Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Сейя открыл глаза — и посмотрел на свой пустой кабинет. Рассвет только начинался, а он уже был на своем рабочем месте. Почему-то именно в последнее время ег кабинет – был его убежищем. Ему было здесь спокойно, безопасно. Здесь он мог отдохнуть. Здесь он пытался проводить львинную долю своего времени. Поэтому и сегодня ночью ему не особо спалось и он с утра пораньше приехал в свое любимое логово.    В голове крутилось миллион мыслей, миллион воспоминаний. Воспоминаний о вчерашнем вечере. Он был идеальным…   Они сидели за большим столом в ресторане на берегу океана, и все — все, кого он любил, — были рядом. Ятен, который в который раз спорил с Сейей о том, какой галстук лучше подходит к его рубашке, и Минако, которая закатывала глаза, но смотрела на мужа с такой любовью, что у Сейи сжималось сердце. Тайки и Ами, которые, как всегда, были неразлучны — Ами что-то тихо объясняла мужу, а он кивал, поправляя очки, и улыбался своей сдержанной, но такой тёплой улыбкой.   — Ты, главное, не переусердствуй с тостами, — смеялась Минако, когда Ятен в очередной раз поднимал бокал. — А то утром голова болеть будет.   — У меня никогда не болит голова, — важно ответил Ятен. — Я — художник. Художникам алкоголь не вредит.   — Ещё как вредит, — парировал Тайки, и все рассмеялись.   Сейя пил шампанское, смотрел на них и чувствовал, как внутри, в его ледяной пустоте, разливается тепло. Настоящее, живое, почти забытое тепло. Как будто не было этих месяцев боли, разлуки, скандалов, развода. Как будто они снова были семьёй — шумной, нелепой, сумасшедшей, но такой близкой, такой родной.   — Сейя, — Минако поймала его взгляд и улыбнулась, — ты чего загрустил? Это же праздник!   — Я не грущу, — ответил он и улыбнулся в ответ. — Я просто... радуюсь.   — Тогда пей до дна! — крикнул Ятен, и бокалы снова зазвенели.   После салюта, когда огни догорели, Сейя предложил отвезти Усаги домой.   — Не нужно, я сама... — начала она, но он уже открыл перед ней дверцу машины.   — Садись. Поздно уже. Я отвезу.   Она не стала спорить. Села на заднее сиденье, и всю дорогу они молчали. Не потому, что не о чем было говорить — а потому, что слова были лишними. Водитель, чувствуя напряжение, включил радио, и тихая, ненавязчивая музыка заполнила салон, создавая иллюзию, что они не расставались. Что между ними нет этой огромной, холодной пропасти.   Машина остановилась у дома Усаги. Сейя вышел из машины, подал ей руку. Она оперлась на его ладонь — и на секунду их пальцы, соприкаснувшись, замерли.   — Спасибо, что подвёз, — сказала она, поднимая на него глаза.   — Не за что, — ответил он.   Они стояли на крыльце, и луна освещала её лицо — бледное, уставшее, но такое родное. Волосы выбились из причёски, и одна прядь упала на лоб. Сейя сдержал себя, чтобы не убрать её.   — Знаешь, — вдруг сказала Усаги, и голос её дрогнул, — я была такой дурой.   — Не надо, — начал он, но она перебила.   — Нет, послушай. Я была дурой. Я никогда не ценила того, что имела. Я... — она запнулась, подбирая слова, — я думала, что ты всегда будешь рядом. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала — ты простишь, поймёшь, примешь. А когда осталась без тебя... поняла, как много ты для меня значишь.   Сейя молчал, боясь спугнуть этот момент.   — Ты единственный человек, который, несмотря ни на что, всегда обо мне заботился, — продолжила она, и в её глазах заблестели слёзы. — Всегда меня любил. Даже когда я не заслуживала. Даже когда отталкивала. Даже когда ненавидела.   Она шагнула к нему, встала на цыпочки и поцеловала в щёку. Легко, почти невесомо, как делала когда-то, в их лучшие времена.   — Спасибо тебе, — прошептала она. — За всё.   Потом развернулась, открыла дверь и скрылась в доме.   Сейя остался стоять на крыльце, глядя на закрытую дверь, и почувствовал, как щека горит от её поцелуя. Горит — и не остывает.   «Куколка...», — мысленно позвал он, но ответа не последовало.   Он сел в машину и поехал в особняк.   Дорога заняла полчаса, но ему показалось — вечность. В голове пульсировала одна мысль, одна фраза, один образ — её глаза, когда она говорила: «Ты единственный человек, который меня любит».   Особняк встретил его тишиной. Холодной, давящей тишиной, в которой каждый шаг отдавался эхом, напоминая, что он здесь — чужой. Что этот дом больше не его. Что его место — в гостевой спальне, на неудобной кровати, с чужой подушкой, которая пахнет не ею.   Он лёг, укрылся одеялом и уставился в потолок. Щека всё ещё горела.   Сон не шёл.   Он думал о ней. О её глазах. О её голосе. О том, как она сказала: «Я была дурой». О том, как поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо, как в те времена, когда они ещё были вместе. Когда не было развода. Когда не было боли.   Он любил её. Любил так сильно, что это иногда пугало его до чёртиков. Но больше нельзя было быть слабым.   Отец был прав.   «Твоя жена — это твоя главная слабость», — сказал он тогда, в их последний разговор. И Сейя не хотел верить. Думал, что любовь — это сила. Что она делает его сильнее.   А теперь он видел — отец был прав. Его любовь к Усаги делала его уязвимым. Все враги знали об этом. И пользовались. Мэйо, которая ударила по больному — по её репутации. Джиба, который использовал её слабости, чтобы уничтожить его семью. И каждый раз, каждый чёртов раз Сейя проигрывал, потому что думал не головой, а сердцем.   «Больше никакой слабости, — сказал он себе, глядя в потолок. — Больше никаких эмоций. Только холодная голова. Только расчёт. Только победа».   Он перевернулся на другой бок, закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед внутренним взором снова вставало её лицо — бледное, усталое, с блестящими от слёз глазами. И её губы, которые шептали: «Ты единственный, кто меня любит».   — Доброе утро, господин Коу.   