Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Кабинет психолога находился в тихом жилом районе, в тени старой сакуры, которая уже начала сбрасывать листву, устилая тротуар золотисто-багряным ковром. Усаги долго сидела в машине, глядя на неприметную дверь с потёртой табличкой. Ей хотелось развернуться и уехать. Забыть. Притвориться, что всё хорошо. Но Ятен был прав — одной ей не справиться. Она сама загнала себя в ловушку, из которой не видела выхода. Она вздохнула, выключила зажигание и, наконец, вышла. В приёмной пахло ромашкой и старыми книгами. Никакой вычурной роскоши, только удобный диван, торшер и несколько горшков с живыми цветами на подоконнике. — Усаги Коу? — в дверях появилась невысокая женщина лет пятидесяти, с мягкими чертами лица, седыми прядями в аккуратно собранном пучке и тёплыми, внимательными глазами. На ней был простой кардиган и длинная юбка. Она не была похожа на «звездного» психолога с обложек глянца. Она была похожа на… маму. На ту, которая выслушает и не осудит. — Проходите, я ждала вас. — Здравствуйте, — тихо сказала Усаги, проходя в кабинет. Комната была светлой, с большим окном, выходящим в маленький сад. На столе — только стакан воды, салфетки и старая настольная лампа с зелёным абажуром. Никаких диктофонов, никаких блокнотов. Только два удобных кресла, стоящих напротив друг друга, и тишина. — Меня зовут Харуна Кино, — представилась женщина, жестом приглашая Усаги сесть. — Но вы можете называть меня просто Кино-сан. Как вам удобнее. — Хорошо, — Усаги села, положила сумочку на колени и уставилась на свои сцепленные пальцы. Внутри всё сжалось. Она не знала, с чего начать. Слова застревали в горле, как сухие комья земли. Кино-сан не торопила. Она тоже села, откинулась на спинку кресла и, сложив руки на коленях, спокойно ждала. Её взгляд не давил, не буравил, а просто… был рядом. Присутствовал. Тишина затягивалась. Усаги чувствовала, как секунды превращаются в минуты, а внутри, вместе с напряжением, растет глухая, липкая паника. — Я… я запуталась, — наконец выдавила она, не поднимая глаз. — Я сама не понимаю, чего хочу. — Это нормально, — спокойно ответила Кино-сан. — Часто мы не понимаем, чего хотим, потому что слишком сосредоточены на том, чего боимся. Расскажите мне, чего вы боитесь, Усаги-сан? Вопрос застал её врасплох. Усаги задумалась. — Я боюсь… снова почувствовать боль от потери. Боюсь, что всё хорошее в моей жизни — это только подготовка к чему-то ужасному. Боюсь, что если я позволю себе быть счастливой, то… это счастье у меня отнимут. Как отняли родителей. Как отняли дочь. — Скажите, а ваши родители были счастливы? — спросила Кино-сан, мягко меняя тему. Усаги подняла на неё глаза. Вопрос показался странным, но в нём была какая-то… тихая, приглашающая сила. — Да, — ответила она, и лицо её чуть смягчилось. — Они очень любили друг друга. Папа был… главой семьи. Редактором журнала. Успешным, уважаемым. А мама — домохозяйкой. Она всегда была рядом, всегда поддерживала папу, никогда ему не перечила. Они были… идеальной парой. — Идеальной? — переспросила Кино-сан. — И как это проявлялось? Усаги замолчала, вспоминая. Картинки из детства всплывали одна за другой: папа, возвращающийся с работы, мама, подающая ужин, их тихие разговоры за столом. Папа всегда говорил первым. Папа всегда всё решал. Мама… мама просто была. — Папа был главным, — медленно сказала Усаги, будто только сейчас осознавая, что говорит. — Он принимал все решения. Куда поехать отдыхать, какую машину купить, в какую школу меня отдать… Мама не спорила. Она просто… соглашалась. — Она когда-нибудь выражала своё мнение? — уточнила Кино-сан. Усаги задумалась. — Не… не помню. Наверное, нет. Она была его опорой. Его тихой гаванью. Он — сильный, она — слабая. Он — добытчик, она — хранительница очага. Разве не это ли счастье? — А вы сами хотели бы быть такой же «тихой гаванью»? — спросила психолог, и в её голосе не было осуждения, только искреннее любопытство. Усаги почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она никогда не задавала себе этот вопрос. — Я… я всегда и была такой. — Она говорила медленно, подбирая слова, как будто впервые разрешая себе их произнести. — Сначала с Сейей. Потом с Мамору. С Сейей я просто… плыла по течению. Радовалась тому, что он есть. Принимала все его поступки. Никогда не требовала. На протяжении долгих лет именно он создавал нашу жизнь. Он решал как будут выглядеть наши отношения. Он боролся. Он добивался. А я просто была рядом. И принимала. Но когда мне становилось страшно – я закрывалась. Уходила. Пряталась. Отстранялась от него. Без объяснения причин. — Вы привыкли молча уходить и прятаться? — переспросила Кино-сан. — Да. Я вышла замуж за Мамору, потому что… побоялась Сейи. Его энергии. Его веры в меня, в нас. Побоялась, что сгорю рядом с ним. Тогда он думал что я беременна и был счастлив. А я испугалась. Что не потяну всю его энергию. Плюс я боялась его отца. Уже тогда я понимала, на сколько он могущественный человек. Что он не позволит своему сыну быть с такой, как я. А Мамору в тот момент казался мне таким… надёжным. Спокойным. Таким, как мой отец. Он всё решал за меня. Говорил, что делать, куда идти, как жить. А я… я не спорила. Я просто… плыла. — И вас это устраивало? Усаги горько усмехнулась. — Нет. Я задыхалась. Но я думала, что так надо. Что это — норма. Что женщина не должна бороться, не должна выражать свои эмоции, не должна… быть личностью. Моя мама была такой. И она была счастлива. Наверное. — «Наверное», — повторила Кино-сан. — А вы в этом уверены? Усаги замерла. Она вдруг остро, почти физически, осознала, что не уверена. Она никогда не спрашивала мать, счастлива ли та. Она просто… видела картинку. Идеальную, глянцевую картинку, за которой, возможно, скрывалась пустота. — Я… не знаю, — прошептала она. — Я не думала об этом. — А о чём вы вообще думали, Усаги-сан? — мягко спросила Кино-сан. — Вы когда-нибудь спрашивали себя: «Чего хочу я?» Не ваш муж, не ваш отец, не обстоятельства. А именно вы? Усаги замолчала. Глаза её наполнились слезами. — Я… я потеряла себя. — Голос её задрожал. — Я стала тем, кем меня хотели видеть другие. Хорошей женой, хорошей матерью, хорошей невесткой. Но я не знаю… я не знаю, кто я на самом деле. Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. — А что вы чувствуете, когда думаете о вашем бывшем муже? — спросила Кино-сан, делая следующий осторожный шаг. Усаги вздрогнула. Упоминание о муже, даже теперь уже бывшем, всё ещё отзывалось в ней болью. — Я… люблю его. — Слова вырвались сами собой, помимо воли. — Очень сильно. Но… — Но? — Но я боюсь. — Она подняла на психолога глаза, полные ужаса. — Я боюсь, что если я позволю себе быть с ним счастливой, если я расслаблюсь и поверю, что всё хорошо… то вновь случится что-то ужасное.  