Паутина лжи - 2. Возвращение домой.

Утро было серым.   Сейя стоял у окна в своей спальне, глядя на город, который только просыпался. Токио внизу казался муравейником — тысячи машин, тысячи людей, тысячи жизней, которые текли своим чередом, не зная, что сегодня он едет выписывать из больницы девушку, на которой обещал жениться.   Он надел тёмно-синий костюм — тот самый, в котором был на подписании контракта с министром. Белая рубашка, сапфировые запонки. Ничего лишнего. Только холодная, выверенная элегантность, которая должна была скрыть то, что творилось внутри.   «Ты справишься, — сказал он себе, глядя в зеркало. — Ты должен».   Он вышел из особняка, сел в машину и назвал водителю адрес больницы. Всю дорогу он молчал, глядя в окно. Водитель, чувствуя настроение шефа, был как всегда молчалив.   Больница встретила его запахом лекарств. Сейя прошёл по коридору, кивнул медсёстрам, которые почтительно склоняли головы, и толкнул дверь палаты.   Макото сидела на кровати уже одетая — в лёгкое светлое платье, которое, наверное, привезла мать. Волосы были аккуратно уложены, на лице совершенно никакого макияжа. Она улыбнулась, когда увидела его, и в этой улыбке было столько надежды, столько детской, беззащитной радости, что у Сейи на секунду перехватило дыхание.   — Мистер Коу! — воскликнула она, протягивая к нему руки. — Вы пришли!   — Я обещал, — ответил он, подходя к кровати.   Он начал собирать её вещи — складывать в сумку пижамы, тапочки, какие-то мелочи, которые скопились за дни пребывания в больнице. Двигался механически, не глядя на неё, стараясь не думать о том, что она чувствует, когда смотрит на него.   — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, не оборачиваясь.   — Я не чувствую ног, — ответила Макото, и в её голосе не было паники. Только тихая, бесконечная грусть. — Совсем.   Сейя замер на секунду, сжимая в руке её пижаму, но тут же взял себя в руки.   — Врачи сказали, что со временем... — начал он, но она перебила.   — Я знаю, — тихо сказала она. — Они уже всё объяснили.   Рядом с кроватью, не переставая, плакала Петсайт. Она сидела на стуле, прижимая к лицу мокрый платок, и её плечи вздрагивали от рыданий. Она смотрела на дочь — на её неподвижные ноги, на инвалидное кресло, которое привезли санитары, — и не могла остановиться.   — Моя девочка, — всхлипывала она. — Моя маленькая девочка...   — Мама, прекрати, — мягко сказала Макото, но в её голосе не было раздражения. Только усталость. — Всё будет хорошо.   Сапфир стоял у окна, сложив руки за спиной. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени — он не спал эту ночь. Но голос его, когда он заговорил, был твёрдым, почти жёстким.   — Мы немедленно везём тебя за границу, — сказал он, глядя на дочь. — Лучшие клиники, лучшие врачи. Мы поставим тебя на ноги.   Макото посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.   — Поедем после свадьбы, — сказала она спокойно, будто речь шла о том, что она хочет выпить чаю или пообедать.   Сейя, складывавший её вещи, замер. Пальцы крепко сжали ткань пижамы.   — Доченька, — Сапфир подошёл к кровати и взял её за руку, — всё надо подготовить. Это хлопотное дело. Никуда не денется. Важнее твоё здоровье.   — Нет, — твёрдо сказала Макото, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Я могу вообще никогда не встать на ноги. Я не хочу терять времени.   Она посмотрела на Сейю — на его напряжённую спину, на его руки, сжимающие её вещи. И в её глазах, когда она заговорила снова, была такая решимость, такая непоколебимая уверенность, что у него сжалось сердце.   — Если мои ноги — плата за то, чтобы быть счастливой, — сказала она, — я согласна на это.   Сейя продолжал молчать.   Он стоял к ней спиной и внутри него всё кипело — гнев, отчаяние, бессилие. Ему хотелось крикнуть, что она не знает, что говорит, что счастье не строится на чувстве вины, что он не любит её и никогда не полюбит. Но он продолжать молчать.   Он был словно каменным. Снаружи — ни единой эмоции. Только холодная, выверенная маска спокойствия и невозмутимости.   Сапфир смотрел на него — и видел всё. Видел, как напряжены его плечи. Видел, как побелели костяшки пальцев. Видел, как тяжело ему даётся это молчание.   Но он тоже молчал.   — Хорошо, доченька, — сказал он наконец, поглаживая её руку. — Как скажешь.   Петсайт, всхлипывая, помогла санитарам пересадить дочь в инвалидное кресло. Макото сидела прямо, держа спину ровно, и в её осанке было столько достоинства, столько гордости, что Сейя невольно залюбовался. Она не жаловалась. Не плакала. Просто приняла то, что случилось, и решила жить дальше.   — Поехали, — сказала она, и мать, вытирая слёзы, покатила кресло к выходу.   Сейя взял сумки с вещами и вышел следом.   В коридоре его догнал Сапфир.   — Господин Коу, — тихо сказал он, и Сейя замедлил шаг, давая ему возможность заговорить.   Они шли рядом — два мужчины, которых свела вместе судьба, боль и необходимость. Сапфир молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, а потом заговорил:   — Я понимаю, что вы решили жениться на моей дочери из-за чувства вины. И из-за страха, что она может навредить себе, если вы откажете. И я сделаю все, чтобы этого не произошло. Чтобы никто из вас в дальнейшем не мучился.   