Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Голова раскалывалась. Усаги открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, где она и как сюда попала. Потолок был знакомым — белый, с лепниной, которую она сама выбирала, когда они делали ремонт в спальне. Значит, она дома. В особняке. В своей постели. Но каким образом — она не помнила. Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались обрывками: громкая музыка, слепящие огни, чьи-то руки, протянутые к ней, чьи-то лица, смеющиеся, пьяные, чужие. И его лицо. Сейя. Его рука на её запястье, сжавшая так, что, наверное, остались синяки. Его голос: «Хватит устраивать цирк». Усаги поморщилась и медленно села на кровати. Голова закружилась, и она на секунду закрыла глаза, дожидаясь, пока комната перестанет плыть. Зря она пила вчера. Очень зря. Хотя... если подумать, то не зря. Так ей было легче. Так она могла не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. А когда не чувствуешь — не больно. Она опустила ноги на пол и пошатываясь встала. Тело было ватным, во рту пересохло, перед глазами всё ещё плыли какие-то цветные пятна. Она сделала несколько шагов к туалетному столику и замерла. Там, в серебряной рамке, стояла их фотография. Она, Сейя и Тайо. Фотография из их сада в особняке. Тайо сидел на плечах у отца и размахивал руками, изображая самолёт. Она стояла рядом, прижавшись к Сейе, и смеялась. Они все смеялись. Усаги посмотрела на эту фотографию, и внутри неё что-то сжалось. Не боль — она уже почти не чувствовала боли. Не тоска — она разучилась тосковать. Что-то другое. Пустота. Холодная, беспощадная пустота, которая с каждым днём становилась всё больше. Она протянула руку, перевернула рамку фотографией вниз и пошла в ванную. В душе она включила воду на полную мощность. Горячую, почти обжигающую. Струи хлестали по лицу, по плечам, по спине, и она тёрла себя мочалкой так, словно пыталась стереть не только грязь, но и воспоминания. Все воспоминания. Все, что приносило боль. Вода обжигала. Но она почти не чувствовала этого. Нельзя думать. Нельзя вспоминать. Ничего больше нет. Всё прошло. Прошла жизнь, в которой она была счастлива. Прошла любовь, ради которой она жила последние семь лет. Прошла надежда, которая сгорела вместе с Чибиусой. Усаги выключила воду, вытерлась, накинула халат и вышла из ванной. Она посмотрела на себя в зеркало. Бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Взгляд потухший, пустой. Волосы, всегда такие ухоженные, свисали мокрыми сосульками. Кто эта женщина? Она отвела глаза и вышла из комнаты. В столовой было тихо. Минако, наверное, уехала в офис Сейи. Ятен же сидел за столом с дочкой на коленях и пытался накормить её кашей. Хикари вертелась, отворачивалась, размазывала кашу по щекам, но Ятен не сдавался. — Ну пожалуйста, маленькая, — уговаривал он, поднося ложку к её рту. — Ещё один разочек. Для папы. Хикари издала радостный звук и стукнула ложкой по столу. Усаги села на своё место, взяла чашку с чаем и сделала глоток. Чай был холодным. Она поморщилась, но ничего не сказала. Ятен поднял на неё взгляд. На секунду их глаза встретились — и он тут же опустил их обратно на дочь. «Из-за брата дуется, — равнодушно подумала Усаги. — Ну и ладно. Плевать на всех». Она взяла вилку и начала есть. Механически, не чувствуя вкуса. Жевать. Глотать. Делать вид, что всё нормально. Тишину в столовой нарушал только звон посуды и довольное гуление Хикари. Ятен молчал, но Усагичувствовала его взгляд — тяжёлый, неодобрительный. Она не поднимала глаз. Ей было всё равно. Наконец он не выдержал. — Тебе вообще не интересно, что с твоим сыном? Усаги продолжила жевать, не поднимая головы. — А что с ним? — спросила она равнодушно. — Он с Ами в Европе, — сказал Ятен, и в его голосе послышалось раздражение. — Всё хорошо. — Ну и хорошо, — ответила Усаги, отправляя в рот кусочек омлета. — Но ты даже не звонишь ему, — продолжил Ятен. — Не пишешь. Ты вообще знаешь, что он каждый вечер спрашивает, почему мама не звонит? Усаги отложила вилку и подняла на него глаза. — Братец тебе мозги промывает? — спросила она, и в её голосе послышалась насмешка. Ятен побледнел от злости. — При чём здесь Сейя? — его голос дрогнул. — Я это знаю от Тайки. Они удивлены. Да мы все удивлены. Раньше ты жить без своего сына не могла. А сейчас прошла неделя — и тебе плевать. Усаги усмехнулась. — Мне не плевать, — сказала она. — С ним всё хорошо. Он с Ами, под надёжной охраной. Что мне, звонить каждый час и спрашивать, не случилось ли чего? — Не каждый час, — Ятен взял себя в руки, но голос его всё ещё дрожал. — Но хотя бы иногда. Хотя бы раз в день. Он же ребёнок, Усаги. Он скучает по тебе. — Он скучает по той маме, которая улыбалась и играла с ним, — тихо сказала Усаги, глядя в тарелку. — А той мамы больше нет. Ятен помолчал, собираясь с силами. Потом, уже мягче, спросил: — Может, тебе к психологу сходить? Ты понимаешь, что твоё поведение... ненормальное? Усаги подняла на него глаза. В её взгляде не было ни злости, ни обиды. Только холодное, ледяное равнодушие. — Кто бы говорил, — сказала она. — Тридцать лет, а до сих пор ведёшь себя как капризный ребёнок. Она встала из-за стола и вышла из столовой, не дожидаясь ответа. В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Голова снова заболела — сильнее, острее, пульсирующе. Из-за Ятена. Из-за его нравоучений. Из-за того, что он лезет не в своё дело. Она поднялась к себе и устало опустилась на кровать. Телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал. Усагилениво потянулась к нему и посмотрела на экран. Незнакомый номер. Она открыла сообщение. «Привет, красотка. Как дела? Это Такуя из клуба. Не хочешь сегодня встретиться? Может, выпьем где-нибудь?» Усаги усмехнулась. Такуя. Тот самый парень, который пытался её отбить от Сейи. Которого Кунсайт