Кино-сан медленно кивнула. — Вы переносите свои страхи на ваши отношения. Вы считаете, что счастье — это опасно. Оно всегда заканчивается трагедией. Если я буду счастлива — я потеряю всё. Но ведь это же в корне неправильное мышление. Усаги посмотрела на неё, затаив дыхание. Слова психолога падали в неё, как камни в воду, расходясь кругами. — Вы подсознательно разрушаете своё счастье, — продолжила Кино-сан. — Сами. Своими руками. Чтобы не ждать удара от судьбы. Чтобы контролировать боль. «Лучше я разрушу всё сама, чем буду сидеть и ждать, когда это сделает кто-то другой». По щекам Усаги потекли слёзы. Она не вытирала их. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и впервые видела их такими… пустыми. Бессильными. — Что же мне делать? — прошептала она. — Как быть? Как научиться не бояться? Как перестать разрушать то, что мне дорого? Кино-сан подалась вперёд. Её голос стал тише, но твёрже. — Для начала — признать, что вы имеете право на чувства. На гнев. На боль. На страх. Вы не обязана быть идеальной. Не обязана плыть по течению. Не обязана молчать, когда вам больно. — Но я… — Вы боитесь, что если начнёте говорить о своей боли, то разрушите отношения, — перебила её Кино-сан мягко, но настойчиво. — Но, Усаги-сан, посмотрите, к чему привело ваше молчание. Вы разрушили их. Вы оттолкнули человека, который вас любит, потому что боялись, что он уйдёт сам. Усаги замерла. Каждое слово попадало в цель. — Нельзя замалчивать свои страхи, — продолжала психолог. — Нельзя идти у них на поводу. Страх — это не компас. Это стена, которую вы строите вокруг себя, чтобы не чувствовать боли. Но за этой стеной вы не чувствуете и радости. Вы не чувствуете жизни. — А если я начну говорить, и… он меня не поймёт? — спросила Усаги, и в её голосе прозвучала надежда, которую она так старательно глушила. — А если поймёт? — парировала Кино-сан. — Вы лишаете его права выбора. Вы лишаете себя шанса. Усаги закрыла лицо руками. — Я так виновата перед ним, — прошептала она. — Я столько ему наговорила… столько сделала… — Виноваты, — согласилась Кино-сан. — Но ошибки можно исправлять. Нельзя вернуть прошлое, но можно изменить будущее. Вопрос в том, готовы ли вы бороться за свои отношения? Не плыть по течению, а бороться? Слышать друг друга? Говорить о своей боли, а не копить её внутри? Усаги подняла на неё заплаканные глаза. — Я не умею, — призналась она. — Меня не учили. В моей семье всё было по-другому. — Тогда научитесь, — твёрдо сказала Кино-сан. — Для этого мы здесь. Чтобы вы разобрались в себе, в своих страхах, в своих желаниях. Чтобы вы поняли, что счастье — это не наказание. Это выбор. И вы имеете право на него. В кабинете повисла тишина. Только тикали часы на стене. Усаги посмотрела в окно на опадающие листья сакуры и почувствовала, как внутри неё, в той ледяной пустоте, что поселилась после всего, начинает прорастать что-то новое. Робкое. Хрупкое. Почти незаметное. Но живое. — Я… я хочу попробовать, — сказала Усаги наконец. — Я хочу научиться бороться. За себя. За… за него. За наше счастье. — Это уже взрослое  решение, — улыбнулась Кино-сан. — И это уже первый шаг. Но борьба, Усаги-сан, начинается не с того, чтобы бежать к нему и кричать «я всё поняла, прости меня!». Усаги замерла. — Нет? — Нет. — Кино-сан покачала головой. — Потому что если вы сейчас, на эмоциях, броситесь к нему с признаниями, а через день снова испугаетесь, снова замкнётесь, снова начнёте его отталкивать — вы сделаете только всем больнее. Ему и себе. Сначала нужно разобраться с тем, что у вас внутри. Привести в порядок свои мысли. Свои страхи. Свои желания. Вначале вы должны действительно осознать, что хотите вернуть вашего мужа. Что не причините больше ему боли. Вы должны быть окончательно уверены в своем решении, а не мучить его своими качелями: хочу-нехочу. Я думаю он достаточно настрадался, сражаясь за вас. Каждый раз, когда вы сомневались – он сворачивал горы, чтобы вернуть вас. Но даже у самого сильного человека когда ни будь закончится ресурс. Думаю, и у вашего мужа он закончился.  — Но я уже поняла… — Вы поняли головой, — мягко перебила её Кино-сан. — А сердцем? А телом? А подсознанием? Вы перестали бояться счастья только потому, что час поговорили со мной? Усаги хотела возразить, но слова застряли в горле. Психолог была права. Где-то глубоко внутри всё ещё сидел тот липкий, леденящий страх, что если она позволит себе быть счастливой — случится катастрофа. Он не исчез. Он просто затаился. — Что же мне делать? — тихо спросила она. — Я дам вам задание, — сказала Кино-сан, и в её голосе прозвучала твёрдая, уверенная нота. — Домашнее задание. До следующей недели. Она взяла блокнот и ручку, написала несколько строк, а потом оторвала лист и протянула Усаги. — Каждый вечер, перед сном, вы будете отвечать на три вопроса. — Она начала загибать пальцы, перечисляя. — Первое: что я сегодня почувствовала? Не сделала, не подумала, а именно почувствовала. Радость, грусть, страх, гнев, обиду, надежду. Называйте эмоции своими именами. Второе: когда мне было страшно сегодня и почему? Третье: что я хочу сделать завтра, чтобы почувствовать себя чуточку счастливее? Хотя бы одно маленькое действие. Выпить чашку любимого чая. Поиграть с сыном. Посмотреть на звёзды. Что угодно. Усаги взяла листок, перечитала вопросы и подняла на психолога удивлённый взгляд. — Это… это поможет мне разобраться в моих чувствах к Сейе? — Это поможет вам услышать в первую очередь себя, — ответила Кино-сан. — Не заглушать свои чувства, не спрятать их, а называть их по имени. Вы столько лет жили чужими желаниями, чужими страхами, чужими ролями, что разучились понимать, что происходит у вас внутри. А без этого — без знания себя — любая борьба будет слепой. Усаги медленно кивнула. Мысль была пугающей и одновременно обнадёживающей. Все оказалось совсем не так, как она думала… оказалось, сначала нужно заглянуть внутрь себя. В ту тёмную, пыльную комнату, которую она никогда не открывала. Узнать себя. Принять. А уже потом разбираться во взаимоотношениях с другими людьми. — Через неделю мы встретимся снова, — продолжила Кино-сан. — И вы расскажете мне, что поняли. А потом… потом мы подумаем, как и когда вы сможете поговорить с вашим мужем. Если вы всё ещё этого захотите. — А если я передумаю? — прошептала Усаги. — Если страх снова меня поглотит? — Значит, мы будем работать дальше, — просто ответила психолог. — Страх не исчезает по щелчку пальцев, Усаги. Он не враг, которого можно победить раз и навсегда. Он как тень. Он всегда с вами. Но вы можете научиться не убегать от него. Можете научиться жить с ним, не позволяя ему управлять вами. Усаги сжала листок в руке. Внутри, где ещё недавно была только пустота и холод, начинало прорастать что-то новое. Терпение. Решимость. И, кажется, робкая, едва заметная надежда, которую она так долго отказывалась впускать. — Спасибо вам, — сказала она и поднялась. — До встречи через неделю, — кивнула Кино-сан. Усаги вышла на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие персиковые тона. Она вдруг остро, до дрожи, почувствовала этот цвет. До этого ей казалось, что мир вокруг потускнел, выцвел, превратился в чёрно-белую фотографию. А теперь… теперь краски начинали возвращаться. Не ярко, не резко. Но они вновь начали существовать. Она села в машину, положила листок на пассажирское сиденье и несколько минут просто сидела, глядя в лобовое стекло. Мысли путались, но в этой путанице уже не было прежней паники.  