Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Прошло несколько дней. Особняк Коу понемногу возвращался к жизни. Не той прежней, шумной и беззаботной, а новой, осторожной, где каждый звук, каждый шаг, каждый взгляд имели значение. Словно дом затаил дыхание, ожидая, когда же боль, поселившаяся в его стенах, начнёт потихоньку отпускать. Сейя спустился к завтраку раньше обычного. На нём была простая чёрная футболка и домашние штаны. Волосы были ещё влажные после душа. Он выглядел уставшим — тёмные круги под глазами, бледная кожа, — но в его движениях чувствовалась та самая, новая собранность, которая появилась у него после похорон. За столом уже сидели Ятен и Минако. Ятен, как обычно, что-то увлечённо рассказывал, при этом жестикулируя во все стороны, а Минако слушала и кивала, но краем глаза следила за Хикари, которая сидела в специальном стульчике и сосредоточенно изучала кусочек банана, зажатый в пухлом кулачке. — Доброе утро, — сказал Сейя, садясь на своё место. — Доброе, — ответила Минако, пододвигая к нему чашку с кофе. — Ты рано. Не спалось? — Дела, — коротко ответил Сейя, делая глоток. Ятен хотел что-то сказать, но в этот момент в столовую вошла экономка. — Господин Сейя, к вам посетитель, — сказала она. — Господин Кунсайт. — Проводи его, — кивнул Сейя, даже не поднимая глаз. Через минуту в дверях появился Кунсайт. Он был, как всегда, безупречен: тёмно-синий костюм, белая рубашка, идеально завязанный галстук. Белоснежные волосы, длинные, ниже плеч, сегодня были распущены и струились по спине, придавая его облику что-то почти нереальное. Очки в тонкой металлической оправе, серые глаза, как всегда холодные и непроницаемые. Он вошёл в столовую и на секунду замер, окидывая взглядом присутствующих. Его взгляд скользнул по Ятену, по Хикари, по экономке — и остановился на Минако. Дольше, чем следовало. Минако сидела напротив, в простом светлом платье, с волосами, собранными в небрежный пучок. Она кормила Хикари, улыбалась дочке, и в этом жесте, в этой улыбке, в этой простоте было что-то такое, от чего Кунсайт на секунду забыл, зачем пришёл. — Кунсайт, — голос Сейи вернул его в реальность. — Проходи, садись. Позавтракаешь с нами. Кунсайт перевёл взгляд на Сейю. — Я не хотел бы вас стеснять, господин Коу. — Не стеснишь, — отрезал Сейя, кивая на свободный стул рядом с Ятеном. — Садись. Экономка, не дожидаясь дополнительных указаний, уже ставила перед Кунсайтом приборы. Кунсайт сел, расправил салфетку и положил её на колени. Его движения были выверенными, точными, без единого лишнего жеста. — Познакомься, — сказал Сейя, кивая на Минако. — Это Минако, жена Ятена. — Очень приятно, — Кунсайт склонил голову в лёгком поклоне, и его взгляд снова задержался на Минако дольше, чем того требовали приличия. Минако, заметив это, улыбнулась — вежливо, но сдержанно. — Взаимно, господин Кунсайт. Сейя много о вас рассказывал. — Надеюсь, только хорошее, — ответил Кунсайт, и в его голосе, всегда таком ровном, мелькнула тень иронии. Ятен, сидевший рядом, нахмурился, но ничего не сказал. Он взял чашку с кофе и сделал глоток, не сводя глаз с Кунсайта. — Кунсайт, — Сейя вернул разговор в деловое русло, — что у нас сегодня? Кунсайт мгновенно переключился. Он достал из портфеля планшет и открыл нужный файл. — В двенадцать встреча с представителями логистической компании. Вопрос о расширении сотрудничества. В два — совещание по поводу нового проекта в сфере возобновляемой энергетики. В четыре — переговоры с делегацией из Китая. Он отложил планшет и достал толстую папку с документами. — Я подготовил отчёты по каждому из этих мероприятий. Необходимо их изучить до встреч. Он протянул папку Сейе. Сейя взял её, но, даже не взглянув, отложил в сторону. — Кунсайт, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, новая интонация — холодная, властная, не терпящая возражений. — Я решил сделать ремонт в кабинете. Кунсайт замер на секунду. — В вашем кабинете? — уточнил он. — Да, — Сейя откинулся на спинку стула. — Не хочу, чтобы всё напоминало б отце. Слишком тяжело. Слишком... — он запнулся, подбирая слово, — слишком больно. В столовой повисла тишина. Ятен опустил чашку. Минако перестала кормить Хикари. — Я хочу сделать всё в современном стиле, — продолжил Сейя. — Хайтек. Минимализм. Никакого дерева, никаких тяжёлых штор. Стекло, металл, свет. Кунсайт кивнул, записывая. — Хорошо. Я найму дизайнеров, они подготовят несколько вариантов... — Нет, никаких посторонних непроверенных людей в нашем офисе. — перебил Сейя. — Ты займёшься этим сам. Я доверяю твоему вкусу. Кунсайт снова кивнул. — Будет сделано. В этот момент в разговор вмешался Ятен. — Сейя, — сказал он, и в его голосе прозвучала