — ответил Харука. Сейя продолжил молчать. — Знаешь, Коу, — продолжил Харука, и в его голосе появилась та самая, привычная усмешка, — у нас с тобой только начали налаживаться отношения. Я не хочу, чтобы мы снова стали врагами. Поэтому я звоню. Предупреждаю.Я прекрасно понимаю, что вы пережили в последнее время. И поверь, я искренне сожалею о случившемся. — Спасибо, — сказал Сейя. Голос его был ровным и спокойным. — Я ценю это. — Ты не против? — удивился Харука. — Я доверяю тебе, — ответил Сейя. — И ей. Если ей так легче — пусть. Только прошу тебя, не оставляй ее ни на секунду. Проследи, чтобы с ней ничего не случилось. Ей сейчас тяжело, и я думаю твоя поддержка будет для нее очень важна. Харука помолчал несколько секунд. — Ты странный, Коу, — сказал он наконец. — Большинство мужчин на твоём месте устраивали бы сцены ревности. — Я не большинство, — ответил Сейя. — Это точно, — усмехнулся Харука. — Ладно. Я сделаю, как ты просишь. Буду рядом. Присмотрю за ней. — Не говори ей, что я знаю, — попросил Сейя. — Пусть думает, что это её секрет. — Договорились. — И, Харука... — Да? — Спасибо что сообщил. Я этого не забуду. Харука помолчал, а потом сказал: — Не за что, Коу. Держись. Тебе тоже нелегко сейчас. Он повесил трубку. Сейя отложил телефон, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он знал, что это случится. Знал, что Усаги будет искать выход. Знал, что она обратится к тому, кто был рядом в трудную минуту. И он не мог её винить. Не имел права.Знал, что только рядом с Тено она чувствует себя свободной, словно ветер. Что он один из немногих, кому она полностью может доверять. И только что Сейя понял, что и он сам может доверять этому гонщику. — Господин Коу? — голос Кунсайта раздался от двери. — Вам пора на встречу. Сейя открыл глаза, поднялся и поправил пиджак. — Идём. В одиннадцать вечера чёрный мотоцикл остановился у ворот особняка Коу. Харука снял шлем, провёл рукой по пшеничным волосам и посмотрел на освещённые окна. В одном из них, на втором этаже, на секунду мелькнула тень, и через минуту дверь открылась. Усаги вышла на крыльцо. Она была в джинсах и чёрной кожаной куртке — той самой, в которой ездила с ним в прошлый раз. Волосы были распущены и развевались на ночном ветру. Лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — казалось высеченным из камня. — Оданго, — тихо сказал Харука, протягивая ей шлем. — Готова? Она кивнула, надела шлем, застегнула ремешок и села на мотоцикл сзади. — Держись крепче, — сказал Харука, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. Она обхватила его за талию, и мотоцикл рванул с места. Ветер бил в лицо, срывая дыхание. Город понёсся мимо цветными разводами огней — витрины, фонари, фары встречных машин.  Усаги закрыла глаза и позволила себе просто быть. Без мыслей, без боли, без памяти. Харука вёл мотоцикл осторожно, не превышая скорость, хотя ему хотелось нажать на газ и лететь, лететь, лететь, чтобы забыть, что он чувствовал, когда услышал её голос в трубке. Пустой, безжизненный, чужой. Они выехали за город, на трассу, где не было машин. Луна освещала дорогу, превращая асфальт в серебристую ленту.  Харука нажал на газ, и мотоцикл рванул вперёд, разрезая ночной воздух. Усаги вцепилась в него крепче, но не закричала. Она просто летела. Они остановились на смотровой площадке, откуда открывался вид на ночной Токио. Харука заглушил мотор, снял шлем и повернулся к ней. Усаги сидела неподвижно, глядя на огни города. Её лицо было спокойным — впервые за долгое время. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — ответил Харука, садясь рядом на парапет. — Хочешь поделиться чем-нибудь? Усаги покачала головой. — Не сейчас. — Хорошо, — согласился он. — Тогда просто посидим. Они сидели в тишине, глядя на огни, и каждый думал о своём. Харука — о том, как изменилась эта женщина за несколько недель. Из весёлой, живой, с горящими глазами — в тень. Усаги — о том, что она больше никогда не будет прежней. — Харука, — сказала она вдруг, не поворачивая головы. — Мм? — Ты когда-нибудь ненавидел того, кого любил? Он помолчал, обдумывая вопрос. — Нет, — ответил он наконец. — Но я знаю, каково это — злиться на того, кто не виноват. — Откуда ты знаешь, что он не виноват? — спросила она, и в её голосе прозвучала горечь. — Потому что я знаю тебя, Оданго, — ответил Харука. — И знаю его. Вы оба не идеальны. И вы не заслуживаете того, что с вами случилось. Но любовь между вами настолько сильна, что она сможет преодолеть любые преграды. И я однозначно уверен, что он никогда бы не сделал того, что могло бы навредить тебе. - Но ты не понимаешь. Из-за него умерла моя дочь! - Оданго, ты забываешь. Это была и его дочь тоже. Я помню ваши лица на дне рождении Тайо. Я помню как он смотрел на тебя, как гладил твой живот, как восхищенно рассказывал о том, что вы выбрали имя для дочери. Ему тоже больно. - Тогда нужно было спасти ее! Но он этого не сделал! – у Усаги начиналась настоящая истерика. Харука спокойно обнял ее за плечи и притянул к себе. - Он выбрал тебя. А как бы ты поступила на его месте? Пойми, ему тоже очень тяжело. Он также потерял дочь, как и ты. Он потерял отца, и винит в этом только себя. На него обрушился груз, к которому он был не готов. Но он не имеет право быть слабым. Ради тебя. Ради вашего сына. Он не имеет права сломаться. Он видит, что с тобою происходит, и это убивает его, но он не в силах тебе помочь. Потому что ты этого не даешь. Я понимаю тебя, насколько тебе больно. Но пойми. Ему не менее больно, чем тебе. Усаги замолчала. По её щеке скатилась слеза, но она не вытерла её. — Отвези меня домой, — сказала она. Харука кивнул, надел шлем и завёл мотоцикл. Обратная дорога прошла в молчании. У ворот особняка Усаги слезла, сняла шлем и протянула ему. — Спасибо, — повторила она. — Позвони, если захочешь повторить, — ответил Харука. — Я всегда рядом. Она кивнула, развернулась и пошла к дому, не оборачиваясь. Харука смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью, а потом достал телефон и написал Сейе: «Всё хорошо. Отвёз домой. Не беспокойся». Ответ пришёл через минуту: «Спасибо. Я в долгу». Харука усмехнулся, убрал телефон и уехал в ночь. В спальне было темно. Усаги разделась, легла на кровать и уставилась в потолок. Где-то в соседней комнате спал Сейя — один, на диване, потому что она не могла видеть его рядом. Она не постеснялась сказать ему прямо в лицо, что он противен ей. Ее тошнит только от одного его вида. И Сейя не устроил скандала. Не стал ничего выяснять. Он просто полча попросил экономку подготовить ему другую спальню и перевезти туда все его необходимые личные вещи. С тех пор он ни разу не появлялся больше в их общей спальне. Она не знала, сколько это продлится. Не знала, сможет ли когда-нибудь простить. Не знала, сможет ли когда-нибудь забыть. Но она знала одно: она ненавидит его. Ненавидит за то, что он выбрал её, а не их дочь. Ненавидит за то, что она больше никогда не сможет иметь детей. Ненавидит за то, что он освободил Мамору. Ненавидит за то, что он не смог защитить их. И чтобы там не говорил сегодня вечером Харука, для Усаги оставалось неизменным: этот человек стал для нее чужим. Он предал их ребенка. Он разрушил их жизнь. Его чертовы фанатки, его жажда славы, его тщеславие – все это привело к тем трагическим событиям, которые ей сейчас приходится переживать. И эта ненависть помогала ей не сойти с ума. А Сейя лежал в гостевой спальне, укрывшись одеялом, и смотрел в потолок. Он слышал, как мотоцикл остановился у ворот. Слышал, как она вошла в дом. Слышал, как поднялась наверх. Он не спал. Он ждал. Но она не пришла. И он закрыл глаза, чувствуя, как внутри него, вместе с болью и пустотой, разрастается что-то новое. Одиночество.