Её руки сами потянулись к телефону. Она долго смотрела на имя в списке контактов. «Сейя ❤️». Она никогда не меняла это имя. Даже когда они не были вместе. Даже когда ненавидела его. Даже когда кричала, что хочет забыть его навсегда. Она понимала, что это неправильно. Понимала, что они уже развелись. Понимала, что звонить, наверное, не стоит... Но пальцы уже нажали на зелёную кнопку. Гудок. Один. Два. Три. — Куколка? — голос Сейи прозвучал удивлённо, даже растерянно. В трубке слышался шум улицы, голоса прохожих. Он был не в офисе. «Куколка». Это прозвище, которое она так ненавидела последние недели. Которое просила никогда больше не произносить. Сейчас оно вдруг отозвалось в ней теплом — таким острым, почти болезненным, что на глаза навернулись слёзы.Видимо он настолько был удивлен ее звонку, что и сам непроизвольно забыл, что они развелись и сократили свои попытки на общение до минимума. — Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно дрожал. — Ты… вы где? — Мы с Тайо зашли перекусить, — ответил он, и в его голосе она уловила ту особенную, тёплую нотку, которая появлялась только когда он говорил о сыне. — Скоро будем. — Я… можно я приеду к вам? — слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать. —Заберу его сама. Повисла пауза. Тишина на том конце провода стала вдруг плотной, почти осязаемой. Сердце Усаги пропустило удар. — Сейя? — Я сам привезу его, — сказал он наконец. Голос его стал глуше, ровнее, словно он что-то скрывал. — Мы… мы не одни. Усаги замерла. Слова повисли в воздухе. Холодные. Вежливые. Чужие. Она почувствовала, как внутри, там, где только что начала прорастать надежда, вновь разливается что-то ледяное. Не боль. Не обида. Просто… принятие. Она не имела права спрашивать, с кем он. Она сама оттолкнула его. Сама подписала бумаги. Сама настояла на разводе. Она не имела права… — Хорошо, — сказала она, и голос её прозвучал спокойно, ровно, почти безжизненно. — Я буду ждать Тайо дома. Она нажала отбой раньше, чем он успел ответить. Усаги сидела и смотрела на погасший экран. На отражение собственного лица — бледного, осунувшегося, с глазами, в которых больше не было слёз. «Мы не одни». Она не хотела знать, с кем он. Тем более она и так прекрасно понимала, кто сейчас был рядом. Она не хотела представлять, как он сидит в кафе с другой женщиной, как улыбается ей, как смотрит на неё своими сапфировыми глазами. Но воображение, словно нарочно, рисовало эти картины. Одну за другой. Безжалостно. Чётко. «Ты сама этого хотела, — напомнила она себе. — Ты сама толкнула его в руки другой. Теперь не жалуйся». Усаги завела двигатель и выехала с парковки. Дорога домой заняла меньше десяти, но ей показалось — вечность. Она заехала в гараж, выключила двигатель и несколько минут просто сидела в тишине, глядя на стену перед собой. В голове было пусто. Та самая пустота, которую она так боялась. Но сейчас в ней не было паники. Только тихая, бесконечная грусть. Она вошла в дом, разулась и повесила ключи на крючок. Дома было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до того момента, когда она увидит сына. И, возможно, до того момента, когда она увидит его. Она прошла в гостиную, села на диван и взяла в руки листок, который дала ей Кино-сан. Три вопроса. Маленькие, простые, но такие огромные. «Что я сегодня почувствовала?» Усаги взяла ручку и написала: «Страх. Надежду. Боль. Облегчение. Ревность». Она посмотрела на это слово — «ревность» — и не узнала его. Ревность была для неё чем-то мелким, недостойным. За столько лет, что она знала Сейю, он ни разу ей не давал повода для того, чтобы она испытывала это чувство. Оно было для нее незнакомым. Новым. Но сейчас она чувствовала его остро, почти физически. К горлу подступала горечь. «Когда мне было страшно сегодня?» «Когда Сейя сказал: «Мы не одни». И когда я поняла, что теряю его навсегда». «Что я хочу сделать завтра, чтобы почувствовать себя чуточку счастливее?» Усаги задумалась. Ручка зависла над бумагой. «Улыбнуться Тайо. Настоящей улыбкой. Не натянутой. Не через силу. А настоящей. Я не знаю, получится ли. Но я попробую». Она отложила ручку и перечитала написанное. Странное чувство — видеть свои мысли на бумаге. Материальными, почти осязаемыми. Это было непривычно. Почти пугающе. Но в этом было что-то… освобождающее. За окном темнело. Где-то в городе Сейя ужинал с Тайо. И с ней. С Макото, которая улыбалась ему своей юной, чистой улыбкой. Которая не приносила ему боли. Которая не разрушала его жизнь. Которая, возможно, могла дать ему то, чего не могла дать она — покой. Лёгкость. Счастье без страха. По щеке скатилась слеза. Усаги вытерла её тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и встала. Она подошла к окну и посмотрела на звёзды, которые только начинали зажигаться на темнеющем небе. «Я не сдаюсь, — мысленно ответила она в пустоту. — Я просто учусь. Учусь быть сильной. Учусь не бояться. Просто мне нужно время».  Чёрный седан Сейи остановился у ворот дома Усагировно через час. Усаги увидела свет фар в окно и вышла на крыльцо. Тайо выскочил из машины первым — как ураган, как маленький смерч, сметающий всё на своём пути. — МАМА! Он врезался в неё, обхватил за ноги и прижался изо всех сил. Усаги присела на корточки, обняла его и вдохнула его запах — солнечный, детский, живой. И улыбнулась. Искренне. Настоящей улыбкой. — Как ты, мой хороший? — спросила она, гладя его по волосам. — Я по тебе скучал! Очень-очень! — он отстранился и посмотрел на неё сияющими глазами. — А ты? Ты скучала? — Я безумно скучала, — честно сказала она. Тайо обернулся. Из машины вышел Сейя. Он был в тёмно-синем костюме, с уставшим, но спокойным лицом. Он подошёл к ним и остановился в нескольких шагах, не приближаясь. — Папа, — Тайо взял его за руку. — Ты приедешь завтра? Сейя посмотрел на сына, а потом перевёл взгляд на Усаги. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то. Тоска? Надежда? Она не успела понять. — Я постараюсь, сынок, — сказал он и взъерошил сыну волосы. Он не взглянул на Усаги. Не попрощался. Просто развернулся и пошёл обратно к машине. Через стекло Усаги увидела — на переднем пассажирском сиденье, опустив голову, сидела Макото. Девушка не смотрела в её сторону. Она смотрела в пол. Сердце кольнуло. Остро. Быстро. И снова отпустило. Сейя сел за руль. Машина плавно тронулась с места, и огни задних фар растаяли в темноте. Усаги стояла на крыльце, обнимая сына, и смотрела вслед удаляющимся огням. Тайо что-то говорил, размахивал руками, но она не слышала слов. Она думала о том, что внутри неё больше не было пусто. Там поселилась решимость. Хрупкая, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Она будет ждать. Не плыть по течению. Не прятаться. Она будет работать над собой. Разбираться в себе. А когда придёт время — она расскажет ему всё. Всё, что не успела. Всё, что скрывала. Всё, что боялась произнести вслух. Даже если будет поздно. Даже если он будет с другой. Она должна попытаться. Должна бороться. Хотя бы за право сказать правду. — Мам, — Тайо дёрнул её за руку, — ты меня слышишь? — Слышу, малыш, — она наклонилась и поцеловала его в макушку. — Пойдём в дом. Я купила твои любимые пирожные. — С КРЕМОМ? — С кремом. Тайо взвизгнул от восторга и помчался вперёд, толкая дверь. Усаги зашла следом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. В гостиной горел ночник, отбрасывая мягкие тени на стены. Тайо уже носился вокруг стола, расставляя тарелки. Усаги посмотрела на листок с вопросами, который оставила на столике. Взяла его в руки, перечитала и убрала в ящик. Завтра она снова ответит на них. И послезавтра. И каждый день. Пока не научится слышать себя. Пока не перестанет бояться счастья. — Мам, иди быстрее! — крикнул Тайо. — А то я всё сам съем! — Иду, — ответила она и улыбнулась. Впервые за долгое время — настоящей, тёплой, почти забытой улыбкой.

***

Сейя сел за руль, захлопнул дверцу и на мгновение замер, глядя через лобовое стекло на дом, в котором осталась Усаги. Он видел, как она стояла на крыльце, прижимая к себе Тайо, как ветер играл её волосами, как она смотрела прямо на машину. Прямо на него. И в этом взгляде — быстром, почти неуловимом — он увидел странный блеск. Не боль. Нет, боль она научилась прятать. Не ненависть. Что-то другое. Что-то, чему он не мог дать названия. Какая-то… решимость? Надежда? Или ему просто показалось? Макото, сидевшая на соседнем сиденье, откашлялась, возвращая его в реальность. — Мистер Коу, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучало то робкое восхищение, которое он уже успел узнать, — я даже не ожидала, что сегодня увижу вас. И Тайо. Это был… такой приятный сюрприз. Сейя перевёл взгляд на Макото. Её лицо — юное, чистое, с лёгким румянцем на щеках — светилось искренней радостью. Она была прекрасна. Как свежий утренний цветок, ещё не тронутый ни дождём, ни ветром. Он поймал себя на мысли, что смотрит на неё и не чувствует ровным счётом ничего. Ни тепла. Ни волнения. Даже той лёгкой, мимолётной симпатии, которая возникала, когда он видел красивую девушку на улице. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Только вежливость. Только привычка быть тем, кем от него ждут. — Я рад, что тебе понравилось, — ответил он ровно и завёл двигатель. — Спасибо, что согласилась составить нам компанию. — Вы… вы правда всегда рады меня видеть? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая неприкрытая, детская надежда, что у него на секунду сжалось сердце. Не от нежности — от жалости. Он не хотел причинять ей боль. Но и не мог дать того, чего она ждала. — Всегда, — ответил он, и это была вежливая ложь. Полуправда. Он не врал ей — он просто не договаривал. Да, он был рад видеть её… как человека. Как собеседника. Как друга. Но не больше. Макото, кажется, не заметила фальши. Она откинулась на спинку сиденья, счастливо улыбаясь своим мыслям, и всю дорогу до её дома молчала, изредка бросая на него быстрые, влюблённые взгляды. А он вёл машину, смотрел на дорогу и думал о другой. О ней. Об Усаги. Её взгляд, когда она смотрела в окно машины. Что он значил? Машина остановилась у тихого, уютного дома, где жила Макото. Она вышла, поправила платье и, наклонившись к открытому окну, сказала: — Спасибо вам за этот вечер, мистер Коу. Я… я правда очень рада, что мы встретились. — Она помолчала секунду, словно решаясь. — Может, зайдёте на чай? Сейя посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на освещённые окна её дома. Там, внутри, было тепло и уютно. Там его никто не ждал с одним и тем же холодным взглядом. Там не было боли. Но он покачал головой. — В другой раз, — сказал он мягко. — У меня ещё дела. Спокойной ночи, Макото. Улыбка на её лице чуть померкла, но она тут же взяла себя в руки. — Спокойной ночи, мистер Коу. До встречи. Она развернулась и пошла к дому, то и дело оглядываясь. Сейя дождался, пока дверь за ней закроется, и только тогда тронулся с места. Путь до особняка занял около получаса. Город уже спал, улицы были пусты, лишь редкие машины проносились мимо, да фонари отбрасывали на асфальт длинные, причудливые тени. Сейя въехал в ворота, припарковался и торопливо вышел из машины. В особняке было тихо. Экономка, наверное, уже спала. Где-то наверху, в детской, спала Хикари. Ятен и Минако, должно быть, уже в своей комнате. Он не стал подниматься к себе — прошёл сразу в кабинет. Тайки сидел в кресле у камина, с планшетом в руках, и что-то изучал. Увидев брата, он отложил планшет и чуть заметно улыбнулся — своей редкой, почти неуловимой улыбкой. — Как прошёл вечер? — спросил он, не вставая. — Тайо доволен? — Доволен, — коротко ответил Сейя, опускаясь в своё кресло. Он устало провёл рукой по лицу. — Что у тебя? Тайки не стал тянуть. Он взял планшет, нашёл нужный файл и, не поднимая глаз, начал: — Кунсайт сумел выяснить кое-что новое. И это… серьёзно. Сейя подался вперёд. Усталость, только что давившая на плечи, отступила, сменившись холодным, цепким вниманием. — Говори. — Джиба, помимо своего основного проекта «Палингенез», в котором он якобы собирался лечить зависимых, вёл параллельные исследования. Нелегальные. Тайные. Финансировались они через подставные фонды. — Что за исследования? — голос Сейи стал тише, почти шёпотом. — Психоактивные вещества, — Тайки поднял на брата глаза. В них не было эмоций — только холодная, выверенная информация. — Он не просто лечил зависимых. Он создавал новые, более сильные формы зависимости. Экспериментировал на людях. Сейя замер. Кровь отхлынула от лица. — На ком именно? — На пациентках своей клиники, в который ты лежал в свое время на реабилитации — ответил Тайки. — В основном на женщинах. Молодых. Уязвимых. Он втирался к ним в доверие, а потом… подсаживал на иглу. Следил за реакцией. Записывал результаты. В кабинете повисла тишина. Мёртвая, звенящая тишина. Сейя смотрел на брата и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Холодный, ледяной, почти гипнотический. — Он использовал их как подопытных кроликов, — сказал он, и это был не вопрос. — Именно. — Тайки перевернул