скрутил в бараний рог, даже не вспотев. Наглый, самоуверенный, молодой. Совершенно не её типаж. Но почему бы и нет? Она ответила одно слово: «Ок». Телефон тут же снова завибрировал — парень прислал адрес и время. Усаги не стала вчитываться. Она отложила телефон и подошла к шкафу. Распахнула дверцы. Платья. Юбки. Блузки. Всё в пастельных тонах, всё скромное, всё «семейное». То, что выбирала Усаги, когда была примерной женой и заботливой матерью. Каждая вещь напоминала о той жизни, которая осталась в прошлом. О той Усаги, которая больше никогда не вернётся. Она провела рукой по плечикам, скидывая их одно за другим. Ткани падали на пол — шёлк, хлопок, лён. Всё не то. Всё не так. В глубине шкафа, за вещами, которые она носила в последние месяцы беременности, она нашла коробку. Старую, пыльную, забытую. Открыла. Внутри лежало платье. Чёрное, короткое, с открытой спиной. То самое, которое она купила ещё до свадьбы, когда думала, что они с Сейей поедут куда-то отдыхать. Не поехали. Не до того было. Платье так и пролежало в коробке больше года. Усаги достала его, приложила к себе, посмотрела в зеркало. «Надоело, — подумала она. — Всё надоело». Двадцать семь лет она старалась быть хорошей. Хорошей дочерью, пока родители были живы. Хорошей девушкой для Сейи. Хорошей женой для Мамору. Хорошей матерью для Тайо. Хорошей невесткой для Коу Сейджи. Она держала себя в руках. Не позволяла слабости. Улыбалась, когда хотелось плакать. Молчала, когда хотелось кричать. Терпела, когда хотелось бежать без оглядки. И что в итоге? Её родителей убили, когда ей было восемнадцать. Потом она встретила Сейю и была в его тени. Сколько боли он ей принёс? Он и его отец. Потом она узнала, что беременна от него и испугалась. Ей пришлось выйти замуж за Мамору, чтобы Сейя не узнал о ребенке и чтобы справиться. Пять лет притворялась счастливой женой, а он оказался чудовищем. Монстром, который и убил её родителей. Который держал её в клетке. Который травил её препаратами. Она думала, что спаслась. Думала, что жизнь дала им с Сейей второй шанс. Что он ее настоящее счастье. А что хорошего оказалось? Он остался таким же ребёнком, как и был. Он воплотил свою мечту — стал звездой. Именно из-за него на неё начали нападать. Сестра Мамору писала грязные статьи. Фанатки угрожали, присылали мёртвых кошек, требовали, чтобы она оставила их кумира. И из-за них всех — из-за этой грязи, из-за этих угроз, из-за этого страха — она потеряла дочь. И больше никогда не сможет иметь детей. Это он во всём виноват! Если бы она семь лет назад не встретила Сейю, если бы не поддалась его обаянию, если бы не влюбилась... её жизнь могла бы сложиться иначе. Она не знала, как именно. Может быть, хуже. А может быть, лучше. Но точно не так, как сейчас. Усаги сжала платье в кулаке, чувствуя, как дрожат пальцы. «Больше никто не посмеет заставлять меня жить по чужим правилам. Никто.». Она достала из шкафа туфли — черные, лаковые, на высоком каблуке, купленные к тому же платью. Надела их ипосмотрела на себя в зеркало. Другая женщина. Чужая. Та, которую она не узнавала. — Так даже лучше, — прошептала она своему отражению. — Та, прежняя, слишком много страдала. Пора начинать новую жизнь. Она взяла сумку, ключи от машины и не оборачиваясь вышла из комнаты. Торговый центр встретил её прохладой кондиционеров и привычной суетой. Люди сновали между витрин, держа в руках пакеты с покупками, дети смеялись, где-то играла музыка. Обычный день. Обычная жизнь. Усаги направилась в бутик, который когда-то обходила стороной — слишком яркий, слишком вызывающий, слишком «не для неё». Сегодня он был именно тем, что ей нужно. Она вошла, и продавщица — молодая девушка с идеальным макияжем и цепким взглядом — сразу же оказалась рядом. — Добрый день! Вас что-то интересует? — Мне нужно платье, — сказала Усаги, оглядывая ряд вешалок. — Вечернее. Короткое. Откровенное. — На какой случай? — уточнила продавщица. — Без разницы. Девушка удивлённо подняла бровь, но профессиональная улыбка не сошла с её лица. — Пройдёмте, у нас есть несколько интересных вариантов. Через час Усаги выходила из торгового центра с пятью пакетами. В них были платья, юбки, топы — всё яркое, всё вызывающее, всё то, что она никогда не носила раньше. Она купила туфли на шпильке, которые было невозможно носить дольше часа. Купила духи с резким, терпким ароматом — не цветочным, не нежным, а каким-то опасным, почти мужским. Купила бельё — кружевное, почти прозрачное, такое, в котором она никогда не появлялась даже перед Сейей. Она больше не будет примерной женой. Не будет заботливой матерью. Не будет идеальной подругой. Она будет жить так, как хочет. Делать то, что хочет. И плевать она хотела на то, что скажут другие. Сев в машину, она достала телефон и увидела новое сообщение от Такуи. «Жду в баре на крыше отеля «Парк Хайятт». Начинаем через час. Будешь?» Усаги усмехнулась и ответила: «Буду». Она завела машину и выехала с парковки. Огни вечернего Токио пробегали за окном цветными разводами, но она не замечала их. Она думала о том, как сегодня она наденет новое платье. Новые туфли. Новые духи. И она будет танцевать, пить и смеяться. И не будет думать о прошлом. Ни о Чибиусе. Ни о Сейе. Ни о том, что она потеряла навсегда. Потому что если не думать — не больно. А если не больно — можно жить. Она почти поверила в это. Усаги припарковалась у входа в отель «Парк Хайятт», заглушила двигатель и несколько секунд сидела, глядя на сверкающие огни небоскрёба. Высоко наверху, на крыше, горел тот самый бар, где её ждал Такуя. Она представляла, как поднимется туда, сядет за столик у края, закажет что-нибудь крепкое, посмотрит на город с высоты и почувствует себя... свободной. Она взяла сумку, поправила волосы и вышла из машины. И замерла. У входа в отель, прислонившись к колонне, стоял