Сейя не ответил. Только сжал ручки сумок крепче.   — Но вы не виноваты, — продолжил Сапфир, и в его голосе прозвучала горечь. — Виноват я. Это я решил надавить на вас тогда. В кабинете. Это я предложил вам жениться на ней. Если бы не я...   — Не надо, — перебил Сейя, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Сейчас не время для этого.   Они вышли на улицу. Солнце, пробивавшееся сквозь облака, ослепило на секунду, и Сейя прищурился.   — Сейчас самое главное, чтобы Макото пришла в себя, — сказал он, глядя, как Петсайт аккуратно поправляет подол платья дочери. — Поправилась. И не столько физически, сколько... психологически.   Сапфир слушал, не перебивая.   — Потеряв ноги, неизвестно, что бы она с собой сделала, не поступи я так, — продолжил Сейя, и в его голосе, наконец, прозвучала та сталь, которую Сапфир так ценил. — Ей нужно помочь выбраться из этого состояния. Научиться снова радоваться, смеяться, жить. И я обязан ей это дать.   — Вы ничем ей не обязаны, — тихо сказал Сапфир.   — Обязан, — отрезал Сейя. — Она спасла мне жизнь. И теперь я в ответе за неё.   Он повернулся к министру, и в его глазах загорелся холодный, расчётливый огонь окончательного решения.   — Я обязан ей помочь. И я помогу. Мы с вами в одной лодке. Я рад что вы наконец-то трезво оцениваете ситуацию. И я уверен, что совместными усилиями мы сможем довести Макото до полного выздоровления и избежать ненужных жертв. А пока давайте ей подарим сказку. Будем вместе тянуть время, акцентировать ее внимание на ее здоровье. Чтобы она страмилась поскорее поправиться. Чтобы у нее было желание. Цель. Мы должны дать ей эту призрачную цель.   Сапфир посмотрел на него долго, внимательно, словно увидел впервые.   — Спасибо вам, господин Коу, — сказал он наконец. — Вы... вы благородный человек.   Сейя горько усмехнулся.   — Я просто делаю то, что должен. И я рад, что вы на моей стороне.   Они подошли к машине. Петсайт уже сидела на заднем сиденье рядом с дочерью, вытирая слёзы и что-то тихо говоря. Сапфир открыл дверцу, но перед тем, как сесть, обернулся к Сейе.   — Что с Джибой? — спросил он, и в его голосе зазвучала та сталь, которая делала его одним из самых влиятельных людей в стране. — Почему вы медлите? Если вам нужна сила — все ресурсы министерства в вашем распоряжении.   Сейя покачал головой.   — Я благодарен вам за поддержку, господин министр, — сказал он. — Но против Джибы нет улик. Невозможно просто взять и арестовать человека, не имея ничего, кроме подозрений. Он уничтожает все следы. Всех свидетелей.   — И как вы планируете действовать? — спросил Сапфир.   Сейя помолчал секунду. Мэйо. Он не мог сказать, что она мертва. Не мог сказать, что его главный козырь — нож в сердце и пустые, открытые глаза. Это была не просто потеря — это было поражение.   — Его сестра в моих руках, — сказал он вместо этого, и это была полуправда. — Она ещё молчит. Но я жду ошибки Джибы. Он однозначно скоро объявится. Нужно быть готовым.   Сапфир кивнул, принимая информацию.   — Если вам понадобится моя помощь — только заикнитесь, — сказал он. — Я сделаю всё, что в моих силах.   — Благодарю, — ответил Сейя.   Сапфир сел в машину. Сейя собирался уже попрощаться и пойти к своему седану, когда из дверей больницы высыпали журналисты.   Они налетели, как стая голодных птиц, — с микрофонами, диктофонами, камерами. Вспышки фотокамер сверкали, ослепляя, заставляя щуриться и отворачиваться.   — Господин Коу! Господин Коу! Правда ли, что вы женитесь на дочери министра?   — Господин министр! Как вы прокомментируете этот союз?   — Макото-сан! Макото-сан, как вы себя чувствуете?   Макото, сидевшая в машине с открытой дверцей, просияла. Её лицо, ещё минуту назад бледное и усталое, вдруг ожило, засветилось изнутри.   — Слухи правдивы! — сказала она, громко, чтобы слышали все. — Совсем скоро я стану миссис Коу.   Журналисты загалдели, защёлкали камерами. Петсайт, испуганная напором, потянула дверцу, закрывая дочь от назойливых взглядов.   — Всё, всё, — запричитала она. — Хватит вопросов. Ей нужно отдыхать.   Сейя передал сумки охраннику, который подошёл к машине, и хотел уже направиться к своему седану, когда услышал голос Макото, приглушённый стеклом, но такой радостный, такой нетерпеливый:   — Мистер Коу! Мистер Коу, может поедете с нами?   Он замер на секунду.   Внутри всё закипело. Ему хотелось сказать нет, хотелось сесть в свою машину, уехать в офис, закрыться в кабинете и не видеть никого. Но он посмотрел на неё — на её сияющее лицо, на её руки, которые тянулись к нему, на её глаза, полные надежды, — и он не смог отказать.   Он кивнул, обошёл машину и сел на заднее сиденье рядом с ней.   — Поехали, — сказал он водителю.   Макото тут же обхватила его руку и прижалась к нему, положив голову на плечо. Она была счастлива — по-настоящему, беззаботно, почти по-детски.   — Я так рада, что вы рядом, — прошептала она. — Так рада.   Сейя молчал. Он сидел, напряжённый, как струна, и смотрел в окно на проплывающий город. Её рука, тёплая и мягкая, лежала на его руке, но он не чувствовал ничего. Только холод. Только пустоту.   Машина остановилась у офиса «Коу Групп». Сейя вышел, даже не взглянув на Макото, и, сухо попрощавшись, направился ко входу.   — Я буду ждать вас! — крикнула она ему вслед, весело махая рукой. — До вечера!   Сейя не обернулся.   Он шёл, чувствуя, как внутри него разгорается огонь. Холодный. Беспощадный. Уничтожающий все вокруг.   За его спиной сразу же припарковался чёрный седан. Из него выбежал Кунсайт — безупречный, как всегда, с планшетом в руках. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но Сейя, даже не обернувшись, сквозь зубы бросил:   — Не сейчас, Кунсайт. Мне нужно выдохнуть. Хочу побыть один.   Он толкнул дверь, прошёл через холл, поднялся на лифте на сороковой этаж и, войдя в кабинет, с силой захлопнул за собой дверь.   Тишина.   Он прислонился спиной к двери, закрыл глаза и заставил себя ровно и глубоко дышать.    В голове пульсировала одна мысль: «Она согласна. Она хочет этого. Она готова потерять ноги, лишь бы быть со мной».   Он открыл глаза, подошёл к окну и посмотрел на город. Токио лежал перед ним, как на ладони — огромный, шумный, живой. Тысячи людей, тысячи жизней. И ни одной, которая была бы такой же запутанной, как его.   Он не знал, что делать. Не знал, как выпутаться из этой лжи, которую сам создал. Она паутиной все сильнее и сильнее окутала его жизнь. Он не знал, как посмотреть в глаза Усаги, зная, что Макото ждёт не дождётся свадьбы.   И не знал, как сказать Макото правду, зная, что это может убить её.   Сейя закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу.   «Что же ты будешь делать дальше, Сейя?» — спросил он себя. Ответа естественно не последовало.   Только тишина. Только холод. Только этот бесконечный, давящий город, который смотрел на него тысячами окон, не зная, что внутри у него — пустота.   В кармане завибрировал телефон.   Сейя, всё ещё стоявший у окна, достал его из кармана и посмотрел на экран.   Усаги.   Он открыл сообщение — и замер.   На фотографии была она. Та, которую он любил больше собственной жизни. В нижнем белье — кружевном, тёмно-синем, почти чёрном, которое облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Волосы распущены, падают на плечи золотистым водопадом. Губы чуть приоткрыты, взгляд — томный, приглашающий, с той особенной, дразнящей искоркой, которую он видел в ней всего несколько раз за всё время их знакомства.   Сердце пропустило удар.   Следом пришло сообщение:   «Смотри, какой новый комплект я себе сегодня купила. Тебе нравится?»   Сейя еще раз посмотрел на экран, не веря своим глазам.   Что это? Что это такое?   Это было не похоже на Усаги. Совсем не похоже. Она никогда — никогда — не вела себя так игриво. Никогда не присылала ему подобных фотографий. Даже когда они были вместе, даже когда между ними не было этой пропасти из развода, обид и боли, она оставалась сдержанной, почти застенчивой. Ему всегда приходилось добиваться её, уговаривать, раскрепощать.   А сейчас...   Он смотрел на фото, и его член моменталь начал напрягаться. Кровь прилила к паху, дыхание сбилось.    «Бросить всё, — моменталь запульсировало в голове. — Послать всех к чёрту. Схватить её, прижать к стене, вдохнуть этот запах, почувствовать эту кожу, войти в неё и забыть...».   Он уже почти сделал шаг к двери. Уже представил, как влетает в её дом, как срывает с неё это кружево, как целует, не давая дышать...   И остановился.   — Блять, Усаги, — прошептал он, сжимая крепко телефон. — Ну ты-то не рви мне сейчас душу. Что ты творишь?   Голос его задрожал от сдерживаемой ярости — не на неё, на себя. На свою слабость. На то, что даже сейчас, когда он дал себе слово быть сильным, когда он знал, что не имеет права поддаваться эмоциям, она одним фото, одним сообщением, одним этим чёртовым «тебе нравится?» заставила его забыть обо всём.   «Я не могу позволить себе быть слабым, — повторил он, как мантру. — Не могу. Не имею права».   Злость нахлынула волной — глухая, беспомощная, отчаянная. Он размахнулся и со всей силы швырнул телефон об стену.   Удар — треск — и осколки аллюминия и стекла разлетелись в разные стороны, со звоном упав на паркет.   Дверь кабинета тут же приоткрылась. Кунсайт заглянул внутрь, и его глаза  расширились от удивления.   — Господин Коу? — осторожно спросил он. — Всё в порядке?   Сейя стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел на осколки телефона, разбросанные по полу.   «Что ты творишь? — спросил он себя. — Ты же обещал себе...».   Он глубоко вздохнул. Выдохнул. Заставил плечи опуститься.   — Да, — ответил он, и голос его, только что срывавшийся на крик, снова стал ровным, почти безжизненным. — Всё в порядке. Случайно выронил телефон из рук.   Кунсайт посмотрел на осколки, потом на Сейю. Случайно выронил об противоположную стену?. Но он не задал лишних вопросов.   — Что-то случилось? — спросил Сейя, меняя тему.   Кунсайт кивнул.   — Собрание совета директоров. Все ждут в переговорной. Господин Тайки уже там.   Сейя провёл рукой по лицу.   — Чёрт, — выдохнул он. — Совсем забыл про это собрание.   Он подошёл к столу, взял со столешницы стакан воды, сделал глоток и поставил обратно. Внутри всё ещё кипело, но он заставил себя успокоиться.   — Что с Мэйо? — спросил он, не глядя на Кунсайта. — Избавились от тела?   Кунсайт подошёл ближе, понизил голос, хотя в кабинете никого, кроме них, не было.   — Всё чисто, — сказал он. — Никто её не найдёт. Дом, где её держали, был снят в аренду совершенно посторонним человеком. Он даже не подозревает, для кого снимался дом.   Сейя слушал, не перебивая.   — Ни одна камера ничего не зафиксировала, — продолжил Кунсайт. — Мы проверили. Все записи — чистые. Тела больше нет. Дом — в идеальном порядке, будто там никогда никого не было.   Сейя кивнул.   — Отлично, — сказал он, но в его голосе не прозвучало облегчения. — Ждём, что предпримет Джиба. Уверен, он не заставит себя ждать.   Он повернулся к помощнику.   — Усильте охрану Усаги и Тайо, — приказал он. — Ни один комар не должен пролететь мимо. Я не хочу, чтобы они оказались в опасности.   — Будет сделано, — кивнул Кунсайт.   — Вечером я ужинаю у господина министра, — продолжил Сейя, подходя к вешалке и снимая пиджак. — Пригласите журналистов. Пусть ждут у входа. Мы ответим на все их вопросы.   Кунсайт сделал пометку в планшете.   — Нужно поторопить Джибу, — сказал Сейя, поправляя галстук. — Нужно, чтобы он предпринял неправильный ход. Пока он сидит тихо, мы ничего не можем сделать. А если он начнёт действовать...   — Он ошибётся, — закончил Кунсайт.   — Именно, — кивнул Сейя. — Мы заставим его ошибиться.   Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся.   — Кунсайт.   — Да, господин Коу?   — Купи новый телефон. Такой же, как был. И восстанови все данные.   Кунсайт кивнул, не задавая лишних вопросов.   Сейя вышел из кабинета и быстрым шагом направился к переговорной.   Коридор был пуст, только редкие сотрудники, увидев его, почтительно склоняли головы и прижимались к стенам. Он не замечал их. Он шёл, и в голове у него пульсировала одна мысль, одно желание, одно сожаление:   «Почему ты не прислала это фото год назад? Почему не тогда, когда мы были счастливы? Почему сейчас, когда я не могу...».   Он не договорил. Не захотел.   Он толкнул дверь переговорной и вошёл.   За длинным столом из полированного чёрного дерева сидели члены совета директоров — двенадцать пар глаз, устремлённых на него. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с настороженностью, кто-то — с плохо скрываемым нетерпением.   Тайки сидел во главе стола, рядом с тем местом, которое по праву принадлежало Сейе. Увидев брата, он чуть заметно кивнул и отодвинулся, освобождая проход к соседнему креслу.   — Прошу прощения, господа, — сказал Сейя, занимая своё место. — Неотложные дела.   Члены совета закивали, зашептались. Никто не посмел спросить, что за дела. Никто не посмел выразить недовольство.   Сейя развернул повестку собрания и поднял глаза.   — Начнём, — сказал он ровным, спокойным, без единой эмоции голосом. — Вопрос номер один: финансовые итоги квартала...   Тайки сидел справа, слушал доклады и краем глаза наблюдал за братом. Он видел — что-то было не так. Что-то Сейя скрывал. Что-то, от чего его глаза, только что такие живые, снова стали пустыми, холодными и чужими.   Но он не спрашивал. Потому что знал — если Сейя захочет, расскажет сам.   А пока — пока была работа. Совет директоров. Цифры, отчёты, контракты. Всё, что отвлекало от того, что творилось внутри.   Сейя говорил, жестикулировал, спорил, доказывал — и в этой деловой круговерти он находил спасение. Забывал о ней. О её фото. О её сообщении. О том, как его член напрягся, когда он увидел её в этом кружеве.   «Работай, — сказал он себе. — Работай, а не думай. Не вспоминай. Не чувствуй».   И он работал.   А где-то в другом конце города Усаги сидела на кровати, сжимала в руках телефон и смотрела на экран. Сообщение доставлено. Прочитано. Ответа нет.   Она вздохнула и отложила телефон.   «Дура, — подумала она. — Что ты делаешь? Ему сейчас не до тебя. А ты ему свои трусы показываешь...».   Она закрыла лицо руками.   Но где-то глубоко теплилась надежда: она знала — он видел. Он смотрел. И, может быть, — хотя бы на секунду, — забыл о Джибе, о Макото, о той тяжёлой ноше, которую нёс на плечах.   Может быть, — хотя бы на секунду, — подумал о ней.   И этого было достаточно.  

***

  День клонился к закату.   Солнце, пробивавшееся сквозь жалюзи кабинета министра экономики, уже не было ярким и золотым — оно стало тяжёлым, багровым, почти кровавым. Длинные тени ложились на полированный дуб стола, на стопки документов, на портрет президента, висевший на стене. Где-то внизу, на улице, шумел город, но здесь, наверху, было тихо. Слишком тихо.   Сапфир сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в окно.   Нужно было собираться и ехать домой. Вечером приедет господин Коу. Приедут журналисты. Надо будет улыбаться, пожимать руки, отвечать на вопросы. Играть роль счастливого отца, который выдаёт дочь за самого влиятельного человека в стране.   Но в голове пульсировала одна мысль, одна, не дающая покоя и сильно выматывающая:   «Как помочь этому мальчику, не ранив дочь? Как исправить ту ошибку, которую я совершил в самом начале?»   Он закрыл глаза.   Министр вспомнил тот разговор в кабинете. Свои слова: «Я хочу, чтобы вы женились на Макото». Свою холодную, расчётливую улыбку, когда он обнажил оружие. Свой шантаж, прикрытый отеческой заботой.   «Идиот, — подумал он о себе. — Старый, самонадеянный идиот. Думал, что играешь в большую политику. А на самом деле просто разрушал жизни детей».   