страницу. — Нам удалось найти одну такую женщину. Женщина, которая смогла сбежать. Она много месяцев скрывалась, боялась, что он её найдёт. — Она даст показания? — Пока нет. Она напугана. И не без оснований. Джиба на свободе, а его сестра — журналистка с огромным влиянием. Если они узнают, что она заговорила… — Мы защитим её, — отрезал Сейя. — Найми лучших телохранителей. Перевези в безопасное место. Адвокатов. Юристов. Всё, что нужно. Но эти показания — это наш шанс. Тайки кивнул. — Я уже распорядился. Кунсайт занимается этим лично. — Он сделал паузу. — Но есть ещё кое-что. — Что? — Финансовые махинации. Джиба годами выводил деньги со счетов клиники через подставные компании. Часть уходила на его нелегальные исследования, часть — на счета Мэйо. Если мы докажем, что она была в курсе и покрывала его, ей грозит серьёзный срок. Сейя откинулся на спинку кресла. Желваки на его скулах заходили ходуном. — Так вот почему она так яростно защищает брата, — медленно сказал он. — Не только из-за их… связи. Она боится, что если его посадят, он потянет за собой и её. — Возможно, — согласился Тайки. — Они связаны не только кровными узами. Они соучастники. И каждый знает про другого достаточно, чтобы уничтожить. Сейя усмехнулся. — Идиоты. Думали, что никто не узнает. Думали, что умнее всех. А теперь… — он сжал подлокотник кресла, — теперь они ответят за всё. Тайки промолчал. В кабинете снова стало тихо. — Что с Мэйо? — нарушил молчание Сейя. — Удалось её взять? Тайки покачал головой. — Пока нет. Мы установили за ней наблюдение, но она очень осторожна. Кунсайт говорит, что если мы поторопимся, она заметит и скроется. А за границей мы её уже не достанем. — Сколько времени ему нужно? — Неделю. Может быть, чуть больше. — Неделя, — отрезал Сейя. — Ни дня больше. Тайки кивнул, не споря. Он знал: когда Сейя принимал такое решение, переубедить его было невозможно. Да и не хотелось. Враг был близко. Слишком близко. — Как Ами? — вдруг спросил Сейя, меняя тему. Голос его стал чуть мягче и теплее. — Как она себя чувствует? Тайки помолчал секунду. Его лицо, до этого спокойное и невозмутимое, дрогнуло. На секунду — всего на секунду — Сейя увидел в глазах брата страх. Тот самый, который он сам носил в себе последние месяцы. — Не очень, — честно признался Тайки. — Второй месяц беременности. Самый опасный. Её постоянно тошнит, она мало ест, почти не спит. Врачи говорят, что всё в пределах нормы, но… — Но ты боишься, — закончил за него Сейя. Тайки кивнул. — Я запретил ей появляться в лаборатории. И вообще работать. Она сопротивляется, говорит, что без работы сойдёт с ума. Но я… я не могу рисковать. Не после того, что случилось с вашей дочкой. При упоминании дочери Сейя на секунду сжал челюсти. Но взял себя в руки. — Ты прав, — сказал он. — Пусть отдыхает. Пусть бережёт себя. А с работой… мы что-нибудь придумаем. Может, она сможет консультировать удалённо. — Я подумаю над этим, — кивнул Тайки. Сейя поднялся, подошёл к окну и посмотрел на ночное небо. Звёзды, холодные и далёкие, смотрели на него равнодушно. — Береги её, Тайки, — сказал он, не оборачиваясь. — Береги их всех. Ами. Твоего будущего ребёнка. Это самое важное, что у нас есть. — Я знаю, — тихо ответил Тайки. Они помолчали ещё несколько минут. Каждый думал о своём. Сейя — о Джибе, о Мэйо, о том, как уничтожить их. Тайки — об Ами, о её бледном лице по утрам, о её дрожащих руках, когда она держала тест, и о том страхе, который поселился в его сердце и не уходил. — Иди, — сказал наконец Сейя, не оборачиваясь. — Тебе нужно отдохнуть. — А ты? — спросил Тайки, поднимаясь. — А я ещё поработаю.  Тайки хотел что-то сказать, но передумал. Он тихо вышел, закрыв за собой дверь. Сейя остался один. Он стоял у окна, глядя на звёзды, и думал о том, что, возможно, когда-нибудь, когда всё это закончится, когда Джиба и Мэйо будут наказаны, когда родится ребёнок Тайки, когда Тайо подрастёт, когда боль станет тише… возможно, тогда он сможет позволить себе быть счастливым.  Он закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встал взгляд Усаги. Тот самый. Быстрый, почти незаметный. Но в нём было что-то, что не давало ему покоя. Что это было? Он не знал. И боялся знать. Потому что если это была надежда… если она всё ещё на что-то надеялась… тогда он не имел права подвести её. Он должен был закончить это дело. Должен был уничтожить их. Должен был защитить. Сейя открыл глаза, отошёл от окна и сел за стол. Он открыл ноутбук, нашёл файлы, которые прислал Кунсайт, и начал читать. Свидетельства жертв. Финансовые отчёты. Переписки. Всё это было оружием. И он наточит его так, чтобы оно не промахнулось. — Скоро ты за всё ответишь, — прошептал он в пустоту. — ты и твоя сестра. Ты еще будешь молить о пощаде.  Он взял ручку и начал писать план. Холодный, выверенный, безжалостный. Таким, каким его хотели видеть враги. Таким, каким он сам себя никогда не хотел видеть. Но другого выхода не было. Тишину кабинета неожиданно разорвал телефонный звонок. Сейя, склонившийся над бумагами, даже не вздрогнул — он давно привык работать по ночам, и редкие звонки в такое время обычно не предвещали ничего хорошего. Он взял трубку, мельком глянув на определитель номера. Министр экономики. Сейя нахмурился и принял вызов. — Господин министр? — Господин Коу, — голос Сапфира звучал напряжённо, даже как-то… виновато. — Прошу прощения, что беспокою вас в такое позднее время. Понимаю, что это не совсем уместно, но… — Что случилось? — перебил Сейя, откладывая ручку. — Не хотелось бы обсуждать это по телефону, — уклончиво ответил министр. — Могли бы вы завтра найти время для встречи? Вопрос… деликатный. Личного характера. Сейя замер. Личного характера. Министр экономики, человек, с которым они подписывали многомиллиардные контракты, который определял экономическую политику страны, звонит ему в полночь и просит о встрече «личного характера». Что-то здесь было не так. — Хорошо, — ответил Сейя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Во сколько? — В одиннадцать утра. В моём кабинете. И, господин Коу… — Сапфир запнулся, — не могли бы вы приехать одни? Без вашего помощника? Сейя сжал трубку. Без Кунсайта? Это было не просто странно — это было тревожно. Кунсайт был его тенью, его правой рукой, его барьером между ним и внешним миром. — Хорошо, — повторил он. — Я буду. — Благодарю вас. До завтра, господин Коу. Звонок прервался. Сейя положил телефон на стол и откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Что ему нужно? Почему так поздно? Почему без Кунсайта? Мысли вертелись вокруг одного и того же, не находя ответа. Может быть, он передумал сотрудничать с «Коу Групп»? Но зачем тогда таиться? Может быть, его шантажируют? Или надавили извне? Сейя провёл рукой по лицу, прогоняя усталость. «Узнаем завтра, — подумал он. — Будь что будет».