Кунсайт. Белоснежные волосы, собранные в низкий хвост, строгий тёмно-синий костюм, очки в тонкой металлической оправе. Он был неподвижен, словно статуя, и только его серые глаза, холодные и цепкие, следили за каждым её движением. — Госпожа Коу, — он слегка склонил голову в почтительном поклоне. — Добрый вечер. Усаги почувствовала, как внутри всё сжалось. «Что он здесь делает? — пронеслось в голове. — Он следит за мной? Откуда он узнал...» Она открыла было рот, чтобы спросить, но Кунсайт опередил её. — Господину Коу доложили, что вы будете в этом заведении сегодня вечером, — сказал он ровным, бесстрастным голосом. — Он, разумеется, категорически против. Усаги усмехнулась, скрестив руки на груди. — Категорически против? — переспросила она, и в её голосе зазвучала насмешка. — С каких это пор он мне указывает, куда ходить? Кунсайт никак не отреагировал на её тон. Он продолжал стоять с тем же каменным выражением лица и говорить всё тем же ледяным, вежливым голосом. — Тем более, госпожа Коу, что у вас с господином Коу сегодня запланирован ужин с министром экономики и его супругой. Усаги замерла. — Что? — Ужин с министром экономики, — повторил Кунсайт. — Вопрос о государственном контракте для «Коу Групп». Господин Коу ждёт вас. Необходимо подготовиться и привести себя в порядок. Усаги опустила глаза в котором она уехала еще сегодня днём. — А что со мной не в порядке? — спросила она, и в её голосе прозвучал вызов. Кунсайт позволил себе едва заметную, почти неуловимую паузу. Его взгляд скользнул по её платью — без осуждения, без эмоций, просто констатируя факт. — Вам стоит переодеться в более скромное платье, — сказал он. — Всё-таки там будет министр экономики и пресса. Усаги хотела возразить. Хотела сказать, что плевать она хотела на министра, на прессу и на самого Сейю. Хотела развернуться и уйти, чтобы через пять минут уже сидеть на крыше с бокалом в руке и доказывать всем, что она больше никому ничего не должна. Но она не сделала ни одного из этих вещей. Она просто стояла, глядя на Кунсайта, и чувствовала, как внутри неё борется злость и... что-то ещё. Что-то, чему она не хотела давать названия. — Во сколько? — спросила она. — Через два часа, — ответил Кунсайт. — Водитель будет ждать вас у особняка. Он знает адрес. Усаги кивнула, развернулась и, не говоря ни слова, села обратно в машину. Она завела двигатель и выехала с парковки, чувствуя на себе взгляд Кунсайта — холодный, оценивающий, непроницаемый. В зеркале заднего вида его фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за поворотом. «Тебе нужна примерная жена на этой встрече? — думала она, сжимая руль. — Хорошо. Будет тебе примерная жена». Она нажала на газ сильнее, и машина рванула вперёд, разрезая вечерний Токио. Дома она поднялась в спальню, открыла шкаф и долго смотрела на висящие там платья. Нет ничего подходящего. Вдруг её взгляд упал на разбросанные на кровати пакеты с обновками. Вот. То, что надо. Длинное, красное, с полностью открытой спиной, с разрезом почти до бедра. То, которое она даже не сразу решилась примерить в магазине, но продавщица уговорила: «Вам очень идёт, примерьте». Она примерила. И купила.  Она достала платье. «Надену сегодня, — решила она. — Пусть смотрят. Пусть видят, какая я на самом деле». Она надела его, поправила вырез и повернулась перед зеркалом. Открытая спина, ключицы, длинные ноги в разрезе. Ярко, дерзко, вызывающе. Именно то, что нужно. Макияж она сделала соответствующий: яркие красные губы, стрелки, смоки-айс. Волосы распустила, чтобы они закрывали спину, но при каждом движении открывали её снова. Она посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Кто эта женщина? Не та, которая семь лет назад влюбилась в Сейюна лайнере. Не та, которая родила ему сына. Не та, которая была примерной женой и доктором на протяжении многих лет. Другая. Та, которая ничего не боится. Та, которой всё равно. — Хорошо, — сказала она своему отражению. — Посмотрим, как ты это выдержишь. Водитель ждал её у ворот. Чёрный седан с тонированными стёклами. Усаги села на заднее сиденье и всю дорогу смотрела в окно, не произнося ни слова. Ресторан, выбранный Сейей, находился на верхнем этаже небоскрёба в центре Токио. Панорамные окна, хрустальные люстры, белые скатерти, шепот официантов в идеальных костюмах. Усаги вошла в зал, и все взгляды устремились на неё. Женщины в скромных вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах. И она — в красном, с открытой спиной, с яркими губами, с вызовом в глазах. Официант провёл её к столику. Сейя уже сидел там. Рядом с ним — пожилая пара. Министр экономики и его жена. Министр был седовласым, с добрыми, чуть усталыми глазами и аккуратной бородкой. Его жена — в строгом тёмно-синем платье, с жемчужным ожерельем и вежливой, ничего не выражающей улыбкой. Сейя увидел её. Его взгляд, прежде спокойный и деловой, стал жестоким. На секунду — всего на секунду — его глаза сверкнули таким холодом, что Усаги почувствовала, как по спине пробежал озноб. Но он тут же взял себя в руки и улыбнулся — той самой своей фирменной, ослепительной улыбкой, которую использовал на сцене — и поднялся. — А вот и моя супруга, — сказал он, подавая Усаги руку. — Дорогая, позволь представить тебе господина Сапфира, министра экономики, и его прекрасную супругу, госпожу Петсайт. Усаги улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Кокетливой, чуть дерзкой. — Очень приятно, — сказала она, пожимая руку министру. Её пальцы задержались в его ладони чуть дольше, чем требовал этикет. Министр покраснел. — Вза... взаимно, госпожа Коу, — пробормотал он, отводя глаза. Его жена, госпожа Петсайт, смотрела на Усаги с таким выражением, будто перед ней был не человек, а экспонат в музее восковых фигур. Её губы сжались в тонкую линию, но она ничего не сказала. Только вежливо