обида, — дизайн — это моя стихия. Почему ты не попросил меня? Я бы... — У тебя теперь другие дела, Ятен, — перебил Сейя, даже не поднимая глаз. Он взял чашку с кофе и сделал глоток. — Ты нужен мне на другом фронте. Ятен открыл рот, чтобы возразить, но Сейя продолжил, и его голос стал жёстче: — Сейчас каждая камера в этой стране следит за нами. Каждый журналист ждёт, когда мы ошибёмся. Каждый партнёр приглядывается, можно ли с нами иметь дело. Им нужно показать, что «Коу Групп» не ослабла. Что мы, — он поднял глаза на брата, — стали только сильнее. Он отставил чашку. — Ты должен дать несколько интервью. Крупным изданиям. Телеканалам. Рассказать о нашем новом видении, о планах, о том, что мы не собираемся останавливаться. И подготовиться к этому нужно хорошо. Я не хочу, чтобы нас выставили неудачниками, которые не справляются с управлением империей. Ятен сжал челюсти. Он хотел возразить, хотел сказать, что он дизайнер, а не пиарщик, что он не умеет говорить на камеру, что это не его работа. Но Минако, сидевшая рядом, мягко положила руку на его колено под столом. — Ятен, — тихо сказала она, и в её голосе было столько тепла, столько понимания, что он мгновенно сдулся, — Сейя прав. Сейчас не время спорить. Мы всё успеем. И дизайн, и интервью. Всему своё время. Ятен посмотрел на неё, потом на Сейю, потом снова на неё. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Но я хочу участвовать в ремонте кабинета. Хотя бы консультировать. — Посмотрим, — ответил Сейя, и это было лучше, чем «нет». Кунсайт наблюдал за этой сценой не отрываясь. Он видел, как Минако одним жестом, одним прикосновением, одной фразой погасила вспышку гнева Ятена. Как ловко, как умело она это сделала — не надавила, не приказала, а просто... успокоила. И Ятен послушался. Мгновенно. Без споров. Без обид. Внутри Кунсайта, в той холодной, пустой части, где не было места эмоциям, шевельнулось что-то странное. Не восхищение — он не был способен на восхищение. Не уважение — он не был способен на уважение. Скорее... интерес. Интерес к этой женщине, которая так легко управлялась с тем, с чем он сам не умел управляться. — Кунсайт, — голос Сейи вернул его в реальность. — Учти, что у Минако отличный вкус. Она поможет тебе с выбором материалов и цветовой гаммы. Она в этом разбирается. Кунсайт перевёл взгляд на Минако. Та улыбнулась — тепло, открыто, без тени кокетства. — Конечно, я помогу, — сказала она. — Обращайтесь, господин Кунсайт. — Благодарю, — ответил он, и в его голосе, всегда таком ровном, на секунду мелькнуло что-то, похожее на искренность. Сейя поднялся из-за стола. — Простите, — сказал он, — мне нужно ехать. — Куда? — спросил Ятен, всё ещё немного обиженный. — За Усаги, — ответил Сейя, и в его голосе впервые за этот разговор появилась теплота. — Её жизни больше ничего не угрожает. Врачи разрешили забрать её домой. Минако ахнула и прижала руку к груди. — Сейя, это чудесная новость! Почему ты не сказал раньше? — Хотел сделать сюрприз, — ответил он, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Тайо будет рад. Он повернулся к Кунсайту. — Ты поедешь со мной. Дождёшься, пока я соберу её вещи, и мы вместе вернёмся в офис. Кунсайт кивнул, поднимаясь. — Машина у входа, господин Коу. Сейя направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — Ятен, — сказал он, — подготовь список изданий, которым хочешь дать интервью. Я его утвержу. И начинай готовиться. Я не шучу. — Хорошо, — ответил Ятен, и в его голосе, несмотря на обиду, звучала решимость. Сейя вышел. Кунсайт, бросив последний взгляд на Минако, последовал за ним. В столовой воцарилась тишина. Ятен сидел, сжав кулаки, и смотрел в одну точку на скатерти. Минако подошла к нему, села рядом и обняла. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Ты справишься. — Я не хочу давать интервью, — буркнул он. — Я не умею. Я скажу что-то не то, и они... — Ты скажешь то, что нужно, — перебила Минако. — Потому что ты умный. Потому что ты любишь эту семью. Потому что ты Коу. Ятен посмотрел на неё, и в его глазах, сквозь обиду и страх, загорелась искра надежды. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — ответила она, целуя его в щёку. Хикари, сидевшая в стульчике, издала радостный звук и захлопала в ладоши, словно одобряя мамины слова. Ятен улыбнулся — впервые за долгое время. А Кунсайт, сидя в машине рядом с Сейей, смотрел в окно на проплывающий город и думал о женщине, которая одним прикосновением смогла погасить бурю. О женщине, которая не боялась говорить правду. О женщине, которая любила своего мужа такой сильной, такой безусловной любовью, что даже он, холодный и расчётливый, почувствовал это. Он не знал, как это называется. Не знал, почему это его затронуло. И не хотел знать. Потому что чувства были слабостью. А слабость была непозволительной роскошью для человека, который служил главе империи Коу. — Кунсайт, — голос Сейи вырвал его из размышлений. — Да, господин Коу? — Ты справишься с ремонтом? — Да, господин Коу. — И с теми девушками? Кунсайт посмотрел на него. В его глазах, холодных и непроницаемых, не было ни тени сомнения. — Да, господин Коу. Сейя кивнул и отвернулся к окну. Машина остановилась у знакомого входа в клинику «Коу Медикал». Сейя вышел, не дожидаясь, пока Кунсайт откроет дверцу. Его движения были резкими, нервными — он торопился. Торопился увидеть её. Торопился забрать домой. Торопился начать новую главу их жизни, в которой, возможно, боль станет чуть тише. Кунсайт последовал за ним, бесшумно ступая по мраморному полу. Он держался на шаг позади, не вмешиваясь, не задавая вопросов. Просто наблюдал. Лифт поднял их на третий этаж. Коридор был пуст — только редкие медсёстры бесшумно скользили мимо, провожая их почтительными взглядами. Сейя шёл быстро, не глядя по сторонам, и Кунсайт едва поспевал за ним. У двери в палату Сейя остановился. На секунду замер и прижал ладонь к холодной поверхности, словно собираясь с силами. Потом толкнул дверь и вошёл. И Кунсайт снова увидел это преображение. Человек, который ещё минуту назад в машине отдавал холодные, расчётливые приказы, обсуждал ремонт кабинета и судьбы тех, кто посмел навредить его семье, вдруг исчез. На его месте оказался другой — мягкий, заботливый, с глазами, полными любви и боли. — Куколка, — тихо позвал Сейя, подходя к кровати. — Я пришёл. Забрать тебя домой. Усаги сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. На серое небо, на деревья, на птиц, которые кружили где-то вдалеке. Её лицо было бледным, глаза — пустыми. Она даже не повернулась, когда он вошёл. Сейя сел на край кровати и взял её руку в свою. Её пальцы были холодными и безжизненными. — Врачи сказали, тебе уже можно ехать, — продолжил он, и голос его задрожал. — Тайо ждёт. Он так скучал. Каждый день спрашивал, когда мама вернётся. Усаги продолжала молчать. — Я подготовил нашу комнату, — говорил Сейя, не сдаваясь. — Поставил цветы, которые ты любишь. Пионы. Белые. Помнишь, ты говорила, что они пахнут счастьем? Она не ответила. Сейя замолчал. Он сидел, держа её за руку, и смотрел на её профиль — острый, застывший, чужой. В его глазах была такая боль, такое отчаяние, что Кунсайт, стоявший у двери, почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он не понимал. Не понимал, как можно так сильно любить. Не понимал, как можно так сильно страдать. Не понимал, как можно, будучи самым могущественным человеком в стране и одновременно быть таким беспомощным перед этой женщиной. В палату вошли медсёстры. Они начали собирать вещи — складывать в сумку пижамы, тапочки, какие-то мелочи, которые скопились за дни пребывания в больнице. Они двигались тихо, почти бесшумно, и бросали на Усаги жалостливые взгляды. Усаги не замечала их. Она смотрела в окно и молчала. Дверь открылась, и вошёл главный врач — пожилой мужчина с седыми волосами и усталыми глазами. — Господин Коу, — начал он, но Сейя перебил его, не повышая голоса, но с такой интонацией, от которой у Кунсайта побежали мурашки по коже. — Доктор, — сказал Сейя, и в его голосе не осталось и следа той нежности, с которой он только что говорил с женой, — объясните мне, как долго моя жена будет в таком состоянии? Врач побледнел. Он знал, кто перед ним. Знал, что этот человек может уничтожить его карьеру одним словом. — Господин Коу, — ответил он, стараясь говорить ровно, — ваша супруга пережила тяжёлую травму. И физическую, и эмоциональную. Мы начали давать ей антидепрессанты, но нужно время. Недели. Может быть, месяцы. Чтобы она пришла в себя. — Месяцы? — переспросил Сейя, и в его голосе зазвучала сталь. — Вы хотите сказать, что моя жена будет сидеть и смотреть в окно месяцами? — Я хочу сказать, — врач сглотнул, — что каждый человек уникален. Кто-то восстанавливается быстрее, кто-то медленнее. Мы делаем всё возможное, но... — Делайте невозможное, — перебил Сейя. — Я не хочу, чтобы моя жена жила как робот. Я хочу, чтобы она улыбалась. Чтобы она смеялась. Чтобы она обнимала нашего сына. Он поднялся и шагнул к врачу. Тот инстинктивно отступил. — Вы поняли меня, доктор? — Да, господин Коу, — ответил врач, опуская глаза.  