***

А в это время Усаги сидела в гостиной своего маленького дома и смотрела на бокал красного вина, который держала в руках, уже не чувствуя его вкуса. Тайо она уложила час назад. Он долго не засыпал: просил почитать, потом попить, потом рассказывал, как они с папой и тётей Макото ели пиццу и смеялись над клоуном, который жонглировал огнём прямо на улице. Она слушала, улыбалась, гладила его по голове — и чувствовала, как внутри, вместе с этой улыбкой, разливается что-то липкое, горькое, противное. Ревность. Самая подлая, самая глупая, самая бесполезная из всех эмоций. Она не имела на неё права. Он больше не её муж. Она сама подписала бумаги. Сама настояла. Сама оттолкнула его. Она столько раз это делала. Снова и снова. А теперь сидит здесь, пьёт вино и злится на какую-то девчонку, которая просто оказалась рядом. Которая улыбается ему. Которая, возможно, сможет дать ему то, чего она дать не смогла. Покой. Лёгкость. Счастье без страха. Усаги поставила бокал на стол и взяла книгу — детектив, который взяла в библиотеке на прошлой неделе, думая, что он отвлечёт её. Не отвлекло. Строчки сливались, сюжет рассыпался, герои казались плоскими и ненастоящими. Она закрыла книгу и отложила её в сторону. В голове, как заезженная пластинка, крутился сегодняшний разговор с Кино-сан. «Что я сегодня почувствовала?» — «Страх. Надежду. Боль. Облегчение. Ревность». Она написала это в блокноте перед сном, честно, как договаривались. Но эти слова — всего лишь слова. Они не передавали того, что творилось внутри. Того хаоса, в котором она тонула. Какая она на самом деле, Усаги? Она думала, что знает. Думала, что она — хорошая мать, хороший психолог, хорошая жена. Но хорошие жёны не отталкивают мужей, которые их любят. Хорошие матери не перестают разговаривать с сыновьями. Хорошие психологи не боятся заглянуть себе в душу. Значит, она не хорошая. Значит, она — просто… Усаги. Запутанная, потерянная, слабая. Которая боится счастья как огня. Которая разрушает всё, к чему прикасается. Она закрыла лицо руками. «Что я хочу?» — спросила она себя. И ответ пришёл мгновенно, чётко, почти болезненно. Я хочу, чтобы он вернулся. В её жизнь. Чтобы смотрел на неё так, как раньше: с любовью, с нежностью, с этим бесконечным, всепоглощающим «ты — мой мир». Чтобы называл её Куколкой. Чтобы просыпался рядом и щекотал её нос своей непослушной прядью. Чтобы они вместе укладывали Тайо, спорили о том, какую сказку прочитать, и засыпали, обнявшись, под шум дождя за окном. Она хотела, чтобы он вернулся. Но имеет ли она право сейчас вмешиваться? Не слишком ли это эгоистично — после всего, что она сделала, после всей боли, которую причинила, ворваться в его жизнь и заявить: «Знаешь, я передумала»? Усаги откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Она представила его лицо. Представила, как он смотрит на неё — с холодной, вежливой отстранённостью, с которой смотрел сегодня, когда стоял на крыльце. Ничего личного. Ничего, кроме формального «привет». Будто она — чужая. Будто их ничего не связывает. Усаги почувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая горечь. Она хотела ненавидеть эту девушку. Хотела кричать, что она — никто, что она не имеет права быть рядом с ним, что она… Но она не имела права ненавидеть. У неё не было на это прав. Она сама всё разрушила. Сама. Своими руками. А теперь он пытается собрать осколки своей жизни — без неё. И, может быть, у него получается. Может быть, он наконец-то счастлив. По-настоящему, без боли, без страха, без той тяжёлой, давящей любви, которая душила его всё это время. «А если он счастлив? — спросила она себя. — Если он действительно нашёл в ней то, чего не мог найти во мне? Имею ли я право разрушать это? Снова?» Она не знала ответа. Господи, она опять запуталась. Усаги взяла бокал, сделала большой глоток и поставила его обратно. Вино, ещё недавно казавшееся терпким и глубоким, теперь было горьким и безвкусным. Как и всё в её жизни последние недели. Она посмотрела на листок, который оставила на столике. Три вопроса. Домашнее задание от Кино-сан. «Что я хочу сделать завтра, чтобы почувствовать себя чуточку счастливее?» Она думала об этом долго. Но ответа не было. Потому что всё, чего она хотела, упиралось в него. А он был недосягаем. Он был в другой жизни, куда она сама его и отправила. Усаги взяла ручку и написала: «Проснуться. Просто проснуться. И постараться не думать о нём хотя бы час. Или даже полчаса». Она посмотрела на эти слова и поняла, что это невозможно. Она думала о нём каждую секунду. Каждую минуту. Каждый час. Даже когда спала — он приходил к ней в снах. Иногда добрый, улыбающийся, с распростёртыми объятиями. Иногда холодный, чужой, проходящий мимо, как сквозь пустоту. Усаги перечитала написанное, вздохнула и закрыла блокнот. Пока не время для действий. Сначала надо разобраться в себе. Понять, кто она. Чего хочет. Что чувствует. А потом… потом, возможно, она найдет в себе смелость. Если не будет поздно. Если он ещё будет ждать. Если эта девушка не займёт место, которое когда-то принадлежало ей. Усаги поднялась, вылила остатки вина в раковину, помыла бокал и поставила его на место. Потом погасила свет в гостиной и, шаркая тапочками, побрела в спальню. В спальне было темно. Только уличные фонари отбрасывали на потолок причудливые тени. Она легла на кровать, свернулась калачиком и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встала тень на заднем сиденье машины. Девушка, которая опустила голову, когда она посмотрела в её сторону. Которая не посмела поднять глаза. «Господи, — прошептала она в пустоту. — Я опять запуталась. Опять не знаю, что правильно. Наверное, Кино-сан права. Сначала нужно разобраться с собой. А потом… потом видно будет».  Она перевернулась на другой бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. «Пока не время, — ответила она своему внутреннему голосу. — Пока я сама не пойму, чего хочу». «Подожди меня, — мысленно попросила она. — Просто… подожди. Я скоро».  Ответа не последовало. Только тишина. Холодная, пустая, беспощадная. Усаги провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, в котором Сейя стоял на крыльце, смотрел на неё и молчал. А рядом с ним, чуть позади, стояла Макото. И улыбалась. Той самой юной, чистой, счастливой улыбкой, которую Усаги боялась больше всего на свете.