Он вздохнул, провёл рукой по лицу и начал собирать документы в папку.   Пора ехать.   В этот момент дверь кабинета открылась и на пороге появилась секретарша. Её лицо было бледным, а глаза — растерянными, почти испуганными.   — Господин министр, — сказала она, и голос её задрожал, — к вам пришли на встречу.   Сапфир нахмурился.   — Встречу? — переспросил он, откладывая папку. — Я никому не назначал. Прогони его.   Секретарша не двинулась с места. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и теребила край своего строгого пиджака.   — Господин министр, — повторила она, и в её голосе появились умоляющие нотки, — но он... он настаивает.   Сапфир почувствовал, как внутри закипает раздражение.   — Что значит «настаивает»? — его голос стал жёстче, в нём зазвучала та сталь, которой он так славился в совете министров. — Да кто он такой, чтобы указывать министру экономики Японии, что делать?   Секретарша опустила глаза.   — Его зовут... — она запнулась, будто боялась произнести это имя вслух, — Мамору Джиба.   Сапфир замер.   Кровь отхлынула от лица. Руки, только что уверенно собиравшие документы, повисли вдоль тела. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, и с силой опёрся руками о стол, чтобы не упасть.   Уверенность исчезла.   — Пусть войдёт, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно.   Секретарша кивнула и вышла.   Через несколько секунд дверь открылась снова.   Мамору Джиба вошёл в кабинет так, будто был здесь хозяином.   Он был одет с иголочки — тёмно-зеленый костюм, белая рубашка, идеально завязанный галстук. Чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые, точеные черты лица. Очки в тонкой металлической оправе блестели в лучах заходящего солнца.   Его можно было бы назвать прекрасным, если бы министр не знал, кто он на самом деле. Если бы не читал досье, которое дал ему Сейя Коу. Если бы не знал о о тех жертвах, которых он бесследно уничтожал на своём пути.   Холодный, стальной взгляд за стёклами очков. Ни тени сомнения. Ни тени страха.   Мамору чувствовал себя хозяином положения.   Он прошёл к креслу напротив министра, сел, не дожидаясь приглашения, и закинул ногу на ногу. Движения его были плавными, неторопливыми, почти ленивыми — как у хищника, который уверен, что добыча никуда не денется.   — Добрый вечер, господин министр, — сказал он, и его голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — разнёсся по тихому кабинету.   Он улыбнулся. Ледяной, вежливой улыбкой, от которой у Сапфира по спине побежали мурашки.   Сапфир посмотрел на него и не поверил своим глазам. Этот человек, этот монстр, который едва не убил его дочь, сидел перед ним, в его кабинете, в здании правительства, и улыбался.   Внутри всё вновь вскипело.   — Что вам надо? — закричал Сапфир, резко поднимаясь из-за стола. Его кулак с силой ударил по столешнице, заставив подпрыгнуть папки с документами. — Вы решили подписать себе смертный приговор и сами пришли ко мне?   Мамору не дрогнул.   Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он продолжал сидеть, закинув ногу на ногу, и смотреть на министра с той же ледяной, снисходительной улыбкой.   — Господин министр, — сказал он спокойно, — мне кажется, я ничего плохого не сделал, чтобы подписывать себе смертный приговор.   — Вы покушались на мою дочь! — заорал Сапфир, и его голос сорвался на фальцет. — Да вы сгниёте у меня в тюрьме! Я лично прослежу, чтобы вы никогда не увидели белый свет!   Мамору слушал, но его лицо оставалось непроницаемым.   — Я и пальцем не трогал вашу дочь, — сказал он, когда министр замолчал, тяжело дыша. — Мы с ней даже не знакомы.   Он чуть склонил голову и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на насмешку.   — Я думаю, кто-то целенаправленно решил оболгать меня. И я догадываюсь, кто это. — Он сделал паузу. — Видимо, ваш будущий зять?   Сапфир почувствовал, как подкашиваются ноги. Он медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, опустился обратно в кресло.   — Что? — выдохнул он. — Да как вы смеете?   Мамору ухмыльнулся.   — Вы слишком высокого мнения о нём, господин министр, — сказал он, и в его голосе прозвучала та ледяная нотка, которая заставила кровь в жилах министра стынуть. — Но я вам не враг. Я — ваш друг. И я желаю вашей семье лишь благополучия.   Сапфир посмотрел на него, не веря своим ушам.   — Зачем вы пришли? — спросил он, и голос его, только что громкий и требовательный, стал тихим, почти безжизненным.   Мамору чуть подался вперёд.   — Я всего лишь хочу, чтобы вы не мешали моим делам, — сказал он, и каждое слово его было как удар хлыста. — И не слушали злые языки, которые пытаются настроить вас против меня.   — Я выгоню вас! — крикнул Сапфир, вскакивая. — Я вызову охрану! Вы пожалеете, что пришли сюда!   Мамору не двинулся с места.   Вместо этого он медленно, неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Белый, плотный, без каких-либо опознавательных знаков. И бросил его на стол перед министром.   — Я думаю, вам стоит сначала посмотреть на это, — сказал он, и его голос стал тише, почти ласковым.   Сапфир посмотрел на конверт. Потом на Мамору. Потом снова на конверт.   — Что это? — спросил он, и его голос слегка задрожал.   — Доказательство того, что я вам не враг, — ответил Мамору.   Сапфир протянул руку. Пальцы плохо слушались, когда он брал конверт. Он открыл его — медленно, будто боялся того, что увидит.   Внутри лежали фотографии.   Девушка. Молодая, красивая, с длинными тёмными волосами. Она улыбалась в объектив, держа на руках маленького пёстрого котёнка. На следующем фото она была с мальчиком — лет двенадцати, в школьной форме, с ранцем за спиной. Мальчик был похож на неё — те же глаза, та же улыбка.   На третьем фото они стояли вместе, обнявшись, на фоне небольшого уютного дома.    Сапфир почувствовал, как земля уходит из-под ног.   Фотографии выпали из его рук и разлетелись по столу — одни упали на документы, другие соскользнули на пол. Он смотрел на них и не верил своим глазам.   Мамору улыбнулся — всё той же ледяной, спокойной улыбкой.   — Я уверен, что ваша супруга и не догадывается, что у вас есть вторая семья, — сказал он, и каждое слово его было как нож. — И довольно взрослый сын.   Сапфир поднял на него глаза. В его взгляде был ужас.   — Какой же это будет скандал, — продолжил Мамору, не торопясь, смакуя каждое слово. — А если вдруг об этом узнает господин президент и наш народ... — он сделал паузу, — разве они смогут и дальше доверять вам благополучие нашей страны?   Сапфир молчал. Его руки, лежавшие на столе, дрожали мелкой, противной дрожью.   — Что ты хочешь? — прошептал он, и в этом шёпоте не было ни прежней стальной уверенности, ни гнева. Только страх.   Мамору откинулся на спинку кресла и его улыбка стала шире.   — Просто не вмешивайтесь, — сказал он. — Этого достаточно.   Он чуть наклонил голову, словно разглядывая министра через увеличительное стекло.   — И да, — добавил он, — пусть ваша драгоценная дочь как можно скорее выйдет замуж за Коу. Уверен, они будут счастливой семейной парой.   Он поднялся. Медленно, плавно, без единого лишнего движения. Поправил пиджак, одёрнул лацканы.   — Всего доброго, господин министр, — сказал он и, не дожидаясь ответа, уверенной, спокойной походкой направился к выходу.   Дверь за ним закрылась.   Сапфир остался сидеть в кресле, беспомощно глядя на разбросанные по столу фотографии. Девушка улыбалась. Мальчик улыбался. Они были счастливы — там, в другой жизни, о которой никто не знал. Где он не был министром. Где не отвечал за целую странц. Где он был обычным любимым и любящим мужчиной и отцом.   Он закрыл лицо руками.   В кабинете было тихо. Только часы на стене тикали — мерно, равнодушно, отсчитывая секунды жизни, которая только что рухнула. Он не знал что ему делать. Он настолько тщательно скрывал эту свою вторую жизнь – что и подумать не мог, что кто-либо когда-нибудь о ней догадается. И что же теперь делать? Его мир рухнет, если все вскроется? Он не может этого допустить. Так же как и не может допустить страданий своей законной наследницы и бедного мальчика, на чьи плечи выпало столько горя и забот. Что же ему теперь делать?   Министр встал. Ноги тряслись и плохо его слушались. Нужно срочно ехать домой.   Особняк министра экономики сиял огнями.   Казалось, сам дом готовился к празднику — окна первого этажа были распахнуты, на подоконниках стояли вазы с живыми цветами, а у входа, на мраморных ступенях, слуги в белых перчатках поправляли красную ковровую дорожку. Но за этой показной красотой, за этим сиянием хрустальных люстр и блеском полированного мрамора скрывалось то, что видел только Сапфир, — страх. Липкий, холодный, всепоглощающий страх.   Он вышел из машины, но ноги его все еще продолжали плохо слушаться. Ступени казались слишком высокими, воздух — слишком тяжёлым. Где-то справа, за оградой, толпились журналисты — их голоса, приглушённые расстоянием, сливались в одно сплошное, назойливое жужжание. Камеры поблёскивали в свете вечерних фонарей, объективы были нацелены на вход, на дорожку, на него — на министра экономики, который только что узнал, что его жизнь больше ему не принадлежит.   — Господин министр! — Петсайт выбежала на крыльцо, поправляя причёску и одёргивая вечернее платье. — Вы слышите? Журналисты! Их так много!    Сапфир посмотрел на неё. На её встревоженное, но в то же время взволнованное лицо. Она не знала. Она ничего не знала.   — Да, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Много.   — Что с тобой, дорогой? — Петсайт взяла его под руку и заглянула в лицо. — Ты бледный. Не заболел?   — Всё в порядке, — соврал он, отводя глаза. — Просто устал.   Они вошли в дом. В холле пахло цветами и дорогими духами. Слуги в ливреях застыли у стен, готовые прислуживать. Где-то наверху, в своей комнате, Макото, наверное, уже одевалась к ужину. Выбирала платье, поправляла макияж, улыбалась своему отражению.   Глупая.   Она даже не догадывалась, во что ввязалась. Не знала, какой ценой ей досталось это счастье. Не знала, что её отец — не защитник, не опора, а всего лишь марионетка в чужих руках.   Сапфир поднялся к себе в кабинет, сел в кресло и несколько минут просто сидел, глядя в одну точку на стене. В голове было пусто. Только одна мысль пульсировала, как заноза: «Как же это всё исправить? Как?».   Ответа не было.   — Господин министр, — в дверях появилась экономка, — господин Коу прибыл.   