Сейя кивнул и снова повернулся к Усаги. Его лицо, ещё секунду назад искажённое гневом, снова стало мягким. — Куколка, — сказал он, — поехали домой. Усаги не ответила. Но когда он взял её за руку и помог встать, она не сопротивлялась. Обратная дорога в особняк прошла в тишине. Усаги сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и смотрела на проплывающий город. Сейя сидел рядом, держа её за руку, и молчал. Кунсайт — на переднем сиденье — изредка бросал взгляды в зеркало заднего вида, наблюдая за ними. Он видел, как Сейя сжимает её пальцы, как гладит большим пальцем тыльную сторону её ладони, как пытается передать тепло, которое она, казалось, перестала чувствовать. И не понимал. Не понимал, зачем всё это. Зачем эта боль, эта любовь, эта привязанность, которая делает человека таким уязвимым. Но он молчал. Потому что это было не его дело. Машина въехала в ворота особняка. Сейя вышел первым, помог Усаги выйти и повёл её к дому, держа за руку. Они не успели сделать и нескольких шагов, как дверь распахнулась, и оттуда, как ураган, вылетел Тайо. — МАМА! — закричал он, бросаясь к матери. За ним, чуть поодаль, с улыбкой на лице, шла Минако. Тайо врезался в Усаги, обхватил её за ноги и прижался изо всех сил. — Мама, ты вернулась! Я так скучал! Я каждый день смотрел на твою фотографию! Я рисовал для тебя! Я хотел, чтобы ты быстрее поправилась! Он поднял голову, ожидая, что она обнимет его, поцелует, скажет что-то тёплое. Усаги посмотрела на него. Её глаза, пустые и безжизненные, скользнули по его лицу. А потом она отвернулась и, не сказав ни слова, прошла мимо. Тайо замер. Он стоял посреди дорожки, с протянутыми руками, и смотрел вслед матери, которая уходила в дом, даже не обернувшись. Его лицо, ещё секунду назад сияющее от радости, побледнело. Губы задрожали. — Мама? — позвал он тихо, не веря. — Мама, ты меня слышишь? Усаги скрылась за дверью. Тайо стоял, не шевелясь. Его маленькие плечи вздрагивали. Он не плакал — он просто смотрел на дверь, за которой исчезла его мать, и не понимал, что произошло. Минако, наблюдавшая за этой сценой, прижала ладонь к губам. Её глаза наполнились слезами. Сейя, который всё это время стоял в стороне, чувствуя, как сердце разрывается на части, шагнул к сыну. Он опустился на корточки, взял Тайо за плечи и притянул к себе. — Чемпион, — сказал он, и голос его задрожал, — маме сейчас очень тяжело. И ей нужно время. Тайо поднял на него глаза — полные слёз, полные боли, полные непонимания. — Но она даже не обняла меня, — прошептал он. — Она даже не посмотрела на меня. — Она не хотела тебя обидеть, — Сейя погладил его по голове. — Просто... просто она пока не может. Понимаешь? Не может. Но она придет в себя. И тогда она тебя обнимет. И поцелует. И скажет, как сильно любит. Тайо молчал, прижимаясь к отцу. — А пока, — продолжил Сейя, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, — я предлагаю тебе поехать сегодня со мной на работу. Тайо отстранился и посмотрел на него. — На работу? — Да. В офис. Я покажу тебе, где я теперь работаю. Там огромные окна, и весь Токио виден как на ладони. И лифты прозрачные. И охрана, которая ходит в чёрных костюмах. Тайо вытер слёзы рукавом. — А можно я буду нажимать на кнопки в лифте? — Можно, — улыбнулся Сейя. — Но при одном условии. — Каком? — Ты будешь вести себя хорошо. Слушаться Кунсайтаи не мешать мне работать. Тайо посмотрел на Кунсайта, который стоял чуть поодаль, с каменным лицом и белыми волосами, развевающимися на ветру. — Дядя? — спросил Тайо, и в его голосе впервые за сегодня прозвучало любопытство. — Он страшный. Сейя усмехнулся. — Он только кажется страшным. На самом деле он добрый. Кунсайт, услышав это, не изменился в лице. Только уголок его губ чуть дрогнул. — Я согласен, — сказал Тайо, вытирая последние слёзы.  Сейя поднялся, взял Тайо на руки и поцеловал в макушку. — Тогда поехали, чемпион. Нас ждут великие дела. Он понёс сына к машине, и Тайо, обхватив отца за шею, смотрел на Кунсайта с любопытством и лёгким страхом. Минако стояла на крыльце, глядя им вслед. Её глаза были влажными, но она улыбалась. — Ты справишься, Сейя, — прошептала она. — Вы все справитесь. А Кунсайт, открывая дверцу машины, поймал себя на мысли, что этот маленький мальчик с голубыми глазами и шрамом на коленке только что назвал его «страшным». Машина тронулась, увозя их в офис. Сейя сидел на заднем сиденье, прижимая к себе сына, и чувствовал, как внутри него, сквозь боль и пустоту, прорастает что-то тёплое. Тайо. Его маленький чемпион. Тот, ради кого он всё это делал. — Пап, — сказал Тайо, уткнувшись носом в отцовское плечо, — а мама точно поправится? — Точно, чемпион, — ответил Сейя, и голос его был твёрдым. — Обязательно поправится. — И она снова будет меня обнимать? — Будет. — И целовать? — И целовать. — И говорить, что любит? — И говорить. Тайо замолчал на секунду, а потом сказал: — Тогда я подожду. Сколько нужно. Я умею ждать. Сейя прижал его крепче и закрыл глаза. А