Голос Кунсайта вырвал его из воспоминаний. Сейя вздрогнул и поднял голову — он даже не заметил, когда помощник вошёл в кабинет.   Кунсайт был, как всегда, безупречен — тёмно-синий костюм, белая рубашка, идеально завязанный галстук. Белоснежные волосы, собранные в низкий хвост, мерцали в свете утренних ламп. На его лице — привычная маска спокойствия, но в серых глазах, за тонкой оправой очков, Сейя заметил лёгкое, едва уловимое беспокойство.   — Вы сегодня рано, — сказал Кунсайт, подходя к своему столу. — Что-то случилось?   Сейя откинулся на спинку кресла и провёл рукой по лицу.   — Не могу больше тянуть с Джибой, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, с той особенной, усталой хрипотцой, которая появлялась после бессонных ночей. — Каждый день, который мы теряем, он укрепляет свои позиции. Что с Мэйо? Раскололась? Рассказала что-то про братца?   Кунсайт покачал головой. Его лицо стало ещё более непроницаемым — верный признак того, что новости плохие.   — Молчит, — сказал он. — Отказывается от еды. Мы пытались уговаривать, давили, обещали смягчить условия... Ничего не помогает.   Сейя сжал подлокотник кресла.   — Видимо, мы её недооценили, — медленно сказал он. — Брат для неё намного важнее, чем мы думали.   — Похоже на то, — согласился Кунсайт. — Она готова умереть, но не предавать его.   Сейя поднялся из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на город. Токио просыпался — где-то внизу сигналили машины, где-то смеялись дети, где-то звенели трамваи. Обычная жизнь. Обычный день. А он стоял здесь, на сороковом этаже, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы.   — Тогда будем действовать по-другому, — сказал он, не оборачиваясь. — Нужно срочно распространить новости.   — Какие новости? — спросил Кунсайт, хотя, кажется, уже догадывался.   — О том, что я женюсь на Макото Кино. Дочке министра экономики.   В кабинете повисла тишина.   Кунсайт молчал несколько секунд, переваривая информацию. Потом спросил осторожно:   — Зачем, господин Коу?   — Зачем? — Сейя усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Чтобы запутать Джибу. Отвести его внимание от Усаги. Пусть думает, что я теперь люблю другую. Что она мне больше не важна. Что он ошибся, сделав ставку на неё.   Кунсайт подошёл ближе и встал за спиной шефа.   — И вы думаете, он поверит?   — А почему нет? — Сейя повернулся к нему, и в его глазах загорелся холодный, расчётливый огонь, оповещая о том, что он принял окончательное решение. — Мы развелись. Это не секрет. Она живёт отдельно. Это выглядит логично: бросил одну, нашёл другую — моложе, красивее, статуснее.   — И вы сможете... притворяться? — спросил Кунсайт, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нотка — не то сомнения, не то сочувствия.   — Придётся, — жёстко ответил Сейя. — Это единственный способ запутать его. Единственный способ сделать так, чтобы он не причинил вред Усаги.   Кунсайт помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:   — Вам не жалко впутывать девочку в эту игру? Макото и так уже пострадала. А теперь вы снова хотите использовать её как прикрытие? Как щит?   Сейя посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.   — Она сама в неё впуталась, Кунсайт, — сказал он, и в его голосе не было оправдания — только констатация факта. — Тот вечер. Та пуля. Она закрыла меня собой. Она стала частью этой войны, даже не понимая этого.   Он подошёл к столу, взял стакан с водой, сделал глоток и поставил обратно.   — Но я смогу её защитить, — продолжил он. — Потому что относительно неё я могу думать хладнокровно. Она не вызывает у меня эмоций. Я не боюсь за неё так, как боюсь за Усаги. Я не теряю голову, когда она рядом. Поэтому ее я смогу защитить.   — И это — ваше преимущество? — уточнил Кунсайт.   — Это моё оружие, — поправил Сейя. — Джиба знает, что Усаги — моя слабость. Он будет бить туда. Но если я покажу, что она мне больше не важна, что моё сердце занято другой...   — Он переключится на Макото, — закончил Кунсайт.   — Именно, — кивнул Сейя. — И тут вступает в силу второй фактор. Не забывай, кто её отец. Причинить вред дочери министра экономики — это почти государственная измена. Это не просто война двух предпринимателей. Это уже государственный уровень. Джиба — умный человек. Он не полезет туда, где ему навсегда смогут перекрыть кислород.   Кунсайт кивнул, принимая аргументы.   — Двойная защита, — сказал он. — Вы всё продумали.   — Я должен был продумать, — ответил Сейя. — Слишком много жизней на кону.   В этот момент дверь кабинета открылась и вошёл Тайки.   Он был в своём обычном безупречном костюме, но лицо его было бледнее обычного, а под глазами залегли тени — он тоже не спал эту ночь. Увидев брата и его помощника, он коротко кивнул и, не здороваясь, сказал:   — Нашли человека, стрелявшего в тебя.   Сейя откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась кривая, горькая усмешка.   — Дай угадаю, — сказал он, глядя на Тайки. — Убит? И никаких следов?   Тайки кивнул.   — Нашли вчера вечером. В портовом районе Иокогамы. Пулевое ранение в голову. Профессионально. Чисто. Никаких зацепок.   Сейя усмехнулся — громко, почти истерично, и в этом смехе было столько горечи, столько бессилия, что Тайки и Кунсайт переглянулись.   — Он, видимо, по-другому не умеет, — сказал Сейя, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Скучно даже уже. Каждый раз одно и то же: убирает свидетелей, заметает следы, прячет концы в воду. А мы бегаем за ним, как ищейки, и ничего не можем доказать. Да он даже нового способа убийства не может придумать. Тоже мне гений.   — Но мы знаем, что это он, — тихо сказал Тайки.   — Знаем, — Сейя резко поднялся из-за стола. — Только этого мало. Нам нужны доказательства. Нам нужны улики. Нам нужно что-то, что прижмёт его к стенке.   