Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Вдалеке завыла сирена. Скорая приближалась. Но Сейя знал: минуты, которые они потеряли, вернуть уже нельзя. И эта ночь изменит всё. Сирена приближалась, нарастая, заглушая шум дождя. Сейя стоял на коленях в грязи, сжимая в объятиях безжизненное тело Макото, и не чувствовал ничего — ни холода, ни страха, ни боли. Только глухую, пульсирующую пустоту там, где ещё минуту назад билось сердце. «Не умирай, — мысленно повторял он, словно мантру. — Не смей умирать». Машина скорой помощи затормозила в нескольких метрах, взвизгнув шинами по мокрому асфальту. Врачи выскочили, не дожидаясь, пока двигатель заглохнет, и в считанные секунды оказались рядом. — Девушка! — крикнул врач, падая на колени в лужу крови. — Пульс есть, слабый! Давайте носилки! Санитары действовали быстро, профессионально, без лишних движений. Макото оторвали от Сейи — осторожно, но настойчиво, — уложили на носилки и погрузили в машину. Сапфир, бледный как полотно, рванул за ними. — Я с вами! — крикнул он, запрыгивая в скорую. — Я отец! Врач кивнул, дверца захлопнулась, и скорая с воем умчалась в ночь. Сейя остался стоять под дождём. Он смотрел вслед удаляющимся красным огням, и в голове у него пульсировала одна мысль: «Что только что произошло?» Это было покушение. На него. Кто-то целился в его спину, и Макото — эта наивная, влюблённая девчонка, которую он почти не знал, — закрыла его собой. Она встала между ним и пулей. Она спасла ему жизнь. Пальцы, всё ещё в крови, дрожали. Он разжал их, посмотрел на ладони — тёмные и липкие. Чужое тепло на пальцах медленно остывало под холодным дождём. — Господин Коу! Кунсайт подбежал, тяжело дыша. Его костюм промок насквозь, волосы, всегда собранные в идеальный хвост, растрепались и прилипли к лицу. Но глаза — серые, холодные, цепкие — смотрели с привычной сосредоточенностью. — Нам не удалось догнать стрелявшего, — доложил он. — Слишком темно, ливень… но я успел увидеть номер мотоцикла. Сейя медленно повернулся к нему. Внутри, сквозь пелену шока, начало прорастать что-то тёмное и тяжёлое. Ярость. Холодная, расчётливая, беспощадная. — Срочно найти! — приказал он, и голос его стал твёрдым, как сталь. — Подключи всех. Переверни город, но найди его. Кунсайт кивнул, не задавая лишних вопросов. Он достал телефон и, отойдя на несколько шагов, начал диктовать начальнику охраны номер мотоцикла. Сейя развернулся и пошёл к машине. Шаги его были тяжёлыми, но уверенными. Он вытер руки мокрым платком, который Кунсайт предусмотрительно протянул ему ещё в офисе, сел на заднее сиденье и откинулся на спинку. — Срочно едем к Мэйо, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Уверен, это это её братец стоит за покушением. — Я уже вызвал Тайки, — ответил Кунсайт, занимая место водителя. — Он будет на месте через час. Сейя кивнул. — Он мне нужен. Ты правильно поступил Машина рванула с места. Загородный дом встретил их тишиной и запахом сырости. Дождь здесь уже закончился, но воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным той особенной, напряжённой атмосферой, которая бывает перед грозой. Сейя вышел из машины, не дожидаясь, пока Кунсайтоткроет дверцу. Его пиджак, рубашка, руки — всё было в пятнах крови, которая уже начала темнеть и подсыхать, превращаясь в бурые, страшные разводы. Охранники у входа, увидев его, вытянулись по струнке, но он не заметил их. Он прошёл внутрь, и дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком. Мэйо сидела на стуле в центре комнаты, всё ещё со связанными руками. Услышав шаги, она подняла голову. Её лицо было бледным, но в глазах — наглых, насмешливых — горел знакомый, ледяной огонь. — Что, Коу? — усмехнулась она. — Опять пожаловал… Она не договорила. Сейя подошёл и с размаху ударил её по щеке. Сильно, хлёстко, так, что голова Мэйо мотнулась в сторону, а из губы потекла тонкая струйка крови. — Я никогда не поднимал руку на женщин, — сказал он тихо, но в этой тишине каждое слово слышалось как удар хлыста. — Но тебя женщиной я даже назвать не могу. Мэйо медленно повернула голову. Улыбка исчезла с её лица. Теперь она смотрела на него с неприкрытой ненавистью. — Вы с твоим братцем — просто твари, — продолжил Сейя, и голос его задрожал от сдерживаемой ярости. — Которые не остановятся ни перед чем. Он схватил её за шиворот и рывком приподнял, так что она оказалась на цыпочках. — Ты мне всё расскажешь про своего братца сейчас, — прошипел он, глядя ей прямо в глаза. — Откуда у него столько власти? Кто ему помогает? Это он приказал тогда заминировать мою машину? Мэйо молчала. Только усмехалась — сквозь боль, сквозь унижение, сквозь кровь на губах. — Думаешь, испугаешь меня, Коу? — прошептала она. — Кишка у тебя тонка… В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Тайки. Он был без пиджака, в одной рубашке, с растрёпанными волосами — видимо, его подняли с кровати. Увидев брата, он не сказал ни слова. Он быстро подошёл, оторвал его от Мэйо и, развернув к себе, встряхнул за плечи. — Ты что, сдурел?! — крикнул он. — Ты прибьёшь её! Сейя посмотрел на брата безумными глазами. — Меня только что чуть не убили! — вырвалось у него. — Макото в больнице, и я не знаю, жива она или нет! А эта тварь здесь сидит и ухмыляется! Тайки перевёл взгляд на Кунсайта, который стоял в дверях. Тот коротко кивнул — всё, что сказал Сейя, правда. Тайки сжал челюсти. На несколько секунд в комнате повисла тишина — такая тяжёлая, что, казалось, воздух можно было резать ножом. А потом он заговорил. Спокойно, жёстко, каждое слово - словно лезвие. — Сейя, — сказал он, — помни: без эмоций. Любые решения только на холодную голову. Сейя пристально посмотрел на брата. Внутри него боролись ярость и разум, боль и расчёт, желание разорвать эту женщину на части и холодная, выверенная логика Тайки. — Я выйду, — сказал он наконец, и голос его стал тише. — Мне нужно подышать. Он вышел из дома и остановился на крыльце. Дождь прекратился. Облака разошлись, и на небе зажглись звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. Он поднял голову, посмотрел на них и начал считать. Один. Два. Три. Вспомнил, как когда-то его этому учила Усаги. Да Четыре. Пять. Шесть. Гнев отступал. Не исчезал — это было невозможно, — но становился тише, глуше, почти неощутимым. Семь. Восемь. Девять. Десять. Он выдохнул. Сзади послышались шаги. Тайки подошёл и встал рядом, тоже глядя на звёзды. — Мне жаль, что так вышло с Макото, — тихо сказал он. — Она не заслужила. — Никто не заслужил, — глухо ответил Сейя. Несколько минут они стояли молча. Где-то в лесу кричала ночная птица, где-то вдалеке шумела трасса. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что. — Сейя, — нарушил тишину Тайки, — потерпи. Они за всё ответят. — Сколько ещё людей они убьют до этого? — спросил Сейя, не глядя на брата. — Они не остановятся ни перед чем. Ты видел, что они сделали. Они готовы уничтожать всех, кто встаёт на их пути. — И поэтому мы не должны быть такими, как они, — твёрдо сказал Тайки. — Мы должны быть расчётливее. Холоднее. Умнее. Он повернулся к брату, и в его глазах, в свете луны, Сейя увидел ту самую ледяную решимость, которую так ценил. — Не забывай: ты вошёл в финальную схватку с гением, — продолжил Тайки. — Злым, жестоким, но всё же гением. И если будешь совершать необдуманные поступки — проиграешь. Его нужно просчитывать на несколько шагов вперёд. Только так мы сможем его уничтожить. Сейя замолчал, переваривая слова брата. — Я рад, что у меня есть вы, — сказал он наконец. — Ты и Кунсайт. Люди с холодной головой. — Поэтому мы и здесь, — ответил Тайки, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. — Чтобы не дать тебе наломать дров. Сейя усмехнулся — горько, устало, но эта усмешка была лучше, чем прежняя, безудержная ярость. — Отец знал, что делал, когда приблизил вас обоих, — сказал он. — Жаль, что я не понял этого раньше. Они вернулись в дом. Мэйо сидела на стуле, опустив голову. Она не смотрела на них. Не ухмылялась. Просто ждала. Сейя подошёл к ней и остановился в двух шагах. — Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — прошипел Сейя. — Сегодня твой брат чуть не убил невинную девушку. Дочь министра экономики. Он хотел убить меня. Но случайно — или нет — подставил под удар человека, которого защищает вся правительственная машина. Ему это с рук не сойдет. Мэйо побледнела. — Вы оба перешли черту, — сказал Сейя. — И теперь уже не я буду вас преследовать. За вас возьмутся те, кто имеет власть. И вам уже никто не поможет. Он развернулся и пошёл к выходу. — Передумаешь говорить — дай знать, — бросил он через плечо. — У тебя есть время до завтрашнего утра. Потом я передаю тебя в руки государства. Он вышел, и дверь за ним закрылась.