кивнула. Сейя помог Усаги сесть, а сам занял место рядом. Его рука, лежащая на спинке её стула, была напряжена. Она чувствовала это кожей — его злость, его раздражение, его желание что-то сказать, но невозможность это сделать. — Приступим? — спросил он, поднимая бокал. — За успешное сотрудничество. Ужин начался. Сейя говорил о контрактах, о производстве, о перспективах. Он был деловым, уверенным, убедительным. Министр кивал, задавал вопросы, иногда делал пометки в блокноте. Усаги скучала. Она пила вино — бокал за бокалом — и слушала вполуха. Её взгляд блуждал по залу, по лицам других гостей, по панорамным окнам, за которыми горел огнями Токио. А потом она решила развлечься. — Господин министр, — сказала она, наклоняясь вперёд так, что вырез платья стал ещё откровеннее. — А вы всегда были таким серьёзным? Сапфир поднял на неё глаза. Его щёки снова порозовели. — Я... не совсем вас понимаю, госпожа Коу. — Ну, — Усаги обвела рукой зал, — вы сидите здесь, обсуждаете какие-то скучные контракты, а за окном — такой красивый город. Неужели вам не хочется просто... расслабиться? — Усаги, — голос Сейи был тихим, но в нём отчётливо слышалось предупреждение. Она проигнорировала его. — Я, например, обожаю танцевать, — продолжила она, глядя министру прямо в глаза. — Вы танцуете, господин Сапфир? Министр сглотнул. Его жена, сидевшая рядом, застыла с каменным лицом. — Я... в молодости иногда, — пробормотал он. — А сейчас? — Усаги наклонилась ещё ближе. — Усаги, — Сейя взял её за руку под столом. Его пальцы сжались на её запястье — больно, почти до хруста. — Может, обсудим детали контракта? — Конечно, дорогой, — она улыбнулась ему той же кокетливой улыбкой, но в глазах её было ледяное равнодушие. — Не буду мешать. Она откинулась на спинку стула и сделала ещё глоток вина. Сейя продолжил переговоры, но Усаги чувствовала, как он напряжён. Как его пальцы, всё ещё лежащие на её запястье, дрожат от сдерживаемой ярости. Ей было всё равно. Через десять минут она снова вмешалась. — Господин министр, — сказала она, перебивая Сейюна полуслове, — а вы знаете, что «Коу Групп» занимается не только производством? Сапфир растерянно посмотрел на неё. — У нас есть благотворительный фонд, — продолжила Усаги. — Помогаем детям. Детским домам. Вы знали? — Я... да, конечно, — министр кивнул. — Мы следим за... — А ещё моя невестка, Минако Коу, бывшая поп-звезда, — перебила Усаги. — Вы знаете её песни? «Делай,как Вина» - это была очень популярная песня. Госпожа Петсайт, до этого хранившая молчание, чуть заметно скривилась. — Мы не очень следим за поп-музыкой, — сказала она ледяным тоном. — А зря, — улыбнулась Усаги. — Очень зря. Сейя сжал её руку так, что она почувствовала, как ногти впиваются в кожу. Краем глаза она заметила, что за соседним столиком их фотографируют — репортёр в неприметном костюме, с профессиональной камерой, которую он старался держать незаметно. Она ухмыльнулась. Пусть фотографируют. Пусть пишут. Ей всё равно. — Дорогая, — голос Сейи был мягким, но в нём слышались стальные нотки. — Может, ты хочешь заказать десерт? — Хочу, — Усаги повернулась к нему и улыбнулась той самой улыбкой, которую он начинал ненавидеть. — Только сначала я хочу узнать у господина министра, любит ли он красное вино. Потому что я, знаете ли, очень люблю. Она подмигнула Сапфиру. Тот покраснел как рак. — Усаги, — Сейя взял себя в руки и улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой, которой часто славился на сцене. — Давай оставим господина министра в покое. У нас ещё много вопросов по контракту. — Конечно-конечно, — она откинулась на спинку стула и взяла бокал. — Я просто хотела немного развлечь нашего гостя. А то вы оба такие... серьёзные. Она сделала глоток и посмотрела на Сейю поверх бокала. В её глазах был вызов. Он выдержал его. Не дрогнул. Не отвел взгляд. Его улыбка стала чуть шире, чуть холоднее. — Ты права, дорогая, — сказал он. — Мы слишком серьёзные. Давайте выпьем за успешное сотрудничество. Он поднял бокал, и все подхватили тост. Усаги пила и думала о том, что этот вечер ещё не закончен. Что Сейя будет терпеть. Что он не может устроить скандал при министре, при прессе. Что она может делать всё, что хочет, и он ничего ей не сделает. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Потому что сегодня она была свободна. Потому что сегодня она была хозяйкой своей жизни. И плевать она хотела на все эти контракты, на всю эту политику, на всех этих людей в строгих костюмах. Она будет делать то, что хочет. А Сейя... Сейя пусть смотрит и давится. Ужин продолжался. Сейя и Сапфир обсуждали детали контракта — цифры, сроки, проценты. Их голоса звучали ровно и деловито, но Усаги чувствовала скрытое напряжение. Сейя говорил убедительно, министр кивал, его жена вежливо улыбалась, и всё шло к тому, что через несколько минут они пожмут руки и сделка будет заключена. Усаги смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, неконтролируемое. Она думала о том дне. О взрыве. Об отце Сейи, который упал на асфальт и больше не встал. О себе, лежащей на операционном столе, о врачах, которые сказали: «Ваша дочь мертва». О Сейе, который выбрал её, а не Чибиусу. Она думала обо всём этом и смотрела, как Сейя протягивает руку министру. — Я думаю, мы можем согласовать все детали уже завтра, — сказал он. — Если вы, конечно, не против. Сапфир кивнул и уже потянулся для рукопожатия, когда Усаги заговорила. — Господин министр, — её голос прозвучал громко и отчётливо в тишине, которая наступила между словами. — Я бы на вашем месте ещё подумала. Все замерли. Сейя замер с протянутой рукой. Министр замер с непонимающим лицом. Его жена перестала улыбаться. Даже официант, который подошёл было сменить тарелки, замер на месте, боясь пошевелиться. Усаги взяла бокал, сделала глоток и продолжила, не глядя ни