Он подошёл к вешалке, снял пиджак и надел его.   — Поехали к Мэйо, — сказал он, застёгивая пуговицы. — Я сам попробую с ней поговорить. Может, она будет сговорчивее, если я лично пообещаю ей что-то, чего не могут пообещать другие.   — Вы уверены? — спросил Кунсайт, беря свой планшет. — Она в плохом состоянии. Не ест, не пьёт, почти не говорит.   — Уверен, — отрезал Сейя. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. А вдруг получится?   Тайки кивнул и тоже поднялся.   — Я с вами.   Они вышли из кабинета, спустились на лифте и сели в машину. Всю дорогу Сейя молчал, глядя в окно на проплывающий город. Тайки и Кунсайт тоже молчали — каждый думал о своём.   Загородный дом встретил их тишиной и запахом сырости.   Но не той уютной, лесной тишиной, которая бывает ранним утром в глухой деревне, а тишиной напряжённой, почти враждебной. Как будто сама природа затаила дыхание, ожидая чего-то.   Сейя вышел из машины и сразу заметил охранников — они стояли у входа, покуривая, и о чём-то тихо переговаривались. Увидев начальство, они замерли, побросали сигареты и вытянулись по струнке.   Сейя почувствовал, как внутри закипает злость.   — Вы почему здесь? — закричал он, подходя к ним. — Кто с Мэйо?!   Охранники переглянулись. Тот, что постарше, открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из дома донёсся странный звук.   Приглушённый. Тяжёлый. Будто что-то упало на пол.   Сердце пропустило удар.   Сейя рванул к двери, не помня себя. Тайки и Кунсайт — за ним.   Они вбежали в дом — и замерли на пороге.   Мэйо лежала на полу.   В центре комнаты, на грубом деревянном полу, в луже крови, которая растекалась тёмным, страшным пятном, расползаясь между досок, впитываясь в щели. Её глаза были открыты и смотрели в потолок — пустые, ничего не выражающие. Руки были безвольно раскинуты в стороны.   А в груди, у самого сердца, торчала рукоятка ножа.   Сейя подбежал к ней, опустился на колени в лужу крови и схватил её за плечи.   — Мэйо! — закричал он. — Срочно вызывайте скорую!   Она медленно, очень медленно повернула голову. В её глазах, только что пустых, мелькнуло что-то живое. Она узнала его.   И, собрав последние силы, прошептала:   — Я... я не дам брату... совершить глупость... из-за меня... Я не позволю навредить ему через меня…   Голова её упала набок.   Глаза остались открытыми.   Сейя смотрел на неё, и в голове у него пульсировала одна мысль: «Она убила себя. Она предпочла смерть, только бы не навредить ему. Только бы не стать причиной его ошибки».   — ЧЁРТ! — заорал он, вскакивая на ноги.   Он заметался по комнате, не зная, куда деть ярость, которая разрывала его изнутри.   — КТО ОСТАВИЛ ЗДЕСЬ НОЖ?! — закричал он на охранников, которые столпились в дверях. — КАК ОНА СМОГЛА УБИТЬ СЕБЯ?!   Никто не ответил.   Сейя схватил стул и с силой швырнул его в стену. Стул разлетелся в щепки. Он перевернул стол, сбросил на пол и  разбил лампу. Он крушил всё, что попадалось под руку — мебель, посуду, остатки еды, которая стояла на столе нетронутой. Он крушил этот дом, эту комнату, эту чёртову реальность, в которой не было места справедливости.   Тайки и Кунсайт стояли в стороне и молчали. Они не пытались его остановить. Знали — бесполезно.   — ОН ВСЕГДА НА ШАГ ВПЕРЕДИ! — заорал Сейя, разбивая кулаком окно. Стекло рассыпалось на тысячи осколков, порезав руку, но он не заметил.    Он остановился посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, и посмотрел на тело Мэйо. Она лежала на полу, в луже крови, с открытыми глазами, и в этом застывшем взгляде было что-то, от чего у Сейи сжалось сердце.   Она любила его. Своего брата. Этого монстра, который уничтожал всех на своём пути. Она любила его так сильно, что предпочла смерть, только бы не стать его слабостью.   «Как же я тебя ненавижу, Джиба, — подумал Сейя. — Как же я тебя ненавижу».   Тайки подошёл к нему и положил руку на плечо.   — Сейя, — тихо сказал он, — мы ничего уже не изменим. Она мертва.   Сейя закрыл глаза.   — Я знаю, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько бессилия, столько горечи, столько усталости, что Тайки отвернулся к окну.   — Что будем делать? — спросил Кунсайт, всё ещё стоявший в дверях.   Сейя открыл глаза и посмотрел на тело Мэйо.   — Нужно тихо избавиться от ее тела, — сказал он, и голос его стал ровным, спокойным, почти безжизненным. — Чтобы ни одна душа не догадалась, что мы как то были причастны к ней.   — Но Джиба наверняка не оставит это просто так. — спросил Кунсайт.   — Не оставит, — Сейя вытер окровавленную руку о пиджак. — Но пока он ни о чем не догадывается. Это наше преимущество. Пусть и дальше думает, что с ней пока что все в порядке. Вдруг она для него так же важна, как и он был для нее.   Он вышел из дома не оглядываясь.   На улице утреннее солнце уже поднялось выше, заливая лес золотистым, тёплым светом. Птицы пели — пронзительно, радостно, как будто не знали, что в этом доме только что умерла женщина. Как будто не знали, что где-то там, в городе, её брат — монстр в человеческом обличье — уже строил новые планы, плел новую паутину.   Сейя сел в машину, закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.   В голове пульсировала одна мысль, одна фраза, одно имя:   «Джиба. Джиба. Джиба».   Тайки сел рядом. Кунсайт — на переднее сиденье.   — В офис? — спросил водитель.   — В офис, — ответил Сейя, не открывая глаз.   Машина тронулась.   Сейя сидел, не двигаясь, и чувствовал, как внутри него, в той ледяной пустоте, что поселилась после всего, разгорается новый огонь. Холодный. Расчётливый. Беспощадный.   Он никого не пожалеет. Никого. Потому что жалость — это слабость. А слабых убивают.   А где-то в Токио в это раннее утро, в своей квартире, Усаги сидела на подоконнике, пила кофе и смотрела на просыпающийся город. Она улыбалась — вчерашний вечер всё ещё согревал её изнутри. Его щека, которую она поцеловала. Его рука, которую она сжимала. Его глаза, когда он смотрел на неё.   «Может быть, — подумала она, — может быть, у нас ещё есть шанс».   — Мама! Мама, смотри, кого я привёз!   Голос Тайо вырвал Усаги из размышлений. Она подняла голову и увидела, как в дверях, сияя, как начищенный медный пятак, стоит её сын. В одной руке он держал Хикари — малышка радостно гулила и тянула пухлые ручки к чему-то невидимому, — а другой размахивал так, будто дирижировал невидимым оркестром.   — Тайо! — Усаги расплылась в улыбке, забыв о тяжёлых, но таких приятных, мыслях, и раскрыла объятия. — Ты так рано вернулся?   — Тётя Минако нас привезла! — Мальчик, ловко перехватив сестру поудобнее, подбежал к матери и, не выпуская Хикари из рук, прижался к её коленям. — Мы вчера остались в особняке! Экономка сказала, что вы с папой поехали на праздник, а мы с Хикари смотрели мультики и ели пиццу! С ананасами!   — С ананасами? — Усаги присела на корточки, обняла обоих детей и поцеловала сына в макушку, а Хикари — в пухлую щёчку. — Это же твоя любимая!   — Ага! — Тайо сиял. — А дядя Ятен сказал, что если я буду хорошо себя вести, он покажет мне, как рисуют эскизы!    — Дядя Ятен, наверное, спал и видел, как ты будешь ему помогать, — раздался мягкий, чуть насмешливый голос от двери.   Усаги подняла голову.   Минако стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и улыбалась. На ней был тот самый розовый сарафан, который она надела вчера на праздник — видимо, не стала заморачиваться  и одела то, что первым попалось на глаза. Волосы были собраны в небрежный, чуть растрёпанный пучок. Под глазами залегли лёгкие тени — она тоже плохо спала эту ночь, — но в целом она выглядела отдохнувшей, почти счастливой.   — Минако! — Усаги поднялась и шагнула к подруге. — Спасибо, что привезла их.    — Да что ты, — Минако обняла её, и в этом объятии, коротком, но тёплом, было столько всего — и благодарность за вчерашний вечер, и какая-то тихая, невысказанная грусть, и надежда. — Ты же знаешь, они у нас всегда как у Христа за пазухой.   — Чай будешь? — спросила Усаги, отстраняясь. — Я как раз собиралась заварить. С мятой? С бергамотом?   — С мятой, — кивнула Минако. — И, если можно, с печеньем. Хикари сегодня с утра капризничала, я даже позавтракать толком не успела.   — Тогда идём в сад, — Усаги взяла подругу за руку и повела к выходу. — Погода чудесная. Посидим, поговорим, пока дети играют.   Они вышли в сад — небольшой, уютный, с аккуратно подстриженным газоном, старым дубом в центре и клумбами, на которых ещё цвели поздние астры. Солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая всё вокруг мягким, золотистым светом. Где-то в ветвях пели птицы — пронзительно, радостно, как будто приветствуя новый день.   Тайо, выбежав следом, тут же начал носиться по газону, размахивая руками и изображая то самолёт, то ракету, то, по всей видимости, гоночный болид. Хикари, которую он предусмотрительно посадил на одеяло в тени дуба, сидела, хлопала в ладоши и что-то радостно гулила, глядя на брата.   — Смотри, Хикари, я лечууууу! — заорал Тайо, разбегаясь и подпрыгивая, как мячик. — Я выше деревьев! Я выше домов! Я выше...   — Ты упадёшь, — спокойно заметила Усаги, но в её голосе не было тревоги — только та особенная, тёплая усталость матери, которая знает, что её ребёнок никуда не денется.   — Не упаду! — отозвался Тайо и, чтобы доказать свою правоту, тут же споткнулся и кубарем покатился по траве.   Хикари залилась звонким, заразительным смехом.   — Вот видишь, — усмехнулась Минако. — Она уже понимает, когда её брат врёт.   — Она вообще очень умная, — с гордостью сказала Усаги, глядя на малышку. — Вся в тебя.   — В Ятена, — поправила Минако, и в её голосе на секунду мелькнула горечь. — Упрямство, своенравие, желание настоять на своём... Это всё от него.   Усаги ничего не ответила. Она села на скамейку, жестом приглашая подругу сесть рядом, и некоторое время они просто смотрели, как Тайо, отряхнувшись от травы, снова носится по газону, а Хикари, устав от созерцания, принимается изучать свои пальцы на ногах.   — Минако, — нарушила тишину Усаги, — я вчера не стала ничего говорить... Про цветы Кунсайта.   Минако вздрогнула. Её лицо, только что расслабленное и почти счастливое, напряглось.   — Я понимала, что нужно держать интригу, — продолжила Усаги, глядя на подругу. — Не показывать, что мы помним про твой день рождения. Но когда я увидела эти розы... — она покачала головой, — я очень удивилась.   — Удивилась? — тихо переспросила Минако.   — Да, — кивнула Усаги. — Потому что Кунсайт... он всегда такой закрытый, холодный, отстранённый. А тут цветы. И явно он узнал о твоих предпочтениях зарнее.   Минако опустила глаза. Её пальцы, лежавшие на коленях, начали нервно перебирать ткань сарафана.   — Минако, — Усаги взяла её за руку, и её голос стал мягче, почти шёпотом, — что у вас с Кунсайтом?   — Ничего, — слишком быстро ответила Минако. — Просто... он поздравил меня. И всё.   — Просто поздравил? — Усаги не отставала. —Кунсайт, который, я почему уверена, никогда ни с кем не встречается вне работы? Который всегда держится в тени?   Минако молчала, глядя себе на руки.   — Минако, — Усаги накрыла её ладонь своей, и в этом прикосновении было столько тепла, столько нежности, столько обещания, что Минако подняла на неё глаза, — ты можешь довериться мне. Я никому не расскажу. Обещаю.   Минако посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. В её глазах — васильковых, глубоких — боролись страх и надежда, желание поделиться и желание спрятаться.   — Обещаешь? — спросила она наконец.   — Обещаю, — кивнула Усаги.   Минако глубоко вздохнула, собираясь с силами.   — Я не знаю, что у нас, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не знаю, что это. Он вызывает во мне... смешанные чувства.    