***

Машина ждала у входа. Сейя сел на заднее сиденье, откинулся на спинку и закрыл глаза. — Позвони в больницу, — сказал он. — Узнай, как Макото. Кунсайт, успевший сесть за руль, набрал номер. — Операция ещё идёт, — доложил он. — Врачи говорят… шансы есть. Сейя выдохнул. — В больницу. Срочно. — А как же… — В больницу, — повторил он. Машина тронулась. Всю дорогу Сейя молчал, глядя в окно на проплывающий город. Токио спал — где-то вдалеке горели огни небоскрёбов, где-то сигналили машины, где-то смеялись люди. Жизнь продолжалась. А он сидел на заднем сиденье, в крови невинной девушки, и думал о том, что, возможно, именно сегодняшняя ночь станет началом конца. Он не знал, чем всё закончится. Не знал, выживет ли Макото. Не знал, сможет ли он когда-нибудь простить себя за то, что подставил её под удар. Но одно он знал точно: он будет бороться. До последнего. И он победит. Машина свернула к больнице, и Сейя, не дожидаясь, пока Кунсайт откроет дверцу, вышел сам. Сейя вошёл в здание больницы, и его шаги гулко отдавались от кафельного пола пустого ночного коридора. Запах лекарств, дезинфекции и той особенной, больничной тоски, которая пропитывает стены реанимационных отделений, ударил в нос, напоминая о том, как совсем недавно он сидел здесь сам, не зная, выживет ли Усаги. Не зная, выживет ли их дочь. Ирония судьбы — он снова здесь. Но теперь из-за другой женщины. Сапфир сидел на пластиковом стуле, сгорбившись, и смотрел в одну точку на стене. Его костюм — идеальный, дорогой — был в пятнах крови. Кровь его дочери. Он не снял пиджак, не умылся, не вытер руки.  Он просто сидел и смотрел куда-то вдаль. Увидев Сейю, он дёрнулся было встать, но ноги не слушались. Он только поднял голову — бледный, осунувшийся, с красными, опухшими глазами. — Господин Коу… — прошептал он, и в его голосе не было ни прежней надменности, ни стальной уверенности. Только боль. Старая, выжженная боль отца, который боится потерять дочь. Сейя сел рядом, на такой же неудобный пластиковый стул. Несколько секунд они сидели молча. Где-то за стеной тихо пикали приборы, где-то плакал ребёнок. — Я знаю, кто стоит за покушением, — сказал Сейя, не глядя на министра. Голос его был ровным, спокойным, почти безжизненным. Сапфир медленно повернул голову. В его глазах, ещё минуту назад пустых, загорелся огонь. — Кто? — спросил он, и голос его дрогнул. — Скажи мне имя. Я его уничтожу. — Я сам его уничтожу, — твёрдо сказал Сейя. — Но мне нужна будет ваша поддержка. Ваша власть. Ваши связи. Когда придёт время — вы должны быть готовы нанести удар. Вместе со мной. — Всё, что угодно, — Сапфир повернулся к нему, и в его глазах, мокрых, красных, горела такая решимость, что Сейя невольно выпрямился. — Любая помощь. Мои люди — ваши люди. Мои ресурсы — ваши ресурсы. Хочешь отдать приказ моей охране — отдавай. Я подпишу любой документ. Ты должен сделать так, чтобы этот человек ответил за мою дочь! Сейя посмотрел на него и почувствовал, как внутри, в той холодной пустоте, что поселилась после всего, разгорается пламя. Не ярость — нет, сейчас он взял себя в руки. А уверенность. Твёрдая, несгибаемая уверенность. — Он ответит, — сказал Сейя. — За вашу дочь. И замою дочь. И за моего отца. За всех, кого он погубил. — Твою дочь? — переспросил Сапфир, и в его голосе мелькнуло удивление. — Он убил и мою дочь, — глухо ответил Сейя. Она так и не смогла родиться. Сапфир замолчал. Кажется, только сейчас он начал понимать, насколько глубоки корни этой вражды. Насколько стара и тяжела эта война, в которую невольно втянули его дочь. — Теперь я вижу, — тихо сказал он, — почему Макото так в тебя влюблена. Ты умеешь не сдаваться. Сейя ничего не ответил. Он смотрел на дверь операционной, за которой боролись за жизнь девушки, и думал о том, что, возможно, когда-нибудь он сможет простить Сапфира. Но не сейчас. Сейчас он должен довести начатое до конца. Время тянулось мучительно медленно. Тишину нарушал только писк приборов за стеной и где-то далёкий, приглушённый голос диктора, вызывающего врачей. А потом дверь операционной открылась. Сейя поднялся. Сапфир вскочил, едва не опрокинув стул. Из палаты вышел врач — уставший, бледный, с красными глазами. В его глазах Сейя прочитал всё, что хотел знать, ещё до того, как врач произнёс первые слова. Не радость. Не облегчение. Скорее — сожаление. — Господин министр, — сказал он, снимая маску и глядя на Сапфира, — операция прошла успешно. Ваша дочь будет жить. Сапфир выдохнул. Так глубоко, так облегчённо, что, казалось, вместе с воздухом из него вышла вся боль, копившаяся эти часы. Но врач не договорил. — Однако… — он сделал паузу, и Сапфир замер. — Пуля задела позвоночник. Повреждения… серьёзные. Мы сделали всё, что могли, но… ваша дочь, скорее всего, не сможет ходить. Тишина стала абсолютной. Сейя посмотрел на Сапфира. На его лицо, которое медленно, очень медленно, превращалось из бледного в пепельно-серое. На его глаза, в которых только что горела надежда, а теперь угасала, как свеча на ветру. — Что? — прошептал он. — Что значит «не сможет ходить»? — Повреждение спинного мозга, — ответил врач, и голос его был полон сочувствия. — Мы не можем дать никаких прогнозов. Возможно, со временем, реабилитация… но… Он не договорил. Не нужно было. Сапфир опустился на стул. Руки его бессильно упали на колени. Плечи сгорбились. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за одну минуту. — Моя девочка, — прошептал он, и по его щекам текли слёзы. — Моя маленькая девочка… Сейя посмотрел на него, и внутри что-то оборвалось. Он вспомнил себя — таким же разбитым, потерянным, когда врач сказал: «Ваша дочь мертва». Эта боль была ему знакома. Эта пустота — она поселилась в нём и до сих пор не утихла. — Зато она жива, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Благодарите бога хотя бы за это. Сапфир поднял на него глаза — мокрые, красные, полные боли. — Из-за этого ублюдка я свою дочь уже никогда не увижу, — прошептал он. — Никогда. А вы свою дочь увидите, — ответил Сейя, и в его голосе, наконец, проступила та сталь, которая была нужна. — Она жива. Она будет дышать. Смеяться. Любить. Да, она не сможет ходить. Но жизнь продолжается. Возможно со временем, мы с вами сможем все исправить. Шанс есть всегда. А я вот своего ребёнка никогда не увижу. Сапфир замолчал. Сейя отвернулся к окну, за которым была кромешная тьма. Почти полночь. Вот так вечер пролетел за одно мгновение. — Когда Макото придёт в себя, я приеду, — сказал он, поднимаясь. — Обещаю. Он направился к выходу, но на пороге остановился. — Господин Сапфир, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы уничтожим этого человека. Вместе. Сапфир не ответил. Только кивнул. Сейя вышел из больницы и сел в машину. Дверца захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, отрезая его от мира, в котором врач только что сказал, что Макото, возможно, никогда не будет ходить. От мира, в котором он сам чуть не потерял ещё одного человека. В голове был хаос. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Джиба. Мэйо. Макото. Сапфир. И она. Она, которая всегда была где-то на периферии, но никогда не исчезала полностью. Он посмотрел на часы. Почти полночь. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы набрали знакомое имя, и он, не успев подумать, отправил короткое сообщение: «Спите?» Ответ пришёл почти мгновенно. Усаги всегда отвечала быстро, даже когда злилась. Даже когда ненавидела. «Тайо заснул. У него весь день сегодня температура была.» Сердце пропустило удар. Сейя выпрямился, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Во всей сегодняшней суматохе — покушение, погоня, допрос Мэйо, больница — он ни разу не вспомнил о том, ни разу не позвонил и не узнал как он. И Усаги… Усаги ничего не сказала. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. «Почему не сказала?» — написал он, чувствуя, как внутри закипает знакомая, беспомощная тревога. «А что бы это изменило?» — ответила она. «Ты на работе, занят. Да и ничего страшного не произошло. Ему уже лучше» Сейя закрыл глаза. Ничего страшного. Её сын — их сын — болеет, а она считает, что это «ничего страшного». Или не хочет его беспокоить. Или… или просто привыкла справляться сама. Как тогда, пять лет назад. Когда она растила Тайо одна, не сказав ему ни слова. Он открыл глаза. «Я сейчас приеду.» Не дожидаясь ответа, он убрал телефон и зажег зажигание. Он быстро заехал в особняк, снял с себя грязную одежду – следы недавно случившегося преступления, переоделся в новый костюм и поехал к Усаги. Особняк встретил его тишиной и тусклым светом ночника в прихожей. Усаги, услышав шаги, вышла в коридор. На ней была старая футболка Сейи — та самая, которую он когда-то потерял и так и не нашёл. Футболка слегка прикрывала ее обнаженные ноги. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она выглядела уставшей. И прекрасной. Сейя посмотрел на нее, на ее оголенные ноги, и нервно сглотнул, беря себя в руки  — Где Тайо? — спросил Сейя, даже не поздоровавшись. — В своей комнате, — ответила она, отступая ипропуская его внутрь. — Я уложила его час назад. Температуру сбила. Он очень устал за день. Сейчас спит. Сейя кивнул и, не говоря ни слова, направился в комнату сына. Усаги пошла следом и остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. Тайо лежал на кровати, поверх одеяла, раскинувшись звездочкой. Его лицо было бледным, но спокойным. Дыхание — ровным, глубоким. Сейя осторожно присел на край кровати и провёл рукой по лбу сына. Холодный. — Я же говорила, что уже всё хорошо, — тихо сказала Усаги. Сейя кивнул, ещё несколько секунд посмотрел на сына, потом поднялся и вышел из комнаты. Усаги, закрыв дверь, направилась в гостиную. Он за ней. В гостиной горел только торшер, отбрасывая мягкий, тёплый свет на диван. Усаги села на диван, поджав под себя ноги, и посмотрела на него. — Плохо выглядишь, — сказала она. — Что-то случилось? Сейя хотел ответить — рассказать о покушении, о Макото, о Джиба, о том, что он чуть не умер сегодня, — но посмотрел в её глаза и передумал. Не сейчас. Не сегодня. У неё и так слишком много своих проблем. — Сложный день, — ответил он, опускаясь рядос с ней. — Очень сложный. Усаги посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом спросила: — Вина? Сейя хотел отказаться. Хотел сказать, что ему пора, что он итак устал сильно сегодня… Но ее взгляд— усталый, тёплый, почти родной — заставил его передумать. — Давай, — кивнул он. Усаги поднялась, взяла с комода бокалы и бутылку красного вина. Налила ему и себе. Протянула — пальцы их на секунду встретились, и он почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Усаги, заметив это, опустила глаза и села обратно. Она включила музыку — тихую, блюзовую, которая тянулась и обволакивала, создавая иллюзию, что они не расставались. Что между ними нет этой огромной, холодной пропасти. — Рассказывай, — сказала она, делая глоток. — Не о чем, — ответил он, тоже отпивая вино. На несколько минут в комнате повисла тишина. Только музыка, только тихие глотки, только они двое, которые когда-то были целой вселенной друг для друга. — Как ты? — спросил Сейя, глядя в бокал. Усаги пожала плечами. — Существую. — Она помолчала, а потом добавила чуть тише: — Но без тебя очень тяжело. Сейя поднял на неё глаза. Она посмотрела на него — открыто, честно, без привычной маски ледяного спокойствия, которую носила последние недели. — А ты? — спросила она. — Я стараюсь не вспоминать, — ответил он, и в его голосе прозвучала та особая, тупая боль, которую он носил в себе каждый день. — Так проще. Снова в комнате повисал удушающая тишина. Усаги первой прервала её. — Я скучаю, Сейя, — сказала она, и в её голосе не было кокетства, не было желания манипулировать. Только правда. Он промолчал. Хотя хотелось ответить. Сказать, что тоже скучает. Что каждую ночь просыпается и тянется к ней, а рядом — пустота. Что без неё его мир стал серым и безвкусным. Что он не знает, как жить дальше, зная, что она рядом, но не с ним. Но он промолчал. Какой смысл? Этот разговор ни к чему хорошему не приведёт. Они развелись. Она сама этого хотела. Он сам подписал бумаги. Назад дороги нет. Он допил вино. — Ещё? — спросила Усаги, заметив, что бокал опустел. Сейя хотел отказаться, но кивнул. Она налила ему и себе. Молча. Без единого слова. — Я слышал от Ятена, — сказал он, делая глоток, — ты начала ходить к психологу. — Да, — Усаги кивнула. — Уже два раза была. — И как? Помогает? — Надеюсь что поможет, — поправила она и горько усмехнулась. — Я столько дел наворотила за последние месяцы из-за своей боли… Думала, раз больно мне — то больно должно быть и всем окружающим. Так что за два сеанса всё не исправишь. Сейя слушал, и внутри него начало прорастать что-то тёплое. Он повернул голову и посмотрел на неё. Вот она. Его Куколка. Сидит рядом, как будто между ними и не было всех этих месяцев недопонимания, боли, ненависти. Опять спокойная, опять рассудительная. Улыбается своей тёплой, немного грустной улыбкой. Говорит, как прежде — мягко, чуть хрипловато, с той особенной интонацией, которая всегда сводила его с ума. Он понял, что скучает. Не просто телом, а всей своейдушой. Каждой клеткой. Каждым воспоминанием. Он скучает по тому, как она смеётся, запрокидывая голову. По тому, как пахнут её волосы. По тому, как она шепчет его имя во сне. По тому, как она смотрит на него — вот так, как сейчас, — и от этого взгляда мир перестаёт существовать. Сердце забилось быстрее. В голове помутилось. Нужно уходить. Сейчас. Пока он не наделал глупостей. Сейя резко встал. — Мне пора, — сказал он, и голос его прозвучал глухо,даже как-то чуждо. Усаги молча кивнула. Она взяла у него из рук пустой бокал, поставила его на столик рядом со своим, и тоже встала. Чтобы проводить. Они пошли к двери. Медленно, как будто время замедлилось. У порога Сейя остановился и повернулся к ней. Их взгляды встретились. Васильковые глаза. Те, в которых он утонул с самой первой их встречи. Такие родные. Сейчас были так близко. Всё внутри оборвалось. Не понимая, как это произошло, Сейя подался вперёд и поцеловал её. Не нежно. Не осторожно. А так, как целуют, когда бояться, что это в последний раз. Когда за спиной — годы боли, разлуки, ненависти, а впереди — неизвестность. Усаги ответила. Сначала робко, неуверенно, словно боясь, что это сон. А потом — жарко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что они потеряли за эти месяцы. Всю боль. Всю тоску. Всю любовь, которая никуда не делась, несмотря на развод, на обиды, на чёртовы бумаги, которые они подписали. Сейя прижал её к себе, чувствуя, как её пальцы вплетаются в его волосы, как она дрожит, как её дыхание смешивается с его дыханием. Поцелуй становился глубже, жарче, отчаяннее. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле. Усаги отвечала на поцелуй также неистово, как и он, а затем, не разрывая его, ловко запрыгнула к нему на руки, обхватив ногами за пояс. Сейя подхватил её под ягодицы, прижав к себе так крепко, что, казалось, между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Сейя занёс её в спальню, даже не вспомнив, где выключатель. Луна, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, серебрила комнату, выхватывая из темноты знакомые очертания кровати. Он опустил Усаги на постель, и пружины кровати жалобно скрипнули, будто жалуясь на долгое одиночество. Их губы не разомкнулись ни на секунду. Поцелуй был жёстким, голодным, отчаянным — в нём смешались месяцы разлуки, невысказанная боль и та бешеная, неуёмная страсть, которую они оба так долго подавляли. Сейя, не отрываясь от её губ, потянул за узел галстука, расслабляя его, и через секунду ткань полетела на пол. Усаги, не отставая, принялась расстёгивать пуговицы его рубашки — пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, и она нетерпеливо рванула ткань, заставив её жалобно затрещать. Между ними была дикая химия. Страсть. Та самая, которую они так долго прятали за масками вежливости и холодного «как дела?». Им пришлось оторваться друг от друга лишь на секунду — только для того, чтобы Усаги стянула через голову его старую футболку. Под футболкой ничего не было. Сейя замер. Её грудь — высокая, упругая, с тугими, уже затвердевшими сосками — открылась его взгляду в лунном свете. Красивая. Желанная. Его. Последние остатки мозга отключились окончательно. Он снова припал к её губам, целуя жарко, жадно, почти грубо. Что они натворили — он подумает об этом завтра. А сейчас он хотел её. С животной, первобытной, нечеловеческой страстью. Он так долго не чувствовал её. Не вдыхал этот запах. Не касался этой кожи. Не входил в неё. Одной рукой он стянул ремень на брюках, за ним — пуговицу и ширинку. Усаги, поняв, что от неё требуется, ловко помогла ему, стаскивая штаны вместе с боксерами. А он тем временем сам стянул с неё последний предмет одежды - ее трусики — в одном резком, нетерпеливом движении. На секунду он замер. Она лежала перед ним совсем голая. Лунный свет ласкал её кожу, делая её почти светящейся изнутри. Его Куколка. Единственная женщина в мире, которая вызывала в нём такое неистовое, неконтролируемое желание обладать. Он снова накрыл её губы своими и — параллельно, одним плавным, но властным движением — вошёл в неё. Усаги выгнулась дугой, издав тот самый стон, который он помнил наизусть. Тот, который не смогла бы подделать ни одна другая женщина. Сейя почувствовал, как её лоно туго, горячо обхватило его член, и от этого ощущения его окончательно накрыло безумием. Он забыл обо всём на свете — о разводе, о боли, о недопонимании. Осталось только здесь и сейчас. Только она. Только их тела, сплетённые в едином ритме. Он вошёл глубже, до самого основания.  Усаги впилась ногтями ему в спину, оставляя красные полумесяцы, и Сейя сам издал протяжный, сдавленный стон — в унисон с ней. Он начал двигаться. Медленно на первых секундах, давая им обоим привыкнуть к этому забытому ощущению единства, а потом быстрее, глубже, жёстче. Усаги стонала — не сдерживаясь, не зажимая рта рукой, как делала раньше, боясь, что Тайо услышит. Её стоны пьянили его сильнее любого вина. Он оторвался от её губ, чтобы посмотреть на неё. Она открыла глаза — васильковые, влажные, с расширенными зрачками — и, встретив его взгляд, улыбнулась. Той самой, тёплой, родной улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание. От этой улыбки Сейя потерял контроль окончательно. Оргазм накатил внезапно — острой, ослепительной волной, которая накрыла его с головой, не спрашивая разрешения. Он закатил глаза, из груди вырвался протяжный, почти болезненный стон, и он кончил в неё, как мальчишка, у которого слишком долго не было женщины. Тело свело судорогой, мышцы живота напряглись до предела, и он на секунду обессиленно замер, навалившись на неё. Сейя откинулся на спину, тяжело дыша, и закрыл глаза. Но он не успел передохнуть. Губы Усаги снова накрыли его — жарко, требовательно, с той особенной, дразнящей нежностью, от которой у него мурашки бежали по коже. Он ответил, не думая, не сдерживаясь. Его рука сама нашла её грудь, пальцы нащупали сосок и начали слегка покручивать его, дразнить, сжимать. Усаги застонала — прямо ему в губы — и Сейя почувствовал, как её тело выгибается от нового, набегающего оргазма. Она не могла сдерживаться. Она дрожала, всхлипывала, целовала его отчаянно и жадно. Она оторвалась от его губ и начала целовать его шею — сначала нежно, а потом всё настойчивее, оставляя за собой влажную дорожку. А когда её губы сомкнулись на его шее в том месте, где бьётся пульс, она начала посасывать кожу. Сейя зарычал. Она никогда раньше не оставляла ему засосы. Всегда была аккуратной, боялась, что кто-то увидит. А сейчас — сейчас она словно метила его. Заявляла права. И это безумно, до дрожи в коленях его заводило. Она провела языком по его груди, по торсу, спускаясь всё ниже. Сейя почувствовал, как член снова наливается тяжестью, как кровь приливает к паху, как дыхание сбивается.  Усаги уверенно взяла его уже твёрдый член в руку и подняла на него глаза. Разряд. Глаза в глаза. Через секунду её губы сомкнулись вокруг головки. Сейя запрокинул голову и застонал. Она играла с ним — языком, губами, посасывала, лизала, касалась языком яичек, дразнила, сводила с ума. Он стиснул простыни, чувствуя, как наслаждение нарастает где-то внутри, в низу живота, как оно сжимается в тугой, горячий комок. Господи. Долгие недели он не испытывал этого. Долгие недели он забывал, каково это — когда тебя хочет та, кого хочешь ты. Когда тело знает тело. Когда каждая клетка откликается на прикосновение. Он понимал, что за этой ночью будут последствия. Что утром ему придётся смотреть в её глаза и решать, что делать. Что этот разрыв — их обоюдное, взрослое решение — теперь, возможно, потерял всякий смысл. Какая к чёрту разница? Это будет потом. А сейчас она — его Куколка — сидела на нём сверху, опускаясь на его член и чувствуя, как туго и горячо он заполняет её. Она начала двигаться — медленно, сладко, дразняще. Сейя открыл глаза, приподнялся, хватая её за ягодицы и помогая ей двигаться. Влажные, горячие, они не могли друг от друга оторваться. Усаги прижалась грудью к его груди и застонала — её соски тёрлись о его соски, её язык скользил по его языку, её стоны заглушались его поцелуями. Она двигалась быстрее, отчаяннее, и когда очередной оргазм стал накрывать её — она крикнула прямо ему в рот. Сейя чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, выжимают. Он сам был на пределе, но не хотел, чтобы всё закончилось так быстро. Не хотел снова кончать, как мальчишка. Он резко перевернул её и поставил на четвереньки. Она выгнулась — сексуально, плавно, с той особенной, текучей грацией, которая заводила его до безумия. Он вошёл сзади — глубоко, резко, жадно. И начал двигаться быстро, мощно, не жалея. Одной рукой он сжал её волосы на затылке, обмотал их на кулак и потянул вверх — она выпрямилась, прижимаясь мокрой спиной к его груди. Второй рукой он обхватил её грудь, пальцами нашёл сосок и начал крутить его — дразнить, сжимать, тянуть. Она повернула голову, и он впился в её губы, не сбавляя ритма. Не отпуская её ни на секунду. Усаги кончила вновь — с криком, с именем Сейи на губах — и это стало для него сигналом. Он толкнул её вперёд, и она опёрлась на руки, стоя на четвереньках. Он сжал её ягодицы — так сильно, что на бледной коже остались красные следы от пальцев, — и вошёл максимально глубоко. Он кончил — синхронно с ней, на одной волне — изливаясь в неё горячими, мощными толчками. Оргазм был таким сильным, что его тело выгнуло дугой и свело судорогой. Он кончил с рыком, вжимаясь в неё, пытаясь проникнуть ещё глубже, ещё сильнее, ещё отчаяннее. Сейя отпустил её и откинулся на спину, тяжело дыша. Ноги дрожали. В горле пересохло. Усаги легла рядом, уткнувшись носом ему в плечо, и положила руку на его сердце. Оно бешено колотилось — в такт с её. Сейя облизал сухие губы. Она подняла голову, посмотрела на него, наклонилась и поцеловала. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю ту влагу, которой так не хватало его пересохшим губам. Он ответил — устало, но с той особенной, щемящей нежностью, которая появляется только после такой бешеной, выматывающей, очищающей страсти. Его рука обняла её за плечи, притягивая ближе. Она вздохнула и расслабилась, чувствуя, как напряжение этих месяцев наконец отпускает. — Я тоже дико соскучился, — прошептал он ей в губы. Она улыбнулась — в темноте, в этой тишине — и снова уткнулась носом в его плечо. Он откинул голову на подушку, прижимая её к себе, и закрыл глаза. Тишина. Только их дыхание — ровное, успокаивающееся. Только тиканье часов на стене. Только этот момент, который они оба, наверное, ждали дольше, чем готовы были признаться. Они заснули — обнявшись, сплетясь в единое целое, как в те времена, когда между ними не было развода. Когда была гармония. Когда была только любовь. Скоро Сейя проснётся, посмотрит на её спящее лицо, поймёт, что натворил, и не захочет уходить. Он будет сидеть на краю кровати, смотреть на разбросанную одежду, на засос на своей шее, на счастливое, умиротворённое лицо Усаги — и не будет знать, что делать дальше. Но это будет завтра. А сейчас — сейчас они спали. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно.  