на кого: — «Коу Групп» славится своим тщеславием и вседозволенностью. Вы сами развязываете полностью руки моему мужу. Даёте ему власть над всей экономикой Японии. Министр перевёл взгляд с Усаги на Сейю. Его лицо выражало недоумение. — Госпожа Коу... — начал он, но она перебила его, даже не взглянув. — Как можно доверять страну человеку, который и собственную семью сберечь не может? — спросила она, и в её голосе не было злости. Только холодная, ледяная насмешка. — Он не смог защитить своего отца. Не смог защитить свою дочь. Не смог защитить свою жену от угроз и ненависти. А вы хотите доверить ему экономику? Тишина стала абсолютной. Даже музыка, лившаяся из невидимых динамиков, казалось, замерла. Сапфир посмотрел на Усаги, потом на Сейю, потом снова на Усаги. Его жена прижала салфетку к губам. Сейя медленно опустил руку. Его лицо было бледным, но он держался. На скулах ходили желваки, но голос, когда он заговорил, был спокойным и ровным. — Ей нельзя пить, — сказал он, и в его голосе послышалась усталость, которую он даже не пытался скрыть. — Мы недавно потеряли дочь, господин министр. Моя жена... иногда она не в себе. Он сделал паузу, собираясь с силами. — Я прошу нас простить. Мы можем перенести нашу встречу на завтра и уже тогда обговорить условия сделки? Нам нужно ехать. Моя жена выпила лишнего. Сапфир кивнул, всё ещё глядя на Усаги с плохо скрываемым изумлением. — Да... да, конечно, господин Коу. Завтра, в любое удобное для вас время. Сейя поднялся, помог Усаги встать — она не сопротивлялась, даже не взглянула на него, — и они вышли из ресторана под взглядами всех присутствующих. В машине тишина держалась ровно до тех пор, пока не захлопнулись дверцы. — Ты чего пытаешься добиться? — голос Сейи был жёстким, срывающимся на рык. Он сжимал кулаки, сидя рядом с ней, и смотрел прямо перед собой, на спинку переднего сиденья. Усаги усмехнулась, отвернувшись к окну. — Я хочу, чтобы ты почувствовал, каково это — терять всё, что у тебя есть. — Всё, что у меня есть? — Сейя резко повернулся к ней, и в его глазах загорелся огонь. — Ты думаешь, только тебе больно? Только ты все потеряла? Усаги продолжила молчать. — Я тоже потерял дочь, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Так же, как и ты. А ещё в этот же день я потерял отца. Я испытал ту же боль, что и ты, Усаги. Ту же самую.Но я пытаюсь продолжить жить. Пытаюсь измениться, стать сильнее, чтобы больше не допустить трагедий в нашей семье. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было боли. Только холодная, ледяная пустота. — Это ты их убил, — сказала она. Голос её был тихим, но каждое слово врезалось в тишину, как нож. — Ты убил нашу дочь. И ты убил своего отца. Сейя замер. Его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Он смотрел на неё, и в его глазах, сквозь гнев и боль, пробивалась растерянность. Он не узнавал эту женщину. Не узнавал свою жену. — Прекрати разрушать семью, — сказал он. Его голос стал тише, почти умоляющим. — Прекрати крушить всё вокруг. Прекрати уничтожать саму себя. Усаги посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Как можно разрушить то, чего уже нет? — спросила она. Вопрос повис в воздухе. Сейя не ответил. Он отвернулся к окну, и его отражение в стекле — бледное, измождённое, с пустыми глазами — смотрело в ночной город. Машина остановилась у ворот особняка. Сейя не двинулся с места. Он сидел, глядя в окно, и молчал так долго, что Усаги уже самостоятельно потянулась к дверце. — Я думаю, нам стоит пока пожить раздельно, — сказал он наконец. Голос его был глухим, почти безжизненным. — До возвращения Тайо. И понять, как быть дальше. Усаги замерла с рукой на дверце. — Я перееду пока в гостиницу, — добавил Сейя, всё ещё не глядя на неё. Она хотела сказать что-то — может быть, обидное, может быть, злое. Но слова застряли в горле. Она смотрела на его профиль — острый, напряжённый, чужой — и чувствовала, как внутри неё, вместе с пустотой и болью, разрастается что-то ещё. Облегчение? Свобода? Или просто конец? — И отлично, — сказала она. Голос её прозвучал ровно, как ей показалось, и даже весело. — Хоть запах твой не буду чувствовать по утрам в столовой. Она открыла дверцу, вышла из машины и, не оборачиваясь, захлопнула её за собой. Тяжёлый, глухой звук ударил по ушам и затих в ночной тишине. Она шла к дому. Её шаги были твёрдыми, спина — прямой, плечи — расправленными. Она не оборачивалась. Не смотрела на машину, в которой остался сидеть её муж. Не позволяла себе думать о том, что только что произошло. Внутри было пусто. Абсолютно, бесконечно пусто. Сейя смотрел ей вслед. Её фигура — в этом вызывающем красном платье, с распущенными волосами, с прямой спиной — удалялась к дому, и с каждым её шагом между ними вырастала стена. Та самая, которую он всегда пытался разрушить, а она — всегда строила заново. Когда дверь особняка закрылась за ней, он отвернулся к окну. — Поехали в отель, — сказал он тихо водителю. — Мне нужно поспать. Иначе я больше не выдержу. Машина тронулась. Сейя откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и попытался дышать — ровно, глубоко, как учила она. «Если тебе страшно, дыши. Считай до десяти. Мир не рухнет за десять секунд». Один. Два. Три. Мир уже рухнул. Четыре. Пять. Шесть. Но он всё равно считал. Семь. Восемь. Девять. Десять. Он открыл глаза и посмотрел в окно. Огни Токио проплывали мимо — тысячи огней, тысячи окон, тысячи жизней.  Он снов закрыл глаза. Внутри него, в той ледяной пустоте, что поселилась в день смерти отца и Чибиусы, не осталось ничего. Ни боли, ни надежды, ни любви. Только пустота. Бесконечная, холодная, беспощадная. Машина остановилась у отеля. Сейя вышел, не глядя по сторонам, прошёл через холл, и поднялся в номер. Света он не включал. Он подошёл к окну и долго стоял, глядя на ночной город. Где-то там, в особняке, в пустой комнате, сидела его жена и смотрела в темноту. Где-то в Европе спал его сын.  