Сапфир кивнул, поднялся и, заставив себя натянуть на лицо маску вежливого спокойствия, вышел в холл.   Сейя стоял в центре, и свет хрустальных люстр падал на него так, будто он был не просто гостем, а главным героем этого вечера. На нём был черный костюм и белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывающая ложбинку на груди. Чёрные волосы были уложены назад, открывая высокий лоб и острые, точеные черты лица. Он был безупречен. Как всегда.   «Как этому мальчику удаётся так держать себя в руках?» — подумал Сапфир, глядя на него. В его взгляде не было ни тени сомнения, ни страха, ни той тяжести, которая давила на плечи министра. Только холодная, выверенная уверенность человека, который привык играть по своим правилам.   Сейя заметил его, кивнул и направился к Макото.   Она сидела в инвалидном кресле в центре гостиной, и свет ламп падал на неё мягко, почти благоговейно. На ней было зелёное бархатное платье — глубокий, изумрудный оттенок, который делал её глаза ещё ярче, ещё выразительнее. Каштановые волосы были собраны в привычный высокий хвост, открывая тонкую шею и изящные серьги с изумрудами — подарок матери на совершеннолетие.   Увидев Сейю, она просияла.   Её глаза загорелись лихорадочным блеском, который бывает у людей, которые верят в чудо и ждут, что оно вот-вот произойдёт. Она смотрела на него с восхищением, с обожанием, с той детской, беззащитной надеждой, от которой у Сапфира сжималось сердце.   «Глупая, — подумал он. — Глупая девочка. Она даже не замечает, что он смотрит сквозь неё. Что она ему совершенно не нужна. Что он здесь не потому, что хочет, а потому, что должен. На что она надеется? На что?».   — Мистер Коу! — Макото протянула к нему руки, и Сейя, подойдя, взял их в свои. Его лицо, когда он смотрел на неё, было мягким, почти нежным. Но Сапфир видел — это маска. Такая же, как у него самого.   — Ты прекрасна, — сказал Сейя, и в его голосе не было лжи. Красивая девушка в красивом платье. Ничего больше.   — Спасибо, — прошептала Макото, и её щёки порозовели.   Сейя отпустил её руки и повернулся к министру.   — Господин министр, — он протянул руку, и Сапфир пожал её — холодную, сухую, безжизненную.   — Господин Коу, — ответил Сапфир, стараясь, чтобы голос звучал ровно.   — Госпожа Петсайт, — Сейя поклонился жене министра, и та, сияя, слегка склонила голову в ответ.   — Проходите, проходите, — засуетилась она. — Ужин почти готов.   В этот момент из холла донёсся шум — голоса, вопросы, щёлканье камер. Журналисты, которых Кунсайт пригласил по приказу Сейи, уже собрались у входа, и охрана едва сдерживала их напор.   — Господин Коу! Скажите, правда ли, что вы женитесь?   — Макото-сан! Макото-сан, как вы себя чувствуете?   — Господин Коу, как вы прокомментируете слухи о вашей помолвке?   Сейя улыбнулся своей ослепительной улыбкой, которую отрабатывал годами на сцене, когда нужно было очаровать тысячный зал. Он взял Макото за руку, вышел на крыльцо и встал за её креслом, положив руки на спинку.   — Добрый вечер, дамы и господа, — сказал он, и его голос, усиленный микрофоном, который предусмотрительно вынес кто-то из слуг, разнёсся над толпой. — Я рад, что вы все сегодня здесь.   Вспышки камер засверкали с удвоенной силой. Журналисты замерли, затаили дыхание.   — Слухи, которые ходят в последние дни, — продолжил Сейя ровным, спокойным, почти ласковым голосом, — правдивы. Мы с Макото действительно женимся.   Толпа ахнула.   Макото, сидевшая в кресле, сияла. Её глаза блестели от слёз — слёз счастья, слёз облегчения, слёз надежды. Она смотрела на журналистов, на камеры, на яркий свет софитов — и не замечала, что Сейя говорит о ней как о чужой, как о проекте, как о роли, которую нужно сыграть.   — Это любовь с первого взгляда, — сказал Сейя, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я никогда не встречал таких чистых, открытых девушек.   Он говорил, и каждое его слово было правдой — для тех, кто не знал. Для тех, кто видел только эту картинку: красивый мужчина, красивая девушка, красивая сказка.   Сапфир стоял в стороне, сложив руки за спиной, и смотрел на это представление. Он не улыбался. Не хлопал. Он просто смотрел — как будто со стороны, как будто это происходило не с ним, не с его семьёй, а с кем-то другим. С кем-то, кого он не знал.   Журналисты ловили каждое слово Сейи, камеры фиксировали каждый его жест. Он был в своей стихии — свет, софиты, внимание. Он столько лет был звездой, столько лет стоял перед камерами, что этот вечер не был для него особенным. Очередное интервью. Очередная ложь. Очередная роль.   — Господин Коу! — выкрикнул кто-то из толпы. — Но вы же недавно развелись! Как вы можете так быстро жениться снова?   Вопрос повис в воздухе.   Макото, сидевшая в кресле, побледнела. Она испуганно посмотрела на Сейю — ища поддержки, защиты, надеясь, что он не разозлится.   Сейя не изменился в лице.   Он продолжал улыбаться — всё той же ослепительной, лучезарной улыбкой.   — С Усаги Коу мы расстались в прекрасных отношениях, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, почти дружелюбным. — У нас есть общий сын, и мы оба заботимся о его благополучии. Но сердцу, как говорится, не прикажешь. Мы решили отпустить друг друга.   