***

Сейю разбудили первые лучи солнца. Тёплые, золотистые, они пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложились на лицо мягкими, ещё совсем не жаркими бликами. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потолок был не его комнаты в особняке. Чужой, белый, с лёгкой трещиной в углу — он её раньше не замечал. Странная картина на стене, которую он никогда не выбирал. Шкаф, которого у него не было. Сейя повернул голову на бок и увидел Усаги. Они так и остались лежать в той же позе, что и заснули — он на спине, а она уткнувшись носом в его плечо. Её рукамирно покоилась на его груди, его рука обнимала её за талию. Тёплая, живая, настоящая. Сознание возвращалось медленно, нехотя, вместе с воспоминаниями прошлой ночи. Её губы. Её стоны. Её тело под его пальцами.  Сейя осторожно, стараясь не разбудить, убрал руку из-под неё и сел на кровати. И схватился за голову. Что же он натворил? У них и так сложные отношения. Они и так слишком много сделали и сказали друг другу. А теперь — теперь они ещё сильнее всё усложнили. Ну почему он не сдержал свой член в штанах? Почему позволил этому случиться? Почему не ушёл, когда почувствовал, что теряет контроль? Он повернул голову и посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Пять утра. Нужно ехать домой. Привести себя в порядок. И в больницу — к Макото. Он надеялся, что она пришла в себя. Сейя тихо встал, собирая с пола разбросанную одежду. Брюки, рубашка, его часы, которые упали и закатились под кровать. Он начал одеваться, стараясь не шуметь. Пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели застёгиваться. — Сбегаешь, как нашкодивший школьник? — раздался за спиной насмешливый, чуть хриплый ото сна голос. Сейя замер и обернулся. Усаги слегка приподнялась на локтях и смотрела на него. Одеяло сползло, открывая плечо и ключицу. Волосы были растрепаны, глаза — васильковые, с той особенной, утренней поволокой — смотрели с насмешкой. Но в этой насмешке не было злости. Только тепло. Только та самая, знакомая, родная интонация, от которой у него всегда подкашивались колени. Его взгляд, только что напряжённый, сразу потеплел. — Нет, — ответил он, и голос его прозвучал мягче, чем он ожидал. — У меня утром важная встреча. Нужно успеть переодеться. Усаги села на кровати, завернулась в одеяло, встала и подошла к нему. Она была босиком, её волосы падали на плечи, и пахло от неё сном, теплом и чем-то неуловимо родным. Она подняла голову, встала на цыпочки и поцеловала его — нежно, слегка касаясь губами, как делала по утрам в те времена, когда они ещё были вместе. Когда не было развода. Когда не было боли. Сейя чуть наклонил голову и ответил на поцелуй. Сердце, только что бешено колотившееся, успокоилось. Внутри разлилась особая, тихая расслабленность.  Она оторвалась от него, и он открыл глаза. Её глаза смотрели на него. С надеждой. С той самой, щемящей, почти детской надеждой, которую он так боялся увидеть. Потому что не знал, что ответить. Сейя замер на секунду, а потом взял себя в руки. Он почти застегнул рубашку — оставалась последняя пуговица. Он застегнул и её и потянулся к часам на тумбочке. — Ты жалеешь? — спросила Усаги. Голос её был тихим, почти шёпотом. Сейя замер, стоя к ней спиной. — Это усложняет и так сложные отношения между нами, — ответил он. — Но я думала… — начала она. — Что именно? — он повернулся к ней, и в его глазах, сквозь усталость, пробивалась знакомая сталь. — Что мы переспим и всё забудется? Усаги, мы развелись, потому что нам стало невыносимо друг с другом. Я устал от наших с тобой вечных качелей. Она подошла ближе, обошла его и вставая так, чтобы видеть его глаза. — У меня сейчас в жизни слишком много проблем, — продолжил он, и голос его стал тише, но твёрже. — Я не готов ещё и на выяснения отношений с тобой тратить время. Прости. — Но Сейя, — она взяла его за руку, и её пальцы — тёплые, мягкие — сжали его ладонь, — ты же сам сказал, что безумно скучаешь. Он посмотрел на неё. В его глазах не было злости. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго шёл по замкнутому кругу. — Я этого и не отрицаю, — сказал он. — Я безумно скучаю. И всё ещё сильно люблю. Но, Усаги, я устал от этих игр. Ты каждый раз меня то приближаешь, то отталкиваешь. Это слишком тяжело. Я больше не могу. — Сейя, но я всё поняла, — она сжала его руку крепче, и в её голосе появились слёзы. — Я поняла, что люблю тебя и не хочу больше терять. — Усаги, — он мягко, но настойчиво высвободил руку, — сейчас ты это поняла. А через неделю ты опять себе что-нибудь вобьёшь в голову и опять оттолкнёшь. Я не хочу больше страдать. Прости. Она посмотрела на него, и по её щекам потекли слёзы. — Впервые в жизни мне хочется побыть эгоистом, — сказал он. — И не позволять больше играть на моих чувствах. — Но Сейя, — она шагнула к нему, протягивая руки, — я больше не буду играть. Я всё поняла. Позволь мне доказать… — Куколка, — он взял её за плечи, остановил, и в его голосе, наконец, прозвучала та особая, щемящая нежность, которую она так ждала, — прости, я не должен был допускать этого сегодня. Она заплакала. Тихо, беззвучно, не вытирая слёз. — Позволь мне доказать тебе, что я всё поняла, — прошептала она. — Что больше я не буду убегать от тебя. Что… — Прости меня, — перебил он, и голос его стал жёстче, — но давай оставим всё как было до того, что произошло сегодня ночью. Усаги посмотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, загорелась небольшая надежда. — Давай хотя бы начнём с малого? — сделала она последнюю попытку. — Мы иногда будем вместе спать… Сейя сжал её плечи и притянул к себе. Она уткнулась лицом в его грудь, и он обнял её, чувствуя, как она дрожит. — Ты девушка, которую я всегда боготворил, — сказал он тихо,. — И я не позволю тебе стать любовницей. Извини. Она подняла голову, чтобы ответить, но в этот момент дверь в комнату распахнулась. — ПАПА! — Тайо ворвался в спальню, как ураган, с растрёпанными волосами и с сияющими, счастливыми глазами. — Я увидел твою машину и сразу побежал тебя искать! Когда ты успел приехать? Сейя мгновенно отстранился от Усаги, отпустил её и, присев на корточки, раскрыл объятия для сына. Тайо бросился к нему и повис на шее. Усаги быстро вытерла слёзы и отвернулась к окну, делая вид, что поправляет шторы. Но Сейя увидел — её плечи все еще вздрагивают. — Да я приехал недавно, сынок, — сказал Сейя, прижимая сына к себе и целуя в макушку. — Мама написала, что ты приболел, и я сразу примчался. — Я уже здоров! — Тайо отстранился и показал язык. — Смотри, розовый, не белый! И голова не болит! И кашу есть хочу! — Кашу? — удивился Сейя. — С каких это