***

Офис «Коу Групп» встретил Сейю привычной тишиной. Раннее утро. Солнце только начинало золотить крыши небоскрёбов, а он уже сидел в кресле отца — теперь уже своём кресле — и листал документы. Кунсайт, как всегда, стоял у окна, сложив руки за спиной, и ждал, когда шеф будет готов к разговору. — Что по тем девушкам? — спросил Сейя, не поднимая головы. Кунсайт повернулся к нему. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, серые глаза — холодными. — Проблема решена, господин Коу, — ответил он ровно. Сейя поднял на него взгляд. Внутри шевельнулось что-то, похожее на любопытство, но он подавил его. — Не говори мне, что с ними произошло, — сказал он, откладывая документы в сторону. — Мне всё равно. Главное, что они поплатились за содеянное. И я уверен, что ты не проявлял к ним сочувствия и пощады, как они не проявили их к моей семье. Кунсайт кивнул, не выражая ни одобрения, ни осуждения. Для него это было просто задание. Выполненное задание. — Есть информация по взрывчатке? — спросил Сейя, меняя тему. – Не думаю, что к этому тоже были причастны фанатки. У них бы не хватило ни ума, ни ресурсов, ни смелости. Кунсайт раскрыл планшет, который всегда носил с собой. — Мы вышли на след, — сказал он. — Садовник, который работал в ночную смену за день до происшествия, больше не выходил на работу. Исчез. Дома его нет, телефон отключён. Соседи говорят, что он уехал в неизвестном направлении несколько дней назад. Сейя сжал челюсти. — Кто он? — Гражданин Японии. Работал в вашем саду три года. Никаких нареканий, никаких проблем. Идеальная репутация. — Кунсайт сделал паузу. — Слишком идеальная.Ваш отец его лично проверял перед тем, как нанять на работу. Служба безопасности «Коу Групп» также не нашла никаких изъянов в его репутации. — Ищите, — коротко приказал Сейя. — Достаньте его хоть из-под земли. Я должен знать, чей приказ он выполнял. Должен знать, из-за кого умер мой отец. — Мы делаем все возможное, господин Коу. Сейя поднялся из-за стола, подошёл к панорамному окну и посмотрел на город. Токио лежал перед ним, как на ладони — огромный, шумный, живой. Где-то там, среди этих улиц, прятался человек, который уничтожил его семью. — Ещё одно, — сказал Сейя, не оборачиваясь. — Мамору Джиба. — Что с ним? — спросил Кунсайт. — Не нравится мне, что от него нет вестей. Он вышел на свободу и затих. Это не к добру. Сейя повернулся к помощнику. — Я думал, он будет мстить. Будет пытаться отобрать Тайо. Будет строить козни. Но он молчит. Слишком долго молчит. — Вы думаете, он связан с тем, что произошло? — уточнил Кунсайт. — Не знаю, — честно ответил Сейя. — Но интуиция подсказывает, что да. Проследите за ним. Я хочу знать, где он, что делает, с кем встречается. Всё. — Будет сделано, — кивнул Кунсайт. Сейя вернулся к столу, сел в кресло и посмотрел на помощника долгим, внимательным взглядом. — Когда начинается ремонт в кабинете? — спросил он. — Я больше не могу смотреть на эти стены. Они кричат об отце. — Подрядчики готовы приступить в любое время, — ответил Кунсайт. — Я подобрал несколько вариантов цветовой гаммы и материалов. Могу показать. Он подошёл к столу и разложил перед Сейей образцы. Сейя посмотрел на них — бежевый, серый, белый, чёрный. Всё холодное, стерильное, безжизненное. — Не то, — сказал он, отодвигая образцы. — Я плохо вижу будущую картинку. Кунсайт замер, ожидая указаний. — Позвони сегодня же Минако, — сказал Сейя. — Она разбирается в этом. Встретьтесь, съездите вместе в салон, выберите мебель, цвета, материалы. Всё, что нужно. Я доверяю её вкусу. Все таки ее муж – один из самых гениальных дизайнеров нашей страны. Кунсайт на секунду задержал взгляд на лице шефа. — Хорошо, господин Коу. Я свяжусь с госпожой Минако. — И, Кунсайт... — Да? — Спасибо за работу. Я ценю это. Кунсайт склонил голову в лёгком поклоне. — Я на своём месте, господин Коу. Вечером Сейя снова вернулся за полночь. Это вошло в привычку. Он уходил затемно, возвращался, когда дом уже спал. Лишь бы не видеть ненависти в глазах жены. Лишь бы не слышать её молчания, которое было громче любых криков. Он вошёл в дом бесшумно, словно вор. Снял пиджак, повесил на вешалку и разулся. В гостиной горел ночник — Минако всегда оставляла свет, когда он задерживался. Сейя прошёл через полумрак, поднялся на второй этаж и направился в комнату, которую теперь называл своей. Он включил свет в ванной, разделся, и встал под душ. Горячая вода обжигала кожу, но он почти не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал последние дни. Только пустоту. Бесконечную, ледяную пустоту. Он стоял под струями, закрыв глаза, и думал о ней. О том, как они были счастливы. О том, как она смеялась. О том, как пахли её волосы. О том, как она шептала его имя во сне. Всё это было в другой жизни. В той, где была Чибиуса. В той, где был отец. В той, где он был счастлив. Сейя выключил