Усаги молчала, не перебивая, давая подруге возможность выговориться.   — Помнишь тот вечер, на дне рождения министра? — спросила Минако, и её глаза, глядящие куда-то в прошлое, стали задумчивыми, почти мечтательными. — Когда у меня разболелись ноги от этих дурацких туфель, которые Ятен заставил меня надеть?   — Помню, — кивнула Усаги. — Ты тогда вся измученная была.   — Кунсайт заметил, — тихо сказала Минако. — Он... он взял меня на руки. На руках, Усаги, отнёс до машины. Снял туфли. Обработал ноги. Наклеил пластыри. — Она замолчала на секунду, и по её щеке скатилась слеза. — Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Даже Ятен.   Усаги сжала её руку.   — А потом, — продолжила Минако, и голос её стал ещё тише, — на мой день рождения... он подарил мне колье.   — Колье? — переспросила Усаги.   — Бриллиантовое, — кивнула Минако. — Очень дорогое. Он сказал, что я стала ему дорога. Что он счастлив видеть мою улыбку. И вот ирония судьбы – это колье – один в один то же самое, что мне подарил и Ятен!   Усаги слушала, и её лицо, только что спокойное, побелело.   — Минако, — осторожно сказала она, — а как же Ятен? Ты... ты любишь его?   Минако закрыла глаза.   — Я не знаю, — прошептала она. — Я запуталась, Усаги. В последнее время всу... всё изменилось.   — Что изменилось? — спросила Усаги, хотя, кажется, уже знала ответ.   — Он перестал воспринимать меня как женщину, — тихо сказала Минако, и в её голосе не было обиды — только тихая, бесконечная грусть. — Я стала для него... матерью его ребёнка. Домохозяйкой. Тенью. Он заботится обо мне, да. Он любит меня, наверное. Но по-другому. Не так, как раньше.   — Минако...   — Я чувствую, что стала ему неинтересна, — продолжила Минако, и слёзы уже текли по её щекам, но она не вытирала их. — Он не смотрит на меня, как раньше. Не прикасается. Не говорит комплиментов. Мы спим в одной постели, но между нами — пропасть. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, хочет ли он это как-то исправлять.   Усаги молчала, переваривая услышанное.   — Я так устала, — прошептала Минако. — С рождением Хикари... я так устала. Я запуталась в своих чувствах, в своих эмоциях. Я не понимаю, что чувствую. Не понимаю, чего хочу. Не понимаю, как жить дальше.   — Минако, — Усаги взяла её лицо в свои ладони и заставила посмотреть на себя, — послушай меня. Ты не права. Ятен очень сильно тебя любит. Просто мужчины... они такие. После рождения детей они расслабляются. Думают, что жена никуда не денется, что можно уже не ухаживать, не добиваться, не доказывать.   — И что мне делать? — спросила Минако, и в её голосе прозвучала такая детская, почти беспомощная надежда, что у Усаги сжалось сердце.   — Вам надо отдохнуть, — твёрдо сказала Усаги. — Срочно. Вдвоём. Без ребенка, без забот, без этой вашей ежедневной рутины.   — Отдохнуть? — переспросила Минако.   — Да, — кивнула Усаги. — Сейя не зря подарил вам путевки в Париж. Он умный человек. Он понимает, что вам нужно время для себя. И я уверена: как только вы окажетесь там, в этом городе любви, без Хикари, без эскизов, без бесконечных дел... ваша страсть вспыхнет с новой силой.   Минако смотрела на неё долго, внимательно, словно пыталась понять, говорит ли подруга то, во что сама верит, или просто пытается её утешить.   — Ты правда так думаешь? — спросила она наконец.   — Я уверена, — ответила Усаги, и в её голосе не было тени сомнения.   Минако вздохнула, вытерла слёзы и, наконец, слабо улыбнулась.   — Может быть, — сказала она. — Может быть, ты права.   — Конечно, права, — Усаги поднялась и потянула подругу за собой. — А теперь — чай. С мятой и печеньем. Я сейчас принесу.   Она улыбнулась и, чувствуя, как внутри, от этого разговора, стало чуть легче, направилась в дом.   На кухне было тихо. Только телевизор, работающий на фоне, тихо бормотал что-то о погоде и курсе акций. Усаги подошла к плите, поставила чайник, достала из шкафа две любимые кружки —с подсолнухами для Минако и с лавандой для себя. Насыпала заварку, разлила кипяток, положила в каждую кружку по веточке мяты.   Она уже взялась за поднос, чтобы отнести чай в сад, когда краем уха уловила знакомое имя.   «...Сейя Коу...»   Усаги замерла.   Медленно, очень медленно, как в замедленной съёмке, она повернулась к телевизору. Экран горел яркими, сочными цветами, и ведущая новостей — молодая женщина с идеальной укладкой и профессиональной улыбкой — говорила, глядя прямо в камеру:   — ...не успел Сейя Коу, глава огромной корпорации «Коу Групп», развестись, как сегодня утром появилась сенсационная новость. По нашим данным, господин Коу объявил о своей помолвке с единственной дочерью министра экономики, Макото Кино. Подробности пока неизвестны, но наши корреспонденты уже работают над тем, чтобы выяснить все обстоятельства этого неожиданного союза. Официальных комментариев от сторон пока не поступало. Следите за развитием событий в наших вечерних новостях...   Кружки выпали из рук.   Усаги не заметила этого — не услышала, как хрупкий фарфор разбился о кафельный пол, как осколки разлетелись в разные стороны, как кипяток обжёг ей ноги и руки. Она не чувствовала ничего. Она смотрела на экран, на фотографию Сейи, которая сменилась фотографией Макото — молодой, красивой, улыбающейся. Смотрела и не верила.   «Помолвка... он женится... на другой...»   Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Где-то на периферии сознания пульсировала одна фраза, заезженная  словно пластинка: «Он женится на другой. Он женится на другой. ОН ЖЕНИТСЯ НА ДРУГОЙ».   Она не заметила, как подбежала Минако.   — Усаги! Что случилось? Я услышала звон...   Минако вбежала на кухню и замерла на пороге.   