пор ты сам просишь кашу? — С сегодняшних! — важно заявил Тайо. — Я теперь взрослый. Я должен есть кашу, чтобы быть сильным, как ты. Сейя улыбнулся — впервые за это утро улыбнулся по-настоящему. — Тогда идём, — он поставил сына на пол. — Покормим чемпиона кашей. Тайо схватил его за руку и потащил к выходу. — Пойдём! Мама, ты идёшь? — крикнул он, обернувшись. — Я… я сейчас, — ответила Усаги, не оборачиваясь. — Идите, я догоню. Тайо пожал плечами и увлёк отца в коридор. Усаги осталась одна. Она стояла у окна, глядя на пустую улицу, на деревья, которые только начинали золотиться осенней листвой. Слезы текли сами — тихие, горькие, бессильные. Она слышала, как хлопнула дверь холдильника, как зазвенели тарелки, как Тайо что-то радостно рассказывал отцу. Обычные, мирные звуки. Звуки семьи, которая когда-то была у них. Она должна была радоваться — он приехал. Он был здесь. Они провели ночь вместе. Это был первый шаг. Но он так чётко, так жёстко обозначил границы. «Не позволю тебе стать любовницей». Не «я хочу, чтобы мы попробовали снова». Не «давай начнём всё сначала». А — «давай оставим всё как было». Он не поверил ей. Он боится её. Боится, что она снова сделает больно. Снова сбежит. Снова оттолкнёт. И он был прав. Она действительно несколько раз делала это. Она не могла винить его. Усаги закрыла глаза. Она будет ждать. Не навязываться. Не требовать. Не играть. Просто быть рядом. Когда он будет готов. Если будет готов.  Она вытерла слёзы, глубоко вздохнула, натянула футболку и вышла в коридор. Из кухни доносился звонкий, счастливый голос Тайо. — Пап, а когда ты ещ переедешь? А как там поживает Макото? А почему у тебя на шее красное пятно? Это комар укусил? Осенью комаров не бывает, папа. Ты что, не знал? Сейя что-то ответил — тихо, неразборчиво, — и Тайо залился смехом. Усаги улыбнулась сквозь слёзы и прошла на кухню. Завтрак был почти готов. Сейя сидел за столом, Тайоустроился у него на коленях и с важным видом рассказывал, как он победил всех монстров в своей новой компьютерной игре. Увидев Усаги, Сейя поднял на неё глаза. Она кивнула — коротко, сдержанно — и села напротив. — Кофе? — спросила она. — Да, — ответил он. Она встала, подошла к кофемашине и, стоя к нему спиной, спросила: — Ты сегодня придёшь? — Если смогу, — ответил он. — У меня много дел. Кофе заварился, наполняя кухню горьковатым, бодрящим ароматом. Она налила две чашки, одну поставила перед собой, вторую — перед ним. Пальцы их встретились на секунду, когда она ставила чашку. Сейя поднял на неё глаза. Она не отвела взгляд. — Договорим вечером, — тихо сказал он. Она кивнула. А Тайо, ничего не замечая, продолжал рассказывать о том, что когда он вырастет, то обязательно станет президентом, как и Сейя сейчас. Сейя слушал, улыбался, гладил сына по голове. А сам краем глаза следил за ней. За Усаги. За женщиной, которую он любил больше жизни. Которая сидела напротив, пила кофе и делала вид, что не смотрит на него. Он знал — она смотрит. Он чувствовал. И от этого внутри становилось чуть теплее. Но он не позволял надежде разрастись. Потому что надежда была опасна. Она может ранить сильнее, чем ненависть. Он допил кофе, поцеловал Тайо, коротко кивнул Усаги и вышел. Машина ждала у ворот. Он сел за руль, несколько минут посидел, глядя на дом, в окне которого мелькнула её тень. Потом завёл двигатель и уехал. Сейя уехал. Усаги слышала, как за окном завёлся мотор, как машина выехала с подъездной дорожки и скрылась за поворотом.  Она глубоко вздохнула, отогнала непрошеные слёзы и взяла телефон. Время было раннее, но она знала — Минако уже не спит. Хикари рано поднимала весь дом. — Привет, — сказала Усаги, когда та ответила. — Ты не могла бы ненадолго взять Тайо к себе? Вчера у него была температура, я не хочу сегодня вести его в сад.  — О господи! — воскликнула Минако. — Как он? Что случилось? — Сейчас всё уже в порядке, — поспешила успокоить её Усаги. — Температура спала, он бодрый, активный, орёт на всю квартиру. Наверное, переутомился вчера или ещё что-то. Но врача я вызывала, он сказал, что ничего страшного. — Слава богу, — выдохнула Минако. — А ты сама как?  — Я? — Усаги машинально провела рукой по лицу. — Всё хорошо. Просто… сегодня у меня психолог, никак не могу перенести. Очень важный сеанс. Мне нужна твоя помощь. Я ненадолго, честно. — Даже не сомневайся, — твёрдо сказала Минако. — Привози. Хикари будет в восторге, она по нему скучает. — Ты мое спасение, — искренне сказала Усаги и, попрощавшись, нажала отбой. Она оглянулась на комнату, где всё ещё пахло ночью — им, их страстью, их отчаянием. Скомканные простыни, его часы, забытые на тумбочке. Она взяла их, и положила в карман — вернёт, когда представится случай. Или не вернёт. Оставит как напоминание о том, что эта ночь была на самом деле. — Тайо! — позвала она. — Одевайся! Мы едем к тёте Минако и Хикари! — УРА! — заорали из ванной, где Тайо уже успел найти старую зубную щётку и пытался изображать ею микрофон.  Особняк Коу встретил их привычным, тёплым хаосом. Тайо, не дожидаясь, пока мать закроет машину, выскочил из неё пулей и влетел в дом с криком: — ХИКАРИ! Я ПРИЕХАЛ! ТЫ ГДЕ? Из гостиной тут же донёсся радостный визг, и Усаги, войдя следом, увидела, как Хикари, сидевшая на ковре и пытавшаяся съесть пульт от телевизора, бросила своё занятие и неуверенно помчалась к брату. — Осторожно, не урони! — крикнула Минако, но Тайо уже подхватил сестру на руки, и та, ухватив его за волосы, довольно заулыбалась беззубым ртом. — Она сильная! — гордо заявил Тайо. — Почти как я! — Почти, — усмехнулась Усаги, подходя к Минако. Они обнялись — коротко, но крепко. Минако пахла домом, кофе и детским кремом. Запах, который Усаги так любила. — Спасибо, что согласилась, — сказала Усаги, отстраняясь. — Я быстро. Сеанс через час, я только доеду и сразу обратно. — Не спеши, — Минако взяла её за руку и внимательно посмотрела в лицо. — Ты выглядишь неважно. Случилось что-то? Усаги хотела сказать «нет», хотела улыбнуться и отмахнуться, но перед глазами встало лицо Сейи — усталое, жёсткое, когда он сказал: «Я не хочу больше страдать». И внутри всё сжалось. — Случилось, — тихо сказала она. — Но я тебе потом расскажу. Хорошо? Когда сама разберусь. Минако не стала настаивать. Только кивнула, сжала её руку и сказала: — Я всегда рядом. Ты знаешь. — Знаю, — Усаги улыбнулась — на этот раз чуть теплее. — Спасибо. — Мам, а когда папа приедет? — Тайо, уже усадивший Хикари на колени и пытающийся расчесать ей волосы пластиковой вилкой, поднял на неё глаза. — Не знаю, малыш, — честно ответила она. — У папы много дел.  Усаги поцеловала сына в макушку, кивнула Минако и вышла.