А он стоял здесь, в пустом номере, и не знал, как жить дальше. Не знал, как вернуть её. Не знал, как вернуть себя. Сейя отошёл от окна, лёг на кровать и уставился в потолок. Сон не шёл. В голове пульсировала одна мысль, одна фраза, одно слово: «Как можно разрушить то, чего уже нет?» Он не знал ответа. Сейя не помнил, как уснул. Кажется, он просто в какой-то момент закрыл глаза, и темнота поглотила его — без снов, без образов, без боли. Только пустота, холодная и беспощадная, как и всё в его жизни последние дни. Разбудил его настойчивый звонок в дверь. Сейя открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, где он. Отель. Номер. Он переехал. Вчера. После ужина. После её слов. После того, как она сказала: «Хоть запах твой не буду чувствовать». Он медленно сел на кровати, провёл рукой по лицу и посмотрел на часы. Десять утра. Он проспал почти двенадцать часов — впервые за долгое время. Звонок повторился. Сейя встал, накинул халат и пошёл открывать. На пороге стоял Кунсайт. В своём обычном безупречном тёмно-синем костюме, с белоснежными волосами, собранными в низкий хвост, и с планшетом в руках. Его серые глаза за тонкой оправой очков смотрели спокойно, без тени удивления, будто он каждый день заставал шефа в гостиничных номерах. — Доброе утро, господин Коу, — сказал он, слегка склонив голову. Сейя усмехнулся, пропуская его внутрь. — Удивительно, — сказал он, закрывая дверь. — Как ты всё узнаёшь? Я ещё не проснулся, а ты уже здесь. — Моя работа, господин Коу, — ответил Кунсайт, проходя в номер. Сейя покачал головой, но спорить не стал. Кунсайт был прав. Он всегда был прав. И это было... хорошо. Сейя мог положиться на него во всём. В отличие от всех остальных. Он подошёл к телефону, снял трубку и заказал завтрак на двоих. Не спрашивая, что хочет Кунсайт, — он и так знал: чёрный кофе без сахара и омлет с овощами. Кунсайт был предсказуем. Сейя ценил это. — Я пока собирусь, — сказал он, кладя трубку. — Подожди меня недолго. Он прошёл в ванную, быстро принял душ, побрился, почистил зубы. Всё на автомате, без мыслей. Когда он вышел, в номере уже пахло свежим кофе и выпечкой — завтрак принесли и накрыли на столике у окна. Сейя надел свежую рубашку, брюки, подошёл к зеркалу и начал завязывать галстук. Движения были привычными и отточенными. Кунсайт стоял чуть поодаль, с планшетом в руках, и докладывал. — Сегодня в двенадцать встреча с представителями китайской делегации. Вопрос о совместных инвестициях в возобновляемую энергетику. В два — видеоконференция с европейскими партнёрами. Ваш брат, мистер Тайки, будет на связи. Сейя кивнул, затягивая узел. — Через два дня закончат ремонт в вашем кабинете, — продолжил Кунсайт. — Рабочие обещают сдать объект к вечеру. Я проверю лично. — Хорошо.  — Как прошла вчера ваша встреча? – Поинтересовался Кунсайт. Сейя поправил воротник и повернулся к помощнику. — А что, есть что-то, о чем ты еще не осведомлен? Кунсайт на секунду замер. В его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление — но только на секунду. — Простите, господин Коу, — осторожно сказал он. — Я, возможно, допустил ошибку, но я не совсем понимаю... Сейя улыбнулся — широко, почти весело. Подошёл к Кунсайту и хлопнул его по плечу. — Да всё отлично, — сказал он. — Не обращай внимания. Кунсайт посмотрел на него непонимающим взглядом. Он знал. Он всегда знал всё. Охрана доложила ему с самого утра о вчерашнем скандале — о том, как госпожа Коусорвала переговоры с министром, о том, как Сейя увёз её из ресторана, о том, как они ругались в машине. Он знал всё, до мельчайших деталей. Но Сейя сейчас улыбался. Улыбался и делал вид, что ничего не произошло. Кунсайт не понимал. Это было не в его правилах — не понимать. Но он промолчал. Кунсайт молча прошёл к столику, сел и взял чашку с кофе. Сейя уже уплетал за обе щёки яичницу с беконом, запивая её апельсиновым соком, и выглядел при этом так, будто у него не было бессонной ночи, будто он не слышал, как его жена сказала, что он убил их дочь, будто не переезжал в гостиницу посреди ночи. — Ешь, — сказал Сейя, кивая на свободный стул. — Ты с утра наверняка ничего не ел. Кунсайт подчинился. Он отпил глоток кофе — чёрного, горького, идеальной температуры — и отставил чашку. — Господин Коу, — сказал он, и его голос стал чуть тише. — Есть ещё кое-что. Сейя поднял на него глаза. — Мы нашли того садовника. Сейя перестал жевать. Вилка замерла в воздухе. Его лицо, ещё секунду назад такое расслабленное, напряглось. — Правда? — переспросил он. — Надо было с этого начинать. Он отложил вилку, вытер губы салфеткой и подался вперёд. — Переноси все встречи. Поедем вместе. Я хочу лично допросить этого ублюдка. Кунсайт выдержал паузу. Всего секунду. Но в этой секунде было столько всего, что Сейя почувствовал: сейчас он услышит что-то, что ему не понравится. — Есть одна проблема, господин Коу, — сказал Кунсайт. — Он мёртв. Сейя замер. Повисла тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, воздух в номере стал вязким и густым. — Что? — переспросил Сейя, и его голос сел. — Садовник был найден вчера вечером, — продолжил Кунсайт, глядя на него в упор. — В портовом районе Иокогамы. На заброшенном складе. Пулевое ранение в голову. Профессионально. Чисто. Никаких следов. Сейя откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Убрали свидетеля, — сказал он, и это было не вопросом. — Да, господин Коу. Заказчик не хотел оставлять следы. — Но мы найдём заказчика, — голос Сейя стал твёрдым. — Мы найдём его, Кунсайт. Любой ценой. — Мы найдём, — кивнул Кунсайт, и в его голосе не было сомнений. Они доели завтрак в тишине. Сейя жевал механически, не чувствуя вкуса. Мысли его были далеко — там, где взрывалась машина, где