На полу, в луже воды и чая, валялись осколки двух кружек. Рядом — веточки мяты, которые, намокнув, прилипли к кафелю. А над всем этим, посреди этого маленького хаоса, стояла Усаги. Её лицо было белым, словно полотно, глаза — пустыми, ничего не выражающими. Рука, которой она держалась за край стола, была красной, опухшей — кипяток, должно быть, обжёг её, но она, казалось, не замечала боли.   — Усаги! — Минако подбежала к подруге, схватила её за плечи и заглянула в лицо. — Что случилось? Ты меня слышишь?   Усаги медленно повернула голову. Её глаза — васильковые, глубокие — смотрели на Минако, но не видели её.   — Он женится, — прошептала она одними губами. — Он женится на другой.   Минако перевела взгляд на телевизор.   На экране всё ещё была фотография Макото — улыбающейся, счастливой, с букетом белых роз в руках. Внизу бежала строка: «СЕЙЯ КОУ ОБЪЯВИЛ О ПОМОЛВКЕ С ДОЧЕРЬЮ МИНИСТРА».   — О господи, — выдохнула Минако. — Усаги...   Но Усаги уже не слышала.   Её глаза закатились, тело обмякло, и она, как подкошенная, рухнула на пол.   — УСАГИ! — закричала Минако, бросаясь к ней.   Она опустилась на колени, приподняла голову подруги, ощупала пульс — слабый, но есть. Перевела взгляд на её руку — красную, опухшую, с начинающими вздуваться волдырями.   — Господи, — прошептала Минако, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Господи, что же делать?   Она заметалась по кухне, не зная, за что хвататься. Осколки, кипяток, бездыханное тело подруги, испуганные глаза Тайо, который, привлечённый шумом, стоял в дверях и смотрел на происходящее с круглыми от ужаса глазами.   — Мама? — прошептал Тайо. — Что с мамой?   — Всё в порядке, малыш, — Минако заставила себя улыбнуться, хотя внутри у неё всё дрожало. — Всё хорошо. Иди пока к Хикари. Я сейчас подойду.   Тайо не двинулся с места.   — Иди, — повторила Минако, и в её голосе появилась твёрдость. — Я за ней присмотрю.   Тайо кивнул, бросил последний испуганный взгляд на мать и выбежал в сад.   Минако, дрожащими руками, достала из морозилки лёд, завернула его в полотенце и приложила к обожжённой руке Усаги. Потом проверила пульс — слабый, но ровный. Дыхание — поверхностное, но есть.   — Усаги, — позвала она, гладя подругу по щеке. — Усаги, очнись, пожалуйста.   Усаги не реагировала.   Минако закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. Потом достала телефон и дрожащими пальцами набрала номер.   — Сейя, — сказала она, когда он ответил, и голос её сорвался. — Сейя, Усаги стало плохо. Она упала в обморок. Я не знаю, что делать.   — Что? — голос Сейи был резким, встревоженным. — Что случилось? Где вы?   — Дома у Усаги. Она... она смотрела новости. Про твою помолвку. У неё закатились глаза, и она упала. Руку обожгла кипятком, кружки разбила... Сейя, я не знаю, что делать!   — Сейчас буду, — отрезал он. — Не оставляй её одну. Попробуй поднести к ней носу какой нибуь резкий запах!   — Хорошо, — кивнула Минако, хотя знала, что он не видит.   Сейя нажал отбой.   Минако убрала телефон и снова приложила лёд к руке Усаги.   — Держись, подруга, — прошептала она. — Держись, пожалуйста. Он скоро приедет. Всё будет хорошо.   Усаги не отвечала.   За окном, в саду, Тайо что-то рассказывал Хикари, размахивая руками, и малышка, не понимая, что происходит, радостно хлопала в ладоши и смеялась.   А Минако судорожно бегала по кухне и пыталась найти что-то с едким запахом. Сердце её колотилось где-то в горле.   — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, только не это. Не сейчас.   Не прошло и десяти минут, как на подъездной дороге завизжала резина. Минако, услышав шаги, обернулась и увидела Сейю — он влетел в дом, как ураган, не разуваясь, не здороваясь, даже не глядя по сторонам.   — Как Усаги?! — крикнул он, падая на колени рядом с Усаги. — Что с ней?!   Минако растерянно смотрела на него, её руки всё ещё дрожали.   — Она услышала в новостях о твоей помолвке с дочкой министра…. Сейя, это правда?   Сейя перевёл взгляд на Минако. Его глаза метали молнии.   — Потом. — коротко ответил он. – Я расскажу тебе все потом.   Минако кивнула и не стала спорить.   — Иди к детям, — сказал он, поднимая Усаги на руки. — Нельзя оставлять их без присмотра.   Минако кивнула и, бросив последний взгляд на подругу, выбежала из кухни.   Сейя нёс Усаги наверх, в её спальню, чувствуя, как её тело — такое лёгкое, такое хрупкое — прижимается к нему, как её дыхание — поверхностное, прерывистое — касается его шеи. Он осторожно опустил её на кровать, поправил подушку, и сам сел рядом, не в силах оторвать от неё взгляд.   Она лежала бледная, как полотно, с закрытыми глазами, и её лицо — такое спокойное, такое безмятежное — пугало его больше, чем любой крик.   — Куколка, — прошептал он, беря её за руку. — Куколка, очнись. Пожалуйста.   Она не реагировала.   Он гладил её по щеке — нежно, осторожно, боясь причинить боль, — и чувствовал, как внутри разгорается страх. Не тот, холодный и расчётливый, с которым он привык иметь дело. А другой — живой, настоящий, почти детский. Страх потерять её. Страх, что она не очнётся. Страх, что он опоздал.   — Усаги, — позвал он снова, и в его голосе прозвучала мольба. — Открой глаза. Пожалуйста.   Она пошевелилась.   Сначала дрогнули ресницы — едва заметно, будто она пыталась проснуться, но сон не отпускал. Потом она нахмурилась — тонкая морщинка пролегла между бровей, та самая, которую он так любил. А потом она открыла глаза.   Васильковые, глубокие, сначала ничего не выражающие — а потом, когда взгляд сфокусировался на нём, в них вспыхнуло узнавание, и сразу за ним — боль, страх, гнев.   — Сейя? — прошептала она, не понимая, где находится. — Что... что случилось?   — Ты упала в обморок, — ответил он, не отпуская её руки. — Испугала меня до чёртиков.   Она смотрела на него, и воспоминания возвращались к ней — медленно, болезненно, одно за другим. Чай, телевизор, новости, его лицо на экране, её лицо — той, другой — улыбающееся, счастливое. Бегущая строка: «Сейя Коу объявил о помолвке».   