***

Кабинет психолога встретил её тишиной и запахом ромашки. Кино-сан, как всегда, ждала в своём кресле, с блокнотом на коленях и с особенной, внимательной полуулыбкой, которая располагала к откровенности. — Вы сегодня задумчивее обычного, — заметила она, когда Усаги села напротив. — Что-то случилось? Усаги помолчала, собираясь с мыслями. А потом слова потекли — сначала медленно, неуверенно, а потом быстрее, отчаяннее, как вода, прорвавшая плотину. Она рассказала всё. О том, как Сейя приехал ночью, переживая из-за Тайо. Как они пили вино, как разговаривали ни о чём, как она тихо включила музыкуфоном. Как он вдруг поцеловал её. Как они не смогли остановиться. Как всё было — жарко, отчаянно, как в первые дни их любви. И как утром он проснулся, собрался и ушёл, оставив её с разбитым сердцем. «Я не хочу больше страдать. Я устал от этих игр. Ты каждый раз меня то приближаешь, то отталкиваешь». Кино-сан слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, только глаза стали чуть внимательнее, чуть теплее. — Я подумала, это начало, — сказала Усаги, и голос её дрогнул. — Подумала, если мы… если он меня снова захотел… значит, у нас есть шанс. А он… он сказал, что это была ошибка. Что не надо усложнять. — Он разве сказал, что это ошибка? — переспросила Кино-сан. — Не прямым текстом, — Усаги сжала руки на коленях. — Он сказал: «Давай оставим всё как было». Что он не хочет, чтобы я стала его любовницей. Что он устал от качелей. Кино-сан кивнула и что-то пометила в блокноте. — Давайте разберёмся, — сказала она, откладывая ручку. — Как вы думаете, почему он так поступил? Почему отстранился после того, что между вами произошло? — Он наверное боится, — тихо ответила Усаги. — Он больше не уверен в нас. Он закрылся. — Именно, — Кино-сан подалась вперёд. — Он больше не уверен в ваших отношениях. Вы слишком часто убегали от него. Слишком часто делали ему больно. Сначала — семь лет назад, когда ушли, даже не сказав о беременности. Потом — после смерти дочери, когда обвинили его во всех грехах, оттолкнули, начали пить, гулять, унижать его прилюдно. А теперь, когда он, кажется, начал потихоньку жить, вы снова сблизились. Но он не знает, что будет завтра. Он боится, что проснётся — и всё повторится. Что вы снова начнёте его ненавидеть. — Но я же всё поняла! — вырвалось у Усаги. — Я не буду больше так! Я… — А он этого не знает, — мягко перебила Кино-сан. — Вы можете говорить ему об этом сколько угодно, но он вам не поверит. Потому что ваши слова расходились с делом слишком много раз. Ему нужно время. И ему нужны доказательства. — Доказательства? — Усаги растерянно посмотрела на неё. — Какие? — Не давите на него. Не устраивайте качелей. Не предъявляйте претензий. Не требуйте, чтобы он немедленно решил, быть вам вместе или нет. Начните с малого. Пусть он сам захочет приходить к вам чаще. Пусть сам поймёт, что рядом с вами больше не опасно. Что вы изменились. Что вы дорожите им. Дорожите его чувствами, его эмоциями. А не обвиняете его в том, что он такой, какой есть. — А если этого не произойдет? — прошептала Усаги. — Это не быстрый путь, — согласилась Кино-сан. — Но результат будет стоить того. Если вы, конечно, действительно хотите его вернуть, а не просто потешить свое самолюбие. Усаги подняла на неё глаза. В них не было сомнений. — Хочу, — сказала она. — Очень хочу. — Тогда докажите ему это. Не словами. Делами. Усаги вышла от психолога воодушевлённой. Не то чтобы счастливой — нет, до счастья было ещё далеко. Но в ней появилась тихая, спокойная уверенность, что она движется в правильном направлении. «Начните с малого», — сказала Кино-сан. Она села в машину и взяла телефон. Пальцы сами набрали сообщение. Короткое. Тёплое. Без требований, без намёков, без надрыва. «Хотим сегодня с Тайо приготовить пасту. Заедешь на ужин?» Она посмотрела на экран. Просто. Искренне. «Я здесь, я тебя жду, но не настаиваю». Сообщение ушло. Через минуту пришло уведомление — «прочитано». Усаги сжала телефон в руке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она ждала. Десять секунд. Двадцать. Минуту. Ответа не последовало. Она положила телефон на пассажирское сиденье, завела двигатель и поехала. Внутри, в той хрупкой, только что выстроенной уверенности, появилась маленькая трещина. Но она тут же напомнила себе слова Кино-сан: «Не давите. Не требуйте. Пусть он сам захочет». Она заставила себя улыбнуться и нажала на газ. Дорога домой заняла около получаса, но ей показалось — вечность. Она всё время поглядывала на телефон, надеясь увидеть короткое «хорошо» или хотя бы «не сегодня». Но телефон молчал. Усаги забрала Тайо от Минако, поблагодарила, обняла на прощание и поехала готовить ужин. Вдвоём с сыном они чистили креветки, ставили воду для пасты, резали овощи. Тайо рассказывал о своих планах — как они с папой будут есть пасту, кто кого переспорит, кто съест больше.  Усаги слушала, кивала, улыбалась, а сама одним глазом поглядывала на телефон. Он продолжал молчать. Она достала его, ещё раз перечитала своё сообщение. «Прочитано». Ответа нет. Она хотела написать ещё что-то — «может, завтра?», «Тайо очень хочет тебя видеть», «Я приготовила твою любимую пасту». Но вспомнила слова Кино-сан: «Не давите». Она убрала телефон и вернулась к готовке. Паста получилась вкусной. Тайо съел две порции, похвалил маму, сказал, что папа очень много потерял. Усаги улыбнулась, кивнула, а в груди засаднило от невысказанной боли. Он не пришёл. Не ответил. Не позвонил. Вечером она уложила Тайо спать, порчитала ему сказку, поцеловала в лоб и выключила свет. В гостиной она долго сидела на диване, глядя на телефон. На экране так и светилось её сообщение. И чёрная, холодная полоска — «прочитано». Ответа так и не пришло. Усаги закрыла глаза. Она будет ждать. Доказывать. Не давить. Не требовать. Даже если это займёт недели. Месяцы. Годы. Она почти поверила в это.  