падал отец, где умирала Чибиуса. И там, где сейчас, возможно, праздновал победу тот, кто это всё устроил. Кунсайт наблюдал за ним, не вмешиваясь. Он знал, что сейчас шефу нужно время. Время переварить информацию. Время собраться. — Едем, — сказал наконец Сейя, поднимаясь. — У нас много дел. Они вышли из номера, спустились на лифте, и прошли через холл. На улице их ждал чёрный седан Сейи. Кунсайт открыл дверцу, пропуская шефа вперёд, и сел рядом. — В офис? — спросил водитель. Сейя посмотрел в окно. На серое небо. На людей, которые спешили по своим делам. На жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. — Нет, — сказал он. — Я хочу сначала заехать к отцу и дочери. Водитель удивлённо поднял бровь, но переспрашивать не стал. Кунсайт долго смотрел на Сейю — изучающе, внимательно, словно пытался понять, что происходит в голове этого человека. А затем просто молча кивнул. — На кладбище, — сказал он водителю. Машина тронулась. Сейя смотрел в окно. Город проплывал мимо — небоскрёбы, мосты, река, тысячи машин, которые казались отсюда маленькими, как муравьи. Где-то там, среди этих улиц, жила Усаги. Где-то там, в особняке, который больше не был его домом, она, наверное, сейчас завтракала. Или всё ещё спала. Или сидела в пустой комнате и смотрела в стену. Он не знал. И не хотел знать. Потому что если бы он узнал — он бы поехал к ней. А ехать было нельзя. Не сейчас. Не после вчерашнего. Машина свернула на кладбище. Ворота были открыты. Охранник, узнав машину, почтительно поклонился. Сейя вышел, не дожидаясь, пока Кунсайт откроет дверцу. Он шёл быстро, не оглядываясь, не замечая никого вокруг. Только вперёд — туда, где под чёрным камнем лежал его отец. И где, рядом, под белым мрамором, покоилась его дочь. Он остановился между двух могил. Чёрный камень отца. Белый камень Чибиусы. Две жизни, которые оборвались в один день. Две потери, которые он нёс на себе, как крест. Сейя опустился на колени. Не на могилу отца, и не на могилу дочери — а между ними. Так, чтобы они были рядом. Чтобы чувствовать их обоих. Он молчал. Долго. Так долго, что Кунсайт, стоявший чуть поодаль, начал беспокоиться. Но он не подошёл. Не спросил, всё ли в порядке. Он просто стоял и ждал. А Сейя смотрел на два камня — чёрный и белый, — и думал. Думал о том, что он сделал не так. О том, что мог бы сделать иначе. О том, что уже ничего не изменить. — Ты прости меня, папа, — прошептал он одними губами. — Я не уберёг. Ни тебя. Ни её. Он перевёл взгляд на белый камень. — И ты прости меня, Чибиуса. Я не должен был выбирать. Я не имел права. Ветер шевелил его волосы. Где-то вдалеке пели птицы. Жизнь продолжалась. Сейя поднялся, выпрямился и посмотрел на могилы в последний раз. — Я найду того, кто это сделал, — сказал он, и его голос стал твёрдым. — Клянусь. И он заплатит. Он развернулся и пошёл к машине. Кунсайт последовал за ним. Они сели в автомобиль, и водитель, не дожидаясь команды, выехал с кладбища.  Сейя смотрел в окно, пока чёрные и белые камни не скрылись из виду. — В офис, — сказал он. Машина ускорилась. Кунсайт сидел рядом и молчал. Он знал, что сейчас нельзя задавать лишних вопросов. Нельзя лезть в душу. Нельзя проявлять сочувствие, о котором не просили. Он просто делал свою работу. Был рядом. Ждал. А Сейя смотрел на дорогу и повторял про себя: «Я найду. Я уничтожу. Я защищу. Даже если для этого придётся потерять себя». Потому что тот Сейя, который когда-то верил в добро, в любовь, в счастливый конец, умер там, на кладбище. Вместе с отцом. Вместе с дочерью. А этот — новый, холодный, беспощадный — будет жить. И он будет мстить. Даже если это ничего не вернёт. Даже если это не поможет. Даже если это уничтожит его окончательно. Он будет мстить. Потому что только так он мог продолжать дышать. Машина остановилась у знакомого здания «Коу Групп». Сейя вышел, поправил пиджак и не дожидаясь никого направился ко входу. Его шаги были твёрдыми, уверенными — такими, какими они должны быть у человека, который управляет империей. В холле его встретил привычный полумрак и запах дорогого кофе. Сотрудники, завидев его, почтительно склоняли головы, но он не заметил их. Он шёл к лифту, и в голове у него пульсировала одна мысль: «Работать. Только работать. Не думать. Не вспоминать. Работать». Лифт поднял его на этаж, где располагалась приёмная. Он вышел и сразу увидел её. Минако стояла у стола с образцами тканей, которые держала в руках, и о чём-то тихо говорила с прорабом. На ней было простое светлое платье, волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела уставшей — тёмные круги под глазами, бледная кожа, — но держалась. — Доброе утро, — сказал Сейя, подходя к ней. Минако подняла голову, и её лицо, ещё секунду назад сосредоточенное, выразило удивление. — Сейя? — переспросила она, откладывая образцы. — Я не видела, как ты вчера пришёл. Только Усаги. Она помолчала секунду, словно решаясь. — Она была в бешенстве, Сейя. Я никогда не видела её такой. Сейя кивнул, не глядя ей в глаза. — Мы решили пожить отдельно, —голос его был ровным, почти безжизненным. — Так будет лучше. Минако замерла. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Вы серьёзно? — Я переехал в отель, — продолжил Сейя, не отвечая на вопрос. — Ей сейчас тяжело. Очень тяжело. И будет лучше, если я не буду... мусолить ей глаза. Минако посмотрела на него, и в её глазах смешались боль, сочувствие и непонимание. — Сейя... — Минако, — он поднял на неё глаза, и в его взгляде была такая усталость, что она замолчала. — Пожалуйста, не отворачивайтесь от неё. Ты и Ятен. Она сейчас... она не в себе. Она говорит и делает то, о чём потом, возможно, пожалеет. Но ей нужна поддержка. Ей нужны люди, которые будут рядом. Минако молчала. — Вы сможете? — спросил Сейя, и в его голосе прозвучала почти мольба. — Конечно, — ответила она, и голос её дрогнул. — Конечно, Сейя. Мы будем рядом. Обещаю. Он кивнул, и его лицо, только что такое напряжённое, чуть смягчилось. — Спасибо, — сказал он. — А теперь... мне пора. Он улыбнулся своей фирменной улыбкой, которую использовал на сцене, когда нужно было очаровать тысячную толпу. Но сейчас эта улыбка была какой-то... чужой. Ненастоящей. Он развернулся и пошёл к кабинету Тайки, который всё ещё служил ему временным убежищем. Минако посмотрела ему вслед, и на её глазах выступили слёзы. — Что с ним происходит? — прошептала она. Рядом бесшумно возник Кунсайт. Он ничего не сказал, только посмотрел на неё долгим, виноватым взглядом — тем самым, который она уже видела однажды. В его серых глазах, обычно таких холодных, читалось извинение. За то, что он стал свидетелем их семейной драмы. За то, что ничего не мог изменить. За то, что просто делал свою работу. Минако кивнула ему — коротко, понимающе — и он, не говоря ни слова, последовал за шефом. В приёмной уже ждала секретарша. Увидев Сейю, она поднялась и сказала: — Господин Коу, министр экономики уже ждёт вас в переговорной. Сейя кивнул и остановился перед дверью. Он стоял так несколько секунд — один, в пустом коридоре, — и смотрел на полированную поверхность дерева. Его отражение было бледным, осунувшимся. Глаза — красными, с тёмными кругами. Он выглядел так, будто не спал неделю. Он закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. «Ты можешь это сделать, — сказал он себе. — Ты сильный. Ты Коу. Ты справишься». Он открыл глаза, натянул на лицо ослепительную улыбку и толкнул дверь. — Господин министр! — воскликнул он, входя в переговорную с распростёртыми объятиями. — Простите за вчерашнее! Моя жена, знаете ли... женщины, они такие непредсказуемые. Сапфир, сидевший за столом в компании своих помощников, поднялся навстречу. Его лицо было напряжённым, но вежливая улыбка не сходила с губ. — Всё в порядке, господин Коу, — сказал он, пожимая протянутую руку. — Мы понимаем. У всех бывают... трудные времена. Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Примите мои соболезнования, — добавил он тише. — Я знаю, как тяжело терять близких. Сейя кивнул, не позволяя улыбке сползти с лица. — Благодарю, господин министр. Но бизнес есть бизнес. Давайте обсудим детали контракта? Он сел во главе стола, жестом приглашая министра занять место напротив. Кунсайт бесшумно расположился чуть позади, готовый в любую секунду подать документы, подсказать цифры или напомнить о деталях. Сейя развернул папку с контрактом, взял ручку и поднял глаза на министра. Его улыбка была ослепительной, взгляд — уверенным, голос — спокойным и деловым. Никто, глядя на этого человека, не сказал бы, что вчера его жена назвала его убийцей. Никто не сказал бы, что он не спал всю ночь. Никто не сказал бы, что его сердце разбито на тысячу осколков. Потому что Сейя Коу умел играть роль. Он играл её всю жизнь — на сцене, на публике, перед камерами. И сейчас, в этой переговорной, он играл свою самую сложную роль: роль главы империи, у которого всё под контролем. — Итак, господин министр, — сказал он, обводя рукой разложенные на столе документы. — Давайте начнём. Кунсайт смотрел на него и не узнавал. Этот человек, сидящий во главе стола, улыбающийся, жестикулирующий, заключающий сделки, был совсем не тем, кого он видел утром в номере отеля. Не тем, кто стоял на коленях между двумя могилами и шептал слова прощения. Не тем, кто смотрел на жену с такой болью, что у Кунсайта сжималось сердце. — Условия контракта, — продолжал Сейя, — мы уже обсудили вчера. Остались лишь технические детали. Я предлагаю... Он говорил уверенно, чётко, без единой запинки. Цифры, проценты, сроки — всё было выверено до мелочей. Сапфир кивал, задавал уточняющие вопросы, его помощники делали пометки. Всё шло как по маслу. Кунсайт стоял за спиной шефа и думал о том, какой ценой даётся этому человеку этот спектакль. Через час контракт был подписан. Сейя и Сапфир обменялись рукопожатиями, и улыбнулись для камер, которые фотографировали их через стеклянную стену переговорной. — Рад сотрудничеству, господин министр, — сказал Сейя, провожая гостя к двери. — Взаимно, господин Коу, — ответил Сапфир. — Надеюсь, у вас всё наладится. — Обязательно, — улыбнулся Сейя. — Спасибо за беспокойство. Когда дверь за министром закрылась, Сейя постоял ещё несколько секунд с застывшей на лице улыбкой. Потом улыбка сползла. Плечи опустились. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. — Кунсайт, — сказал он, не оборачиваясь. — Да, господин Коу? — Что у нас дальше по плану? — Видеоконференция с европейскими партнёрами через два часа. Мистер Тайки будет на связи. — Хорошо, — Сейя открыл глаза и посмотрел на город. — У нас есть время перекусить? — Я распоряжусь. — И, Кунсайт. — Да? — Спасибо. За то, что ты рядом. Кунсайт ничего не ответил. Он просто кивнул ему, — человеку, который стоял у окна и не видел ничего, кроме своего отражения, — и вышел из переговорной. В коридоре он остановился на секунду и закрыл глаза. Он видел всё. Видел, как Сейя держится. Видел, как он ломается. Видел, как он снова собирает себя по кусочкам — чтобы улыбаться, подписывать контракты и делать вид, что ничего не случилось. И Кунсайт чувствовал то, чего не должен был чувствовать. Не имел права. Он выпрямился, поправил пиджак и пошёл распоряжаться об обеде для шефа. А в переговорной, у окна, стоял Сейя Коу и смотрел на город, который лежал перед ним как на ладони. Самый влиятельный человек в стране. Хозяин империи. Мужчина, у которого есть всё, что только можно пожелать. Кроме любви. Кроме семьи. Кроме надежды. Он закрыл глаза и прошептал: — Держись, Сейя. Ты справишься. Потому что если он не справится — не справится никто. А он теперь в ответе не только за свою жизнь. Теперь он в ответе за всю свою семью.