Она резко села, оттолкнув его руку, и отшатнулась к стене, будто он был огнём, который мог обжечь.   — Как? — вырвалось у неё, и голос её задрожал. — Как ты мог? И когда ты планировал мне рассказать?   Сейя молча опустил глаза.   — Неужели ты любишь её? — продолжила Усаги, и в её голосе, сквозь гнев, пробивалась боль. — Эту Макото?   Сейя поднял на неё глаза. В них не было сомнений.   — Ты прекрасно знаешь ответ, — сказал он тихо, но твёрдо.   — Но тогда зачем? — она поддалась вперёд, хватая его за плечи. — Я не понимаю, Сейя! Зачем?!   Он вздохнул, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом.   — Несколько дней назад она хотела покончить с собой, — сказал он, и голос его стал глуше. — Из-за меня. Я приехал её остановить. Но в меня стреляли. И она... она закрыла меня собой.   Усаги замерла. Её руки, сжимавшие его плечи, ослабли.   — Что? — прошептала она. — В тебя стреляли?   — Сейчас она в больнице, — продолжил Сейя, не глядя на неё. — Врачи говорят... она не сможет больше ходить.   Тишина повисла в комнате — тяжёлая, давящая, почти осязаемая.   — В тебя стреляли, — повторила Усаги, и голос её сорвался. — Почему ты не рассказал?   — А что бы это изменило? — он наконец посмотрел на неё, и в его глазах была такая усталость, такая бесконечная, выматывающая усталость, что у неё сжалось сердце. — Я не хочу, чтобы ты была хоть как-то связана с этим. Я стараюсь защитить тебя и Тайо.   — Защитить? — она вскочила с кровати и заметалась по комнате, сжимая кулаки. — Как? Скрывая то, что ты чуть не погиб? А если бы с тобой что-то случилось? Если бы тебя убили?!   — Усаги...   — Нет, ты послушай меня! — она развернулась к нему, и в её глазах горели слёзы. — Ты — единственный, кто у меня остался! Ты и Тайо! Если с тобой что-то случится, я не выживу! Ты понимаешь? Я НЕ ВЫЖИВУ!   Она зарыдала — громко, навзрыд, не стесняясь, не пытаясь сдержаться. Её тело сотрясалось от рыданий, руки бессильно повисли вдоль тела.   Сейя поднялся, подошёл к ней и крепко, очень крепко, прижал к себе. Она била его кулаками в грудь — слабо, почти невесомо, но он не отпускал. Он гладил её по спине, по волосам, по этим вздрагивающим плечам, и шептал:   — Всё будет хорошо. Со мной всё будет хорошо. Главное, чтобы вы были целы.   — Но это нечестно! — рыдала она, уткнувшись носом в его грудь. — Я же не смогу жить, если с тобой что-то случится! Не смогу!   Он слегка ослабил хватку, взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. Её глаза — васильковые, мокрые, с размазанной тушью — смотрели на него с такой отчаянной, детской надеждой, что у него разрывалось сердце.   — Я тебе обещаю, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Со мной всё будет хорошо.   И снова прижал её к себе.   Она успокаивалась постепенно — сначала перестали вздрагивать плечи, потом выровнялось дыхание, потом слёзы высохли. Она стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно.   — Но зачем жениться на ней? — спросила она, и голос её был уже не гневным, а просто усталым, почти безжизненным. — Из жалости? Из благодарности? Я ничего не понимаю.   Сейя погладил её по голове.   — Сейчас так надо, — сказал он. — Просто поверь мне.   — Но это же не на самом деле? — она подняла на него глаза, и в них, сквозь усталость, пробивалась та самая, щемящая надежда, от которой у него всегда перехватывало дыхание. — Ты же не женишься? Я... я не выдержу ещё одного удара, Сейя. Не выдержу.   Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.   — Не женюсь, — сказал он. — Но все должны думать обратное. Иначе я не смогу уберечь вас с Тайо.   — Ты мне обещаешь? — прошептала она.   — Обещаю, — ответил он. — Разве я когда-нибудь тебя предавал?   Она смотрела на него долго, очень долго, вглядываясь в его глаза — сапфировые, глубокие, такие родные. А потом, медленно, почти робко, прикоснулась к его губам.   Поцелуй был лёгким, почти невесомым — скорее вопрос, чем ответ. Она отстранилась, посмотрела на него, и в её глазах была та самая, знакомая, сводящая с ума смесь надежды и страха, которая всегда заставляла его терять голову.   Сейя не выдержал.   Он притянул её к себе — требовательно, властно, не оставляя места для сомнений. И она ответила. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы, и они целовались так, будто за спиной — целая жизнь боли и разлуки, а впереди — только этот миг.   Они срывали одежду друг с друга — жадно, нетерпеливо, почти грубо. Пуговицы рубашки Сейи разлетелись в стороны, футболка Усаги полетела на пол. Они боялись не успеть. Боялись, что это исчезнет. Боялись, что кто-то или что-то помешает.   Сейя толкнул её на кровать, навис сверху, и в следующее мгновение, без прелюдий, без нежности, одним резким, властным движением вошёл в неё.   Усаги застонала — не от боли, а от этой полноты ощущений, от этого долгожданного, забытого чувства единства. Она прижалась к нему ещё крепче, обхватив ногами за пояс, боясь, что если отпустит — он исчезнет. Растает. Окажется сном.   Он целовал её — жадно, не успевая дышать. Её стоны — тихие, прерывистые — пьянили его сильнее любого вина. Он чувствовал, как туго и горячо его обхватывает её лоно, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и пелена застилала глаза.   Отец был прав.   Миллиард раз прав.   Она — его слабость. Он никогда не сможет трезво думать рядом с ней. Никогда не сможет хладнокровно совершать поступки, когда она рядом, когда она так стонет под ним, когда её пальцы впиваются ему в спину, когда её дыхание смешивается с его дыханием.   Она — его самый сильный наркотик.   Она — его самая желанная доза.   Усаги стонала, крепко прижимаясь к нему, не отпуская ни на секунду. Её тело двигалось в такт его движениям — и это было не просто тело. Это была его душа. Его жизнь. Его всё.   