Кунсайт, сидевший на переднем сиденье, смотрел в окно на проплывающий город и думал о том, что, возможно, он ошибался. Возможно, любовь не всегда бывает слабостью. Возможно, иногда она была силой. Но он отогнал эту мысль. Потому что не хотел верить в то, что не мог понять. Машина свернула к офису. Впереди были встречи, переговоры, документы. И маленький мальчик, который хотел нажимать на кнопки в лифте. Офис «Коу Групп» встретил их привычной суетой. Сотрудники в строгих костюмах сновали по коридорам с папками и планшетами в руках. Охранники в чёрном застыли у каждого поворота. В воздухе пахло кофе, кожей и властью. Сейя вошёл в здание, держа Тайо за руку. Мальчик шёл, задрав голову, и смотрел на огромный холл, на хрустальную люстру, на мраморные колонны с таким выражением, будто попал в сказку. — Пап, здесь как во дворце! — выдохнул он, не в силах скрыть восторга. — Это просто офис, чемпион, — усмехнулся Сейя, но в его голосе звучала гордость. Они прошли к лифту. Тайо, вспомнив обещание отца, первым нажал на кнопку вызова. Кунсайт, следовавший за ними, наблюдал за мальчиком с каменным лицом, но в уголках его губ мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Лифт бесшумно поднял их на сороковой этаж. И тут началось. Первой их заметила молодая секретарша, вышедшая из приёмной с папкой документов. Увидев Тайо, она замерла на месте, а потом её лицо расплылось в улыбке. — Ой, какой хорошенький! — воскликнула она, приседая на корточки, чтобы быть с мальчиком на одном уровне. — Как тебя зовут? — Я Тайо, — важно ответил мальчик. — Приехал с папой на работу. Секретарша рассмеялась. — Приехал на работу, значит? Ну, тогда тебе, наверное, стоит показать, где что находится? Тайо посмотрел на отца. Сейя кивнул. — Иди, чемпион. Только не шали. Через пять минут Тайо уже был окружён толпой сотрудниц. Девушки наперебой предлагали ему конфеты, показывали игрушки (кто-то из них, на счастье, держал на столе плюшевого мишку), водили по коридорам и рассказывали, как работает принтер, копир и огромный кофейный автомат в холле. Тайо был на седьмом небе от счастья. Сейя, убедившись, что сын в безопасности, скрылся в кабинете. Кунсайт последовал за ним. — Начинаем? — спросил он, раскрывая планшет. — Начинаем, — кивнул Сейя, садясь в кресло отца. Встречи шли одна за другой. Сейя работал как машина — холодно, расчётливо, без единой ошибки. Кунсайт, стоявший за его спиной, подавал документы, шептал имена, подсказывал детали. Но в перерывах, когда дверь закрывалась и они оставались вдвоём, Сейя откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и думал о ней. Об Усаги. О том, как она сидит сейчас в их спальне, смотрит в окно и молчит. И о Тайо. О его счастливом лице, когда он нажимал на кнопки в лифте. О его вопросе: «Мама точно поправится?». О его ответе: «Я подожду. Я умею ждать». Сейя открыл глаза и посмотрел на часы. До следующей встречи было ещё пятнадцать минут. В этот момент дверь кабинета открылась, и вошла Ами. Она была в строгом чёрном платье, с планшетом в руках и с тем самым выражением лица, которое появлялось у неё только в самые напряжённые моменты — сосредоточенным, холодным, но с едва заметной тревогой в глазах. — Сейя, — сказала она, закрывая за собой дверь, — нужно поговорить. Он кивнул, жестом приглашая её сесть. — Что с Тайки? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Проблемы? Ами села в кресло напротив, положила планшет на колени и посмотрела на Сейю долгим, внимательным взглядом. — Переговоры идут тяжелее, чем мы ожидали, — сказала она. — Партнёры пытались обмануть Тайки. Подсунуть документы с невыгодными для нас условиями. Но он вовремя заметил подвох. Сейя выдохнул. — И что теперь? — Теперь они пошли в откат. Уверяют, что никакого злого умысла не было, что это ошибка переводчика, технический сбой, случайность. Но Тайки им не верит. Он хочет перепроверить всё сам. Документы, контракты, финансовые отчёты. — Это займёт время, — понял Сейя. — Да, — кивнула Ами. — Скорее всего, ему придётся задержаться в Швейцарии. На несколько дней. Может быть, на неделю. Сейя откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. — Спасибо тебе, Ами, — сказал он, не открывая глаз. — И Тайки. Вы — моя самая сильная опора. Я не знаю, что бы я делал без вас. Ами молчала, глядя на него. — Я серьёзно, — продолжил Сейя, открывая глаза. — Без вашего ума, без вашей преданности, без вашей готовности в любую минуту бросить всё и прийти на помощь, я бы никогда не справился. Ни с империей. Ни с собой. Ами чуть заметно улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую Сейя видел всего несколько раз. — Мы семья, Сейя, — сказала она просто. — По-другому и быть не могло. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Я хочу поехать к Тайки, — сказала она. — Помочь ему. В Швейцарию. Сейя кивнул, не колеблясь ни секунды. — Это хорошая идея. Ему нужна поддержка. И тебе, наверное, тоже. Ами опустила глаза. — Да, — тихо сказала она. — Я волнуюсь. Не за переговоры — Тайки справится. А за него самого. Он... он держится, но я вижу, как тяжело ему. Он переживает всё это молча. Не жалуется. Не просит помощи. Просто делает своё дело. А потом ложится спать и не смыкает глаз до утра. Сейя слушал, и внутри него, сквозь ледяную пустоту, пробивалась боль. За Тайки. За Ами. За всех них. — Поезжай, — сказал он. — И после того, как всё закончится... возьмите отпуск. Неделю. Две. Погуляйте по Европе. Отдохните. Ами подняла на него глаза. — Сейя... — Вы заслужили, — перебил он. — Мы все сейчас на пределе. Нервная система ни к чёрту. Всем нужно выдохнуть. И тебе, и Тайки, и мне... — он запнулся, — и Усаги. И Тайо. Он замолчал, глядя в окно. Ами проследила за его взглядом. Внизу, в холле, было видно, как Тайо носится между столами, окружённый толпой сотрудниц. Девушки смеялись, хлопали в ладоши, кто-то показывал ему фокус с монеткой. Тайо был счастлив — по-настоящему, беззаботно, по-детски. Ами посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом. — Сейя, — сказала она вдруг, — а что, если я возьму Тайо с собой? Сейя резко повернулся к ней. — Что? — В Швейцарию, — повторила Ами. — Пока Усаги не пришла в себя. Ему будет лучше там. Он отвлечётся. Увидит другую страну. Новые люди, новые впечатления. А здесь... — она запнулась, подбирая слова, — здесь он видит, как все вокруг страдают. Особенно мать. Он ребёнок, Сейя. Ему тяжелее всех. Сейя молчал. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, исказилось гримасой боли. — Ты хочешь забрать моего сына? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала такая тоска, что у Ами сжалось сердце. — Не забрать, — мягко сказала она. — Позаботиться о нём. Всего на несколько дней. Пока ты здесь будешь разбираться с делами, пока Усаги будет приходить в себя. Тайо не должен видеть, как его мать превращается в тень. Он должен помнить её улыбающейся. Счастливой. Живой. Сейя смотрел на неё, и в его глазах боролись страх и доверие. Страх отпустить. Страх, что с сыном что-то случится. Страх, что он не сможет его защитить, если тот будет далеко. И доверие. Безграничное, абсолютное доверие к этим двоим — к Тайки и Ами, которые никогда не подводили. Которые всегда были рядом. Которые были единственными людьми в его жизни, в ком он не сомневался ни на секунду. — Ты уверена, что справитесь? — спросил он, и его голос дрогнул. — Мы с Тайки, — ответила Ами, и в её голосе не было сомнений. — Мы присмотрим за ним. Мы будем звонить каждый день. Мы привезём его целым и невредимым. Сейя закрыл глаза. Тишина в кабинете стала тяжёлой, почти непереносимой. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был тихим, надтреснутым. — Хорошо, Ами. Забирай. Ами поднялась, подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-родственному, как обнимают брата, который нуждается в поддержке. — Спасибо, — прошептала она. — Ты не пожалеешь. — Я знаю, — ответил он, не открывая глаз. — Я вам доверяю. Больше, чем кому-либо. Ами отстранилась, вытерла непрошеную слезу и снова стала собой — холодной, сосредоточенной, деловой. — Тогда я пойду готовиться к отъезду. Сегодня вечером мы вылетаем.  Сейя кивнул. — Пусть Кунсайт организует все небходимыенотариальные доверенности. И охрану. Я хочу, чтобы с вами была надёжная охрана. — Хорошо, — Ами направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась. — Сейя? — Да? — Ты справишься. Со всем. С империей, с врагами, с собой. Я знаю. Она вышла, и дверь за ней закрылась. Сейя остался один. Он сидел в кресле отца и смотрел на фотографию в серебряной рамке — маленький мальчик, молодые родители, счастливые улыбки, — и чувствовал, как внутри него, сквозь боль и пустоту, прорастает что-то новое. Он отпускал сына. Впервые за долгое время. Не потому что хотел. А потому что так было нужно. Для Тайо. Для его маленькой, ещё не сформировавшейся психики. Для его детства, которое не должно было быть омрачено страданиями матери. Он отпускал. И это было, пожалуй, самым трудным решением в его новой жизни. Вечер опустился на особняк Коу синей, густой тишиной. Огни в гостиной горели приглушённо, создавая уютный полумрак, в котором тени плясали на стенах, как призраки прошлого. Сейя вошёл в дом, снял пиджак, повесил его на вешалку и направился в столовую. Из-за двери доносились голоса — Ятен что-то увлечённо рассказывал, Минако тихо смеялась. Обычные, мирные звуки. Звуки жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Он толкнул дверь и вошёл. Ятен и Минако сидели за столом. Перед ними стояли тарелки с ужином — рыба, рис, овощи. Хикари спала в своей переноске рядом, укрытая розовым пледом. — Сейя! — Минако подняла голову и улыбнулась. — Ты вовремя. Садись, я сейчас принесу тебе приборы. — Не надо, — ответил он, останавливая её жестом. — Я не голоден. Ятен отложил вилку и посмотрел на брата. — Ты чего? Опять на работе перекусил? Кунсайт опять кормил тебя этими своими диетическими батончиками? — Я не голоден, — повторил Сейя, не вдаваясь в подробности. — Где Усаги? Минако и Ятен переглянулись. В этом коротком взгляде было что-то, от чего у Сейя сжалось сердце. — Она... — начала Минако и запнулась, подбирая слова, — она не выходила сегодня из комнаты. — Вообще? — уточнил Сейя, хотя уже знал ответ. — Вообще, — подтвердил Ятен, и в его голосе прозвучала горечь. — Я заходил пару раз. Стучался. Звал. Она не отвечала. Экономка приносила ей еду — она так и не притронулась. Сейя кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжималось от боли. — Я поднимусь к ней, — сказал он и вышел из столовой. Лестница казалась бесконечной. Сейя поднимался медленно, держась за перила, и чувствовал, как тяжесть давит на плечи. Каждая ступенька напоминала о чём-то — вот здесь Тайо вчера сидел и рисовал динозавра, вот здесь Хикари училась ползать, вот здесь отец когда-то поднимался к себе в кабинет. Он дошёл до второго этажа и повернул к спальне. Дверь была открыта. Комната была пуста — кровать аккуратно застелена, шторы задёрнуты, на тумбочке стоит стакан с недопитым соком. Но Усаги не было. Сейя замер на пороге. Внутри всё оборвалось. Он уже открыл рот, чтобы позвать её, как вдруг заметил — дверь в соседнюю комнату, ту самую, которую они хотели приготовить для Чибиусы, была приоткрыта. Он подошёл, толкнул дверь и замер. Комната была пуста. Совсем пуста. Ятен, как и обещал, позаботился обо всём. Не осталось ничего — ни розовых штор, которые выбрала Усаги, ни кроватки с балдахином, которую отец привёз из Европы, ни мягких игрушек, которые Тайо собирал для сестрёнки. Никаких следов. Только голые стены, выкрашенные в белый цвет, и холодный паркетный пол. В углу, у дальней стены, сидела Усаги. Она была в той же больничной пижаме, что и утром. Волосы спутаны, лицо бледное, глаза пустые. Она сидела, поджав под себя ноги, прижавшись спиной к стене, и смотрела в пустоту. В темноту. Сейя медленно подошёл к ней, опустился на пол рядом и тоже прислонился к стене. Он не включал свет. Не говорил ни слова. Просто сидел, чувствуя её холод, её пустоту, её боль. Тишина длилась долго. Минуту. Час. А потом она заговорила. — Почему ты всё выкинул? Голос её был тихим, безжизненным, как шёпот призрака. — Как быстро ты избавился о любом воспоминании о нашей дочери. Сейя не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой, на пустую стену, и отвечал спокойно, ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сделал это для тебя, — сказал он. — Чтобы тебе было не так больно. Усаги медленно повернула к нему голову. В её глазах, в этом полумраке, горел огонь — не тот, тёплый и живой, который он так любил, а другой, холодный, полный боли и ненависти. — Больно? — переспросила она, и голос её сорвался. — Да это из-за тебя я её потеряла! Сейя замер. Каждое слово врезалось в него, как нож. — Вначале постоянные угрозы от твоих фанаток, — продолжила она, и слёзы текли по её щекам, но она даже не пыталась их вытирать. — Потом ты выбрал сохранить жизнь мне, а не своей дочери. Она замолчала, тяжело дыша. Сейя смотрел на неё, и внутри него, сквозь боль и пустоту, пробивалась горечь. — Почему ты молчала? — спросил он, и голос его, хотя и дрожал, звучал твёрдо. — Мы могли не довести до этого, если бы ты мне рассказала. Про угрозы. Про сообщения. Усаги усмехнулась — горько, надтреснуто. — И что бы ты сделал? — спросила она, и в её голосе прозвучала насмешка. — А? Спел им очередную песенку? — Нет, — ответил Сейя, и в его голосе зазвучала сталь. — Я нашёл бы выход. — Какой выход? — она повернулась к нему всем телом, и в её глазах, сквозь слёзы, горел такой гнев, что он отшатнулся. — Ты всегда был слаб. Всегда был ребёнком. Эгоистичным, самовлюблённым ребёнком. Сейя молчал. — С самого начала, — продолжила она, и каждое слово было ударом. — Ты боялся рассказать мне, кто твой отец. И это разрушило наши отношения. Мы потеряли семь лет из-за твоей трусости! Она перевела дыхание. — Ты пять лет был наркоманом и как заведённый плясал на сцене.  