воду, вытерся полотенцем, накинул халат и вышел из ванной. И замер. На его кровати сидела Усаги. Она была в той самой пижаме, которую носила в больнице — тонкой, бледно-голубой, которая висела на ней мешком. Волосы спутаны, лицо бледное, глаза — странные, лихорадочно блестящие в полумраке. — Усаги? — голос его сорвался. — Что ты... Она поднялась и шагнула к нему. А потом — прежде чем он успел сказать хоть слово — обвила его шею руками и прижалась к губам. Поцелуй был жёстким, отчаянным, почти болезненным. Она целовала его так, будто хотела вырвать из него что-то, что он не хотел отдавать. Её пальцы вцепились в его ещё влажные волосы, тело прижалось к его телу, и Сейя на секунду забыл, как дышать. А потом он почувствовал запах. Резкий, горький, чужой. Алкоголь. Он отстранил её — мягко, но решительно, — взял за плечи и заглянул в глаза. Её зрачки были расширены, дыхание — сбивчивым. — Ты пила? — спросил он, и в его голосе смешались боль и удивление. Он никогда не видел её пьяной. Ни разу за всё время, что знал. Усаги не пила. Не любила алкоголь. Предпочитала чай, сок, воду. А теперь... Она усмехнулась — горько, надтреснуто. — А что? Разве мне кто-то может запретить? — её голос был пьяным, вязким, с непривычной хрипотцой. — Твой отец заставлял меня соблюдать его правила. Быть идеальной невесткой. Я ни в коем случае не должна была опозорить великую и могущественную семью Коу. Но вот почему-то твой отец не ко всем был так категоричен. Тебе он позволял пить. Принимать наркотики. Ах да… я же забыла. Ты единственный и неповторимый наследничек огромной империи. Лишь тебе были разрешены слабости. Лишь тебе разрешалось в этой семье чувствовать и жить. А остальные члены семьи – это купленные игрушки твоего отца для своего ненаглядного сыночка. — Усаги... — Молчи! — она вырвалась из его рук, отступила на шаг и посмотрела на него с ненавистью. — Ты не имеешь права меня судить. Ты не имеешь права говорить, что мне можно, а что нельзя. Сейя молчал, глядя на неё. — Только под действием алкоголя я могу тебя видеть, — продолжила она, и её голос дрогнул. — Только когда в голове шумит, я могу смотреть на тебя и не чувствовать этой... этой... Она не договорила. Не смогла. Сейя стоял, не шевелясь. Его лицо было каменным, но внутри всё разрывалось на части. — Иди в свою комнату, — сказал он тихо, но твёрдо. Усаги смотрела на него. В её глазах, сквозь пелену алкоголя и ненависти, мелькнуло что-то, похожее на боль. — Ненавижу тебя, — прошептала она. — Ненавижу всю эту семью. Будь проклят тот день, когда я познакомилась семь лет назад на том лайнере с Сейей Коу! Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Сейя остался один. Он стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь. И вновь это знакомое чувство. Пустота и одиночество. Бесконечное, ледяное одиночество. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. За окном спал Токио — миллионы людей, миллионы жизней, миллионы историй. И ни одна из них не была такой разбитой, как его. Он думал о том, как они оказались здесь. Как из любви, которая была сильнее всего на свете, родилась ненависть. Как из нежности, которая согревала его холодными ночами, родилась пустота. Он не знал, можно ли это исправить. Не знал, сможет ли она когда-нибудь простить его. Не знал, сможет ли он простить ее. Сейя открыл глаза и посмотрел на звёзды, которые мерцали в ночном небе. Где-то там, среди них, была его дочь. Его маленькая Чибиуса. И она, наверное, смотрела на него и спрашивала: «Папа, почему ты не защитил нас?» Он не знал, что бы он ей ответил. Сейя отошёл от окна, лёг на кровать и уставился в потолок. В соседней комнате спала его жена — та, которая ненавидела его. В другой стране спал его сын — тот, кто верил, что мама скоро поправится. В Швейцарии его брат боролся за контракты, не смыкая глаз. А он лежал здесь, в пустой комнате, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, в котором не было ничего. Только чернота. Бесконечная, пустая, холодная чернота. А в соседней комнате Усаги сидела на кровати, прижавшись к стене, и плакала. Плакала тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. Она не знала, почему пришла к нему. Не знала, зачем поцеловала. Не знала, зачем сказала те слова. Она просто хотела, чтобы боль утихла. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Но боль не утихала. Она росла. Становилась всё больше, всё острее, всё невыносимее. И не было никакого лекарства. Только алкоголь, который затуманивал разум, но не лечил душу.  Только ненависть, которая помогала дышать, но убивала изнутри. Только пустота, которая становилась её домом. Усаги закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, в котором Сейя улыбался, Чибиуса смеялась, а ее отец и мать гладили её по голове и говорили: «Всё будет хорошо, дочка». Это был сон. Только сон. Который никогда не сбудется.