***

Утро началось рано, хотя Сейя почти не сомкнул глаз. Ещё затемно он стоял под душем, машинально намыливая тело, но мысли его были далеко — в кабинете министра экономики, куда он должен был отправиться через несколько часов. Звонок Сапфира не выходил из головы. Что-то было не так. Что-то неуловимо чужое, фальшивое в этом «личном характере» и просьбе приехать одному. Он оделся тщательнее обычного — тёмно-синий костюм, идеально выглаженная белая рубашка, сапфировые запонки, подарок Ятена на свадьбу. Ничего лишнего, ничего, что могло бы вызвать лишние вопросы. Он не хотел выглядеть ни победителем, ни жертвой. Только тем, кто он есть — главой «Коу Групп». Человеком, с которым считаются. Машину он вёл сам, отказавшись от водителя. Раннее утро. Токио только просыпался, и дороги были свободны. Он ехал по широким, обсаженным деревьями улицам, и город за окном казался спокойным, даже умиротворённым. Никто не знал, куда он направляется. Даже его тень — Кунсайт. Здание правительства Японии встретило его прохладой кондиционеров и запахом полированного мрамора. Охрана у входа, узнав его, почтительно склонила головы и пропустила без досмотра. Сейя прошёл через огромный холл, поднялся на лифте на нужный этаж и, не постучавшись, толкнул дверь в приёмную. Секретарша — молодая женщина в строгом костюме — подняла голову и, узнав его, тут же вскочила. — Господин Коу! Министр ждёт вас. Проходите, пожалуйста. Она открыла дверь в кабинет и Сейя вошёл. Сапфир сидел за массивным письменным столом, но, увидев гостя, тут же поднялся и, обойдя стол, направился к нему навстречу. Его лицо было доброжелательно умиротворенным, но под глазами залегли небольшие тени — он тоже, кажется, не спал эту ночь. Или спал, но плохо. Он жестикулировал. И слишком много. — Господин Коу! — министр протянул руку для рукопожатия. — Спасибо, что нашли время. Понимаю, что звонок был неожиданным… и поздним. Но дело не терпит отлагательств. Они обменялись рукопожатием, и Сейя почувствовал, как ладонь министра слегка вспотела и задрожала. Это было странно. Сапфир всегда казался ему человеком с железными нервами — не тем, кто нервничает при личных встречах. Что-то явно было не так. — Присаживайтесь, — Сапфир указал на диван у панорамного окна. — Чай? Кофе? — Воды, если можно, — ответил Сейя, опускаясь на мягкое кожаное сиденье. Министр кивнул помощнице, которая бесшумно возникла в дверях, и та через минуту поставила перед ними два стакана с водой и заварной чайник. Сейя не притронулся к стакану. Он ждал. Сапфир тоже не пил. Он сидел напротив, положив руки на колени, и смотрел куда-то в сторону. Тишина затягивалась. Сейя не торопил. Он уже знал: тот, кто заговаривает первым в такой ситуации, проигрывает. — Господин Коу, — наконец начал министр, и голос его дрогнул. — Я был очень расстроен, когда узнал о вашем… разводе. Вы с супругой казались мне идеальной парой. Я выражаю надежду, что сейчас у вас всё хорошо. Что вы справились с этой… болью. Сейя слегка наклонил голову. — Благодарю за сочувствие, господин министр. Я ценю вашу заботу. — Голос его был ровным, спокойным, хотя внутри всё напряглось. К чему он клонил? Какое дело министру экономики до его личной жизни? Сапфир помялся, покрутил в руках стакан и поставил обратно. — Видите ли, господин Коу… — он поднял на Сейю глаза, и в них было что-то, чего тот не мог прочитать. Не то страх. Не то решимость. Какая-то странная, вымученная твёрдость. — Моя супруга и я… мы люди старой закалки. Старых традиций. Мы не всегда понимаем нынешнюю молодёжь. Их… свободные отношения. Их нежелание связывать себя узами брака. Сейя напрягся. — Я не совсем понимаю, к чему вы ведёте, господин министр. Сапфир вздохнул, словно собираясь с силами перед прыжком в холодную воду. — Моя дочь, Макото, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, — без памяти влюблена в вас. Я, как отец, не могу на это закрывать глаза. Сейя замер. На секунду в кабинете воцарилась тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было пощупать. — Господин министр, — начал Сейя осторожно, выбирая слова, — между мной и вашей дочерью ничего нет. Мы встречались всего несколько раз. Исключительно в дружеском формате. Я не давал ей никаких поводов… — Я знаю, — перебил Сапфир, и в его голосе прозвучала горечь. — Вы человек чести, господин Коу. Я не сомневаюсь, что вы не позволили себе ничего… непристойного. Но моя дочь… она не видит разницы между дружеским вниманием и чем-то большим. Она живёт в своих мечтах. Возможно, я виноват в этом. Избаловал. Не научил разбираться в людях. Сейя продолжал молчать. Внутри закрадывалось неприятное, липкое чувство — Господин министр, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твёрдо, — я не питаю к вашей дочери никаких романтических чувств. Я отношусь к ней с симпатией, как к хорошему, светлому человеку. Но не более. Я не хочу причинять ей боль. И если моё общество… — Она не поймёт, если вы перестанете с ней видеться, — перебил Сапфир. — Она будет страдать. Винить себя. А может быть даже и меня. А я… — он запнулся, — я не могу позволить этому случиться. Сейя сжал край дивана. — И что же вы предлагаете? Сапфир посмотрел на него в упор. В его взгляде было что-то, от чего Сейя внутренне похолодел. — Я хочу, чтобы вы женились на Макото. Тишина стала абсолютной. Настолько, что слышно было, как за стеной тикают часы. Сейя смотрел на министра, не веря своим ушам. — Вы… вы серьёзно? — выдохнул он наконец. — Абсолютно, — ответил Сапфир, и в его голосе не было и тени сомнения. — Вы — достойный человек. Богаты, влиятельны, молоды. Вы сможете дать Макото всё, что она заслуживает. А она… она сделает вас счастливым. Она умеет любить. Искренне, беззаветно. Сейя резко встал. Диван качнулся, стакан с водой чуть не опрокинулся. — Господин министр, — голос его зазвенел сталью. — Вы не имеете права указывать мне, как распоряжаться моей личной жизнью. Я уважаю вас как партнёра, как человека, с которым «Коу Групп» связывают важные контракты. Но я никому, даже министру, не позволю лезть в мою жизнь. И тем более указывать, на ком мне жениться. Сапфир тоже поднялся. Его лицо, ещё минуту назад такое растерянное, вдруг стало твёрдым, почти жёстким. — Верно, господин Коу, — сказал он, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Сейя слышал на переговорах, когда решались судьбы многомиллиардных контрактов. — Я не имею права указывать вам. Я могу только рекомендовать. Как старший товарищ. Как человек, желающий вам добра. — Я ценю вашу рекомендацию, — отрезал Сейя. — Но мой ответ — нет. Он уже развернулся, чтобы уйти, когда голос министра остановил его. — Господин