Они кончили одновременно — с тихими, сдавленными стонами, сплетённые в единое целое, чувствуя, как волна наслаждения накрывает их с головой, унося в сладкое, блаженное небытие.   Сейя обмяк на ней, тяжело дыша, а потом перекатился на спину, увлекая её за собой. Она прижалась к его груди, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.   — Я не могу перед тобой устоять, — сказал он, глядя в потолок, и голос его звучал глухо, надтреснуто. — Это неправильно. Все знают, что на меня можно надавить только через тебя.   — Мне всё равно, — прошептала она, и в её голосе не было сомнений. — Пусть хоть весь мир рухнет. Главное, чтобы ты был рядом.   Он смотрел на неё долго, очень долго — на её спутанные волосы, на бледное, уставшее лицо, на эту родинку на ключице, которую он целовал сотни раз. А потом вздохнул и сел на кровати.   — Усаги, — сказал он, и голос его стал жёстче, — нам надо прекратить это.   Она замерла.   — Что?   — Пока я рядом — вы с сыном в опасности, — сказал он, не глядя на неё. — Я не могу этого допустить.   Она села, натягивая одеяло на грудь.   — Ты хочешь уйти? — спросила она, и в её голосе был страх. — Снова?   — Я должен.   — Сейя, — она схватила его за руку, и её пальцы дрожали, — я только пережила смерть дочери, я чуть с ума не сошла. Если ты уйдёшь... я не переживу.   Он резко повернулся к ней, и в его глазах горел огонь — не гнев, а что-то другое, более глубокое, более страшное.   — Ты думаешь, мне всё это время было не больно? — голос его сорвался. — Ты думаешь, я не оплакивал нашу дочь?   Усаги замерла, прижимая одеяло к груди.   — В тот день мой мир рухнул, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я собственными руками убил её, лишь бы спасти тебя. Потом ты начала сходить с ума. Пить. Гулять. Ненавидеть меня. А я... я хотел повеситься от боли. Но не имел права быть слабым. Если бы я сломался — всё бы рухнуло.   — Сейя... — прошептала она, протягивая к нему руки.   — Просто верь мне, — перебил он, и в его голосе появилась холодная сталь. — Всегда верь. Пока так надо.   Он встал и начал одеваться — быстро, механически, не глядя на неё.   — Сейя, — позвала она, но он не ответил.   Он застегнул рубашку — пуговиц не хватало, но он не заметил. Надел брюки, поправил воротник. И только когда взялся за дверную ручку, остановился на секунду.   — Я люблю тебя, — сказал он, не оборачиваясь. — Это никогда не изменится.   И вышел.   Усаги осталась одна.   Она сидела на кровати, прижимая к груди одеяло, и смотрела на закрытую дверь. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.   — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Я тоже тебя люблю.   Ответа не было.   Сейя спустился вниз, прошёл через кухню, где Минако уже собирала осколки разбитых кружек, и вышел во двор.   Солнце стояло высоко, заливая сад золотистым, тёплым светом. Птицы пели — пронзительно, радостно, как будто не знали, что здесь только что разбилось сердце.   — Папа! — Тайо, игравший с Хикари на одеяле, заметил его и бросился навстречу. — Папа, как мама? Тётя Минако сказала, что мама устала и легла отдохнуть.   Сейя присел на корточки, обнял сына и прижал к себе.   — Да, малыш, — сказал он, целуя его в макушку. — Мама устала. Ей нужно отдохнуть.   — А мы сегодня поедем к тебе? — спросил Тайо, отстраняясь и глядя на отца сияющими глазами.   Сейя улыбнулся — впервые за этот день.   — Поедем, — сказал он. — Ты будешь ночевать у меня. А мама пока отдохнёт.   — Ура! — заорал Тайо, подпрыгивая. — А мы опять будем смотреть мультики? А есть пиццу?    — Будем, — кивнул Сейя, взъерошивая ему волосы. — Всё, что ты захочешь.   Он поднялся и, взяв сына за руку, подошёл к Минако. Она стояла на крыльце, вытирая руки фартуком, и смотрела на него с тревогой.   — Всё хорошо, — сказал он, перехватив её взгляд. — Она спит. Пусть отдохнёт.   — Ты уверен? — тихо спросила Минако.   — Уверен, — ответил он. — Я заберу Тайо и Хикари к нам в особняк. Ты присмотришь за Усаги?   — Конечно, — кивнула Минако. — Я останусь с ней.   — Спасибо, — сказал Сейя и, взяв Тайо за руку, а на другую подхватив словно пушинку Хикари, повёл детей к машине.   Мальчик шёл, подпрыгивая, и что-то радостно щебетал о том, какой фильм они будут смотреть и какую пиццу закажут. Сейя слушал, кивал, улыбался, но мысли его были далеко.   Там, наверху, в спальне, лежала она — его Куколка. Его слабость. Его жизнь. И он оставил её одну, потому что так было надо.   Он открыл дверцу машины, посадил малышку в детское кресло, затем помог сыну забраться на заднее сиденье, пристегнул ремень и сам сел за руль.   — Поехали, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида.   — Поехали! — заорал Тайо, а машинка весело захлопала в ладоши, вторя своему брату и машина тронулась.   Особняк Коу встретил их как обычно весельем и суетой. Ятен тут же без лишний вопросов забрал дочь и начал ее высоко подбрасывать вверх, Тайо бегал рядом и просил отца также его подподкидывать вверх.    - Ну ты же не такой маленький, как Хикари, вдруг уже не помаю! – смеялся Сейя.   - Поймаешь! Я обещаю целиться обратно тебе в руки!   Сейя решил отпустить сегодняшнее тяжелое утро: бессонная ночь, самоубийство Мейо, помолвка с Макото, обморок Усаги – слишком многое произошло всего за несколько часов. Голова шла кругом. И единственное сейчас правильное решение было – отпустить ситуации и провести оставшийся день в кругу близких и сына. Тем более у них собралась такая веселая мужская компания: Ятен, Сейя, Тайки, Тайо и… их маленькая принцесса. Три брата – не по крови, но гораздо ближе другу другу были сегодня словно детьми. Весь вечер они играли, изображали сказочный фей, весело смеялись, и этот вечер был неповторим и сказочен.    «Когда-нибудь, - подумал Сейя – Мы вновь будем жить этой беззаботной жизнью. Когда-нибудь все закончится. Я уничтожу Джибу. Мы перестанем бояться. И все станет на свои места»