Сейя сжал кулаки, но промолчал. — Потом ты ворвался в мою размеренную жизнь с Мамору, — её голос дрогнул, — открыл мне правду о нём. Хотя сейчас я уже сомневаюсь, что хотела всё это знать. Она замолчала на секунду, собираясь с силами. — Затем сам же и освободил его из тюрьмы. Ты! Своими руками! Ты дал ему свободу, и он пришёл в наш дом. В день рождения Тайо. При всех гостях. При журналистах. Сейя молчал. Ему нечего было сказать в своё оправдание. — А в итоге, — её голос сорвался на шёпот, — ты убил нашу дочь. Тишина. Абсолютная, ледяная тишина повисла в пустой комнате. Сейя сидел, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как каждое её слово врезается в его сердце, оставляя незаживающие раны. Он медленно поднялся. Усаги смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, сквозь слёзы, горела ненависть. Та самая, которую он никогда не видел в ней раньше. — Усаги, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, — ты не в себе. Я понимаю. Тебе больно. Мне тоже. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Всё, что я в этой жизни делал за последние десять лет, я делал только ради тебя. Ради нас. Ради нашей семьи. — Он посмотрел на неё. — Но, видимо, зря. Если ты считаешь так, как сказала. Она молчала. — Я посплю сегодня в гостиной, — сказал он. — Спокойной ночи. Он развернулся и вышел из комнаты, не оборачиваясь. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и заставил себя дышать. Ровно. Глубоко. Как учила она. «Если тебе страшно, дыши. Считай до десяти. Мир не рухнет за десять секунд». Мир уже рухнул. Но он всё равно считал. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Сердце билось где-то в горле, но дыхание постепенно выравнивалось. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Он открыл глаза, выпрямился и медленно пошёл вниз. В гостиной всё ещё горел свет. Ятен и Минако сидели на диване, прижавшись друг к другу. Хикари спала в своей переноске, укрытая пледом. Увидев Сейю, Ятен поднял голову. — Ну что? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Ничего, — ответил Сейя, опускаясь в кресло. — Я переночую здесь. Минако открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ятен остановил её, сжав руку. — Хорошо, — сказал он. — Я принесу тебе одеяло. Сейя кивнул и откинулся на спинку кресла. Он смотрел в потолок и думал о ней. О её словах. О её боли. О её ненависти. В чем-то на была права. Он был слаб. Он был ребёнком. Он был эгоистом.  Но он также знал: в остальном она не права. Он любил её. Любил так сильно, что готов был на всё. Даже на то, чтобы стать чудовищем. Ятен вернулся с одеялом и подушкой. Он положил их на диван и, не говоря ни слова, сел рядом. — Сейя, — тихо сказал он, — ты как? — Нормально, — ответил Сейя, не открывая глаз. — Врёшь, — вздохнул Ятен. — Вру, — согласился Сейя. Они сидели в тишине, и это молчание было красноречивее любых слов. — Она винит меня, — сказал наконец Сейя, и голос его дрогнул. — Во всём. В смерти Чибиусы. В том, что Мамору на свободе. В том, что мы потеряли семь лет. — Она не винит тебя, — возразил Ятен. — Она винит себя. И переносит свою боль на тебя. Это защитный механизм. Ами говорила. — Ами сейчас не здесь, — усмехнулся Сейя. — И её научные теории мне не помогут. — Тогда, может, поможет старый добрый братский совет? — Ятен повернулся к нему. Сейя открыл глаза и посмотрел на брата. — Какой? — Держись, — сказал Ятен просто. — Держись за то, что у тебя есть. За Тайо. За нас. За империю. За то, что ты построил. Не дай судьбе сломать тебя. Не дай ей выиграть. — Она уже выиграла, — тихо сказал Сейя. — Она забрала мою дочь. Мою жену. Мою душу. — Нет, — твёрдо сказал Ятен. — Она забрала Чибиусу. Но Усаги ещё вернётся. А душу ты не потерял. Она у тебя в глазах. Я вижу. Сейя смотрел на брата, и в его глазах, сквозь боль и пустоту, мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Ятен, поднимаясь. — Спи. Завтра будет новый день. Он вышел, погасив свет. Сейя остался один. Он лежал на диване в гостиной, укрытый одеялом, и смотрел в потолок. Где-то наверху, в пустой комнате, сидела его жена и оплакивала их дочь. Где-то в другой стране его сын спал, прижавшись к Ами, и видел во сне горы. Где-то в Швейцарии Тайки боролся за контракты, не смыкая глаз. А он лежал здесь и чувствовал, как внутри него, вместе с болью и пустотой, разрастается что-то новое. Одиночество. Он был окружён людьми, но был один. Совсем один. Сейя закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, в котором не было ничего. Только чернота. Бесконечная, пустая, холодная чернота. А наверху, в пустой комнате, Усаги сидела, прижавшись к стене, и смотрела в темноту. Её лицо было мокрым от слёз, но она не плакала. Она просто сидела и ждала. Чего? Она не знала. Может быть, рассвета. Может быть, чуда. Может быть, конца. Особняк спал.