Коу. Сейя замер, не оборачиваясь. — Президент, — медленно сказал Сапфир, и каждое слово его было как удар хлыста, — уже неловен тем, что «Коу Групп» имеет такое колоссальное влияние на экономику страны. Он считает, что это… опасно. Что один человек не должен обладать такой властью. — «Коу Групп» всегда работала в рамках закона, — холодно ответил Сейя, всё ещё не оборачиваясь. — В рамках закона, — согласился министр. — Но после последней статьи Мэйо… той, где вас обвинили в похищении людей и, вероятно, убийстве… президент заколебался. Он не хочет иметь дело с человеком, чья репутация запятнана. Даже если обвинения не доказаны. Это может бросить тень на все правительство нашей славной страны. Сейя медленно повернулся. На лице Сапфира не было ни тени прежней растерянности. Только холодная, выверенная решимость — точь-в-точь как у профессионального игрока, который только что открыл свои карты. — Я помогаю вам, господин Коу, как могу — сказал он. — Убеждаю президента, что вы — надёжный человек. Что слухи — это всего лишь слухи. Но если я перестану это делать… я не знаю, как долго «Коу Групп» сможет сохранить свои позиции. Тишина. Сейя посмотрел на министра, и в голове у него, чётко и холодно, начал складываться пазл. Шантаж. Вот что это было. Завуалированный, прикрытый отеческой заботой и вежливыми улыбками, но от этого не менее грязный шантаж. «Женись на моей дочери, или я уничтожу твою компанию». Сейя почувствовал, как внутри закипает ярость — холодная, бешеная, почти ослепляющая. — Вы мне угрожаете, господин министр? — спросил он тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте слышалась смертельная угроза. — Ни в коем случае, — Сапфир развёл руками, изображая невинность. — Не подумайте ничего личшнего. Я желаю вам только добра… — Я запомню ваши слова, — перебил Сейя, и в его глазах загорелся холодный, ледяной огонь. — Спасибо за беседу, господин министр. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним закрылась с глухим, тяжёлым звуком. В приёмной секретарша подняла голову, но, увидев его лицо, не посмела ничего сказать. Сейя быстрым шагом прошёл к лифту, нажал кнопку и, когда двери закрылись, прислонился к стене. Внутри всё кипело. Шантаж. Его, Сейю Коу, главу «Коу Групп», человека, перед которым трепетали министры и президенты, пытались шантажировать, используя грязные статьи Мэйо. Лифт остановился. Сейя вышел, прошёл через холл, сел в машину и несколько минут просто сидел, сжимая со всей силы руль. В голове пульсировала одна мысль: «Вот чего ты добивался, Сапфир. Не контрактов. Не влияния. Ты хотел породниться с «Коу Групп». Ты хотел, чтобы твоя дочь стала моей женой. И ты готов на всё чтобы этого добиться. Я тебя сильно недооценил». Он закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. «Не время становиться прежним, — сказал он себе. — Нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя рубить с плеча. Надо всё обдумать». Он открыл глаза и завёл двигатель. Машина выехала с правительственной парковки и влилась в поток утреннего Токио. Город жил своей жизнью — люди спешили на работу, дети в школы, где-то играла музыка, где-то сигналили машины. Мир не рухнул. Все решаемо. Особенно для такого человека, как Сейя Коу. Но Сейя знал: это только начало. Сапфир обнажил оружие. И теперь Сейя должен был решить, как ответить. Уступить? Жениться на его дочери, чтобы сохранить империю, которую строил его отец? Или пойти ва-банк, показать этому старому интригану, что с «Коу Групп» шутки плохи? Что он, Сейя Коу, не позволит собой манипулировать? Он сжал руль. Ему нужно было подумать. Спокойно, взвешенно, без эмоций. Просчитать все варианты. Как учил отец. Как умел Тайки. Как советовал Кунсайт. Но внутри всё клокотало. Он нажал на газ, и машина рванула вперёд, разрезая утренний город. В офисе его ждали. Кунсайт, стоявший у окна в приёмной, поднял голову, когда вошёл Сейя. — Господин Коу… — начал он, но Сейя перебил его жестом. — В кабинет. Есть разговор. Они прошли в кабинет. Сейя сел в своё кресло, Кунсайт — напротив, как всегда, приготовившись слушать. — У нас проблема, — сказал Сейя ледяным голосом. — Министр Сапфир хочет, чтобы я женился на его дочери. Кунсайт даже бровью не повёл. Только голова чуть склонилась. — Ожидаемо. Но не думал что он осмелится вступить в бой с вами. — Он напрямую мне сказал, либо я женюсь, либо он перестаёт «помогать» «Коу Групп». А без его помощи, как он выразился, президент может усомниться в нашей благонадёжности. Статья Мэйо, знаете ли, оставила неприятный осадок. Кунсайт помолчал несколько секунд, переваривая информацию. — Это серьёзно, — сказал он наконец. — Сапфир имеет большое влияние. Если он откажется от сотрудничества, другие партнёры могут последовать его примеру. — Я знаю, — Сейя провёл рукой по лицу. — Поэтому я не сказал ему всё, что думаю. Не время. Сначала нужно закончить с Джиба. А потом… — А потом мы подумаем, как решить и этот вопрос, — закончил за него Кунсайт. Сейя кивнул. Внутри кипела злость. Но к злости примешивалось что-то ещё. Страх? Нет. Скорее… предчувствие. Предчувствие того, что эта война, которую он вёл с Джиба и Мэйо, только начинается. И что врагов у него гораздо больше, чем он думал. Что к клану его врагов присоединился еще и такой могущественный человек, как министр экономики.  — Кунсайт, — сказал он, не открывая глаз. — Да, господин Коу. — Приготовь досье на Сапфира. Всё, что есть. Связи, слабые места, тёмные пятна в биографии. Мне нужно знать, чем на него давить, если придётся. — Уже готово, — ответил Кунсайт, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — Я ожидал, что нам это обязательно понадобится. Сейя открыл глаза и посмотрел на помощника. — Ты всегда на шаг впереди. — Это моя работа, господин Коу. Сейя кивнул. Кунсайт поднялся и бесшумно вышел из кабинета. Сейя остался один. Он сидел в кресле, глядя в окно на серое небо, и думал о том, что, возможно, когда-нибудь, когда всё это закончится, он сможет позволить себе отдохнуть. Но не сейчас. Сейчас была война. И он должен был в ней победить.Слишком много врагов ему сейчас угрожают. Но он должен выйти победителем. Он должен всем раз и навсегда показать, кто он такой. Его не сломить. Как бы ни старались. Его не переиграть. Он воин. Он будет биться до конца. Сейя вновь закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встал вчерашнийвзгляд Усаги. Тот самый — быстрый, почти незаметный. Но в нём было что-то, от чего у него сжалось сердце. Что это было? Он не знал. И, наверное, никогда не узнает. Он открыл ноутбук и начал работать. Потому что работа — единственное, что оставалось, когда всё остальное рушилось.