***

Сейя выехал от Усаги, когда город ещё только просыпался. Раннее утро встретило его серым, молочным туманом, который клубился над пустынными улицами, и редкими фонарями, уже отключившимися на рассвете. Он вёл машину на автопилоте, почти не глядя на дорогу — мысли были там, в тёплой, ещё хранящей запах её духов спальне. В её глазах, когда она смотрела на него с надеждой. В её губах, которые он целовал, не в силах остановиться. Особняк встретил его тишиной. Все ещё спали в такую рань, даже охрана на постах казалась сонной и вялой. Сейя прошёл в свою спальню, разделся и зашёл в душ. Горячая вода обжигала кожу, смывая усталость, но вместе с ней она смывала и ту хрупкую, выстроенную за ночь стену, за которой он пытался спрятать воспоминания. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, и перед глазами снова вставала она. Её прикосновения. Её пальцы, взъерошивающие его волосы. Её губы, которые она прижимала к его шее, оставляя этот предательский, горячий след. Её грудь. Упругая, с твёрдыми, набухшими сосками, которые он гладил, сжимал, покручивал, заставляя её выгибаться и стонать. Сейя закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене. Член начал твердеть, наливаясь тяжестью, и он, не в силах бороться с этим, обхватил его рукой. Воспоминания не хотели уходить. Он видел её — растрёпанную, с горящими глазами, сидящую на нём сверху. Её грудь, покачивающуюся в такт движениям. Её губы, прикушенные от удовольствия. Он вспомнил, как она кончала — с его именем на губах, с дрожью, которая передавалась ему, заставляя терять рассудок. Сейя начал двигать рукой — сначала медленно, потом быстрее, восстанавливая в памяти каждое её прикосновение, каждый её стон. Он вспомнил, как она брала его в рот — уверенно, жадно, без тени былой скованности. Как играла языком, как смотрела на него снизу вверх, и в её глазах плясали чёртики. Всё быстрее, всё отчаяннее он работал рукой, и когда оргазм накрыл его — резко, ослепительно, — он едва сдержал стон, закусив губу. Кончил на кафельную стену, тяжело дыша, прижимаясь лбом к прохладной поверхности. Сейя открыл глаза. Несколько секунд он просто стоял, пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок. Потом намылил голову, смыл остатки страсти и усмехнулся своему отражению в запотевшем стекле душевой кабины. — Ей-богу, как школьник, — пробормотал он. — Сперва кончил вчера за пять минут. Сегодня уже дрочу сам себе. Он выключил воду, вышел из душа, насухо вытерся большим махровым полотенцем, обернул его вокруг бёдер и подошёл к раковине. Зеркало над ней было запотевшим, и он провёл по нему ладонью, стирая влагу. В глаза сразу бросился засос на шее. Тёмно-бордовый, чёткий, он виднелся из-под воротника. Сейя усмехнулся, проводя по нему пальцами. Улика. След их бурной, безумной, ни с чем не сравнимой ночи. Он повернулся к зеркалу спиной. Спина была исцарапана — длинные, красные полосы от её ногтей тянулись от лопаток до поясницы. — Давно я не видел свою Куколку такой, — сказал он вслух, и в его голосе смешались усмешка и горечь. — Всегда была сдержанна. Даже скована. И всегда я пытался её раскрепостить. А вчера… вчера она сама меня с ума свела. Он ещё несколько секунд смотрел на своё отражение — на засос, на царапины, на усталые, покрасневшие глаза. Потом надел чистое бельё, рубашку, тщательно застегнув воротник, чтобы скрыть следы, и вышел из спальни. В особняке всё ещё было тихо. Сейя спустился вниз, налил себе кофе, выпил его залпом, не чувствуя вкуса, и сел в машину. В больницу. В коридоре реанимации, на том же неудобном пластиковом стуле, где он сидел ночью, сгорбившись, дремал Сапфир. Услышав шаги, он открыл глаза и поднял на Сейю усталое, помятое лицо. — Господин Коу, — сказал он, вставая. — Она пришла в себя. Спрашивала о вас. Сейя кивнул, не говоря ни слова, и вошёл в палату. Макото лежала на койке, бледная, как полотно, окружённая проводами и приборами, которые мерно пикали, отсчитывая удары её сердца. Глаза её были открыты. Она смотрела в потолок, и по щекам текли тихие, беззвучные слёзы. Увидев его, она вздрогнула. В её глазах, только что пустых и отрешённых, появился блеск. Живой, почти лихорадочный. Но когда она перевела взгляд на его шею, где из-под воротника выглядывал край засоса, блеск этот на секунду померк, сменившись чем-то болезненным. Она ничего не сказала. Только отвела глаза. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Сейя, подходя к койке и садясь на стул рядом. — Я не чувствую ног, — ответила она, и в её голосе не было паники. Только тихая, бесконечная обречённость. — Совсем. Сейя сжал её холодную, тонкую руку в своей. — Пуля задела позвоночник, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но это не навсегда. Как только ты поправишься, я найду лучших врачей. Мы поставим тебя на ноги. Обещаю. — Спасибо, — тихо ответила она. И добавила, помолчав: — Зачем вы пришли? Я думала, вы не захотите меня видеть. После того, что натворил мой отец… — При чём здесь твой отец? — перебил Сейя. — Ты закрыла меня собой. Ты спасла мне жизнь. Как я мог не прийти? — Я спрашиваю не об этом, — Макото повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Зачем вы это сделали? — Что? — Пришли. — Её голос дрогнул. — Вы могли бы просто позвонить. Или прислать кого-то. Но вы пришли сами. Почему? Сейя молчал, не зная, что ответить. — Я люблю вас, — сказала она, и в её глазах снова появились слёзы. — Я так сильно люблю, что мне без вас жить не хочется.  — Макото… — начал он, но она перебила, не давая сказать. — Вы даже не представляете, как я скучала эту неделю, — продолжила она, и слова лились, как вода, прорвавшая плотину. — Я не ела, не спала, забросила ресторан. Я думала, я что-то сделала не так. Думала, что вы меня разлюбили. А оказалось… оказалось, причина была не во мне. — Макото, — повторил он, и голос его стал тише. — Ты ещё совсем ребёнок. У тебя вся жизнь впереди. Ты даже не знаешь, какой я на самом деле. — Мне достаточно того, что я знаю, — твёрдо сказала она. — Я знаю, что таких, как вы, больше нет. Сейя посмотрел на неё — на эту девушку, которая только что призналась ему в любви, лёжа на больничной койке, прикованная к ней, возможно, навсегда. И почувствовал, как внутри него разрастается липкое, тяжёлое чувство вины. Вот чем обернулось его желание забыться. Ему было настолько плохо после разрыва с Усаги, он так отчаянно пытался переключить внимание, что не заметил, как эта маленькая, наивная девочка влюбилась в него по-настоящему. Как она строила иллюзии, которые он невольно подпитывал своей вежливостью и редкими, ничего не значащими улыбками. И теперь она прикована к постели. И, возможно, никогда не будет ходить. Из-за него. Из-за его эгоизма.  Слова вырвались раньше, чем он успел подумать: — Макото, давай поженимся. Она замерла. Её глаза расширились, слёзы остановились. — Что? — прошептала она. — Хоть так я смогу тебе отплатить за то, что ты для меня сделала, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Ты спасла мне жизнь. Я этого никогда не забуду. Макото посмотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, загорелся живой, почти лихорадочный блеск. Блеск надежды. — Это то, о чём я мечтала, — прошептала она. — Спасибо вам, господин Коу. Сейя кивнул, поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел из палаты. В коридоре он остановился, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. В голове пульсировала одна мысль — одна, тяжёлая, как свинец: «Что же я наделал? Что же я наделал?» В кармане завибрировал телефон. Он достал его, взглянул на экран. Сообщение от Усаги. «Хотим сегодня с Тайо приготовить пасту. Заедешь на ужин?» Он смотрел на эти слова, и перед глазами снова вставала она — её улыбка, когда он приехал ночью. Её слёзы, когда он сказал, что не хочет больше играть. Её надежда, которую он разбил своим холодным «давай оставим всё как было». Он убрал телефон обратно в карман. Господи. Что же он всего за сутки наделал? Переспал с любовью всей своей жизни, усложнив и так непростые отношения между ними. Сказал ей, что не хочет больше страдать, а сам через несколько часов предложил выйти замуж девушке, которую не любил. Которую даже не знал по-настоящему. Которую использовал, чтобы забыться, и которая теперь пожертвовала собой ради него. Из-за его слабости. Из-за его эгоизма. И как теперь со всем этим разобраться? Сейя вышел из больницы, сел в машину и поехал в офис. Город за окном проплывал размытыми пятнами — люди, дома, деревья. Он не видел ничего. Только её лицо. Усаги. С заплаканными глазами, когда он уходил утром. И Макото. С горящими надеждой, когда он сказал «поженимся». Как же теперь из этого выпутываться? Он сжал руль так, что побелели костяшки. — Я найду выход, — сказал он вслух, и в его голосе прозвучала сталь. — Я должен. Но внутри, там, где ещё недавно кипела страсть, а потом поселилась ледяная пустота, сейчас было только одно: отчаяние. Бесконечное, всепоглощающее отчаяние. Машина свернула к офису «Коу Групп». Огромное здание из стекла и бетона встретило его привычной прохладой кондиционеров и запахом дорогого кофе.  Сейя поднялся на лифте на свой этаж, прошёл мимо приёмной, не глядя на секретаршу, и вошёл в кабинет. Кунсайт уже был там. Он сидел за своим столом, склонившись над документами, и что-то быстро печатал. — Господин Коу, — сказал он, поднимая голову. — Мэйо до сих пор молчит. Сейя опустился в своё кресло, откинулся на спинку и уставился в потолок. — Продолжайте давить, — сказал он устало. — Она заговорит. Рано или поздно. — Будет сделано. Сейя закрыл глаза. В голове, сквозь туман усталости и отчаяния, билась одна мысль, одна надежда, один вопрос: «Как всё это распутать?» Ответа не было. Только тишина. И мерное тиканье часов на стене.