Журналист открыл рот, чтобы задать следующий вопрос — наверняка о том, не жалеет ли он о разводе, не слишком ли быстро он забыл мать своего ребёнка. Но Сейя не дал ему договорить.   — Мне кажется, — сказал он, и его голос, всё такой же ровный и спокойный, вдруг стал твёрже, стальнее, — мы сегодня собрались по чудесному поводу, чтобы ответить на все ваши вопросы относительно нашей свадьбы с Макото, а не для того, чтобы копаться в грязном белье.   Журналист замолчал. Камеры продолжали снимать.   Сейя улыбнулся — всё той же ослепительной улыбкой.   «Как он это делает? — подумал Сапфир, глядя на него. — Как он может быть таким хладнокровным? Таким уверенным? Таким... безупречным?».   Он посмотрел на этого мальчика — потому что Сейя, несмотря на все свои титулы и достижения, был для него всё ещё мальчиком, — и чувствовал, как внутри, вместе с болью и страхом, разрастается восхищение.   «Прости меня, мальчик, — мысленно сказал он, и голос его задрожал. — Прости, что втянул тебя в это. Прости, что не могу защитить. Прости, что... что по-другому никак».   Он взял себя в руки.   Натянул на лицо улыбку — ту самую, которую носил годами на светских мероприятиях и политических встречах, — и шагнул вперёд, присоединяясь к улыбающейся семье.   — Господа журналисты, — сказал он, и его голос зазвучал громко, уверенно, почти весело, — благодарим вас за внимание. Все вопросы вы сможете задать на пресс-конференции, которая состоится через несколько дней. А сейчас прошу нас извинить — нас ждёт семейный ужин.   Он кивнул охране, и те начали мягко оттеснять журналистов. Камеры продолжали щёлкать, вопросы продолжали звучать, но Сейя и Макото уже скрылись в доме.   В столовой царил полумрак. Большой стол, накрытый белоснежной скатертью, был уставлен хрусталём, фарфором и серебром. В центре, в хрустальной вазе, стояли розовые розы —любимые цветы Макото.    Макото сияла.   Она не могла скрыть улыбку — она сияла, как будто внутри неё зажгли миллион лампочек. Она смотрела на Сейю, на его профиль, на его руки, на его губы, которые только что говорили о любви с первого взгляда, и верила. Верила каждому слову.   — ...и я думаю, что платье должно быть белое, — щебетала она, пока Петсайт разливала суп по тарелкам. — Длинное, с открытыми плечами. И фата — обязательно фата. Я всегда мечтала о фате...   — Макото, — голос Сейи прервал её поток слов. Он был тихим, но в этой тишине каждое слово слышалось отчётливо.   Она замолчала и посмотрела на него.   — Нельзя влюбляться в вымышленный образ, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не стоит спешить. Вначале нужно узнать друг друга. Ты совершенно ничего обо мне не знаешь.   Макото улыбнулась детской, беззащитной улыбкой.   — Мне достаточно того, что я знаю, — ответила она. — Я никогда не встречала таких, как вы. Такие бывают только в книжках.   Сейя покачал головой.   — Я считаю, что для начала мы должны поставить тебя на ноги, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Пока не поздно. Врач сказал, шанс есть. Хоть и крошечный, но есть. Не все нервные окончания мертвы.   Петсайт, сидевшая напротив, закивала.   — Господин Коу прав, доченька, — сказала она. — Твоё здоровье — самое важное.   — Нет, — Макото покачала головой, и в её голосе появились капризные нотки. — Я не хочу ждать. Я хочу быть с вами сейчас.   — Макото, — Сейя подался вперёд, и в его глазах загорелся холодный огонь, — у тебя на первом месте всегда должна быть ты. Не стоит размениваться своим здоровьем и жизнью ради кого-то другого. Особенно если он того не стоит.   Сапфир молча наблюдал за этой сценой.   Он видел, как Макото хочет возразить — как её губы приоткрываются, как в глазах вспыхивает упрямство. Он видел, как Сейя готовится к спору — как напрягаются его плечи, как сжимаются кулаки.   — Господин Коу, — сказал Сапфир, и его голос, ровный и спокойный, разрезал тишину, — у меня есть к вам разговор. Давайте пройдём в мой кабинет.   Сейя удивлённо поднял бровь.   — Сейчас?   — Да, — кивнул Сапфир, поднимаясь из-за стола. — Это не терпит отлагательств.   Сейя посмотрел на Макото. Та кивнула, хотя в её глазах мелькнула тревога.   — Хорошо, — сказал он, поднимаясь.    Они вышли из столовой и направились по коридору. Сапфир шёл впереди, и его шаги были ровными, уверенными — такими, какими они должны быть у человека, который знает, что делает. Сейя шёл следом, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие.    Кабинет министра встретил их полумраком и запахом старой кожи и полированного дерева. Шторы были задёрнуты, только настольная лампа отбрасывала жёлтый, усталый свет на стопки документов.   Сапфир сел за стол, жестом приглашая Сейю сесть напротив.   — Что случилось, господин министр? — спросил Сейя, опускаясь в кресло. — Вы выглядите...   — Я знаю, как выгляжу, — перебил Сапфир, и в его голосе не было привычной вежливой мягкости. Только сталь. Холодная, выверенная сталь. — У нас мало времени, господин Коу. Поэтому я буду краток.   Он достал из ящика стола толстую папку, положил её перед Сейей и открыл.   — Что это? — спросил Сейя, глядя на документы.   — Ваш брачный контракт, — ответил Сапфир, — а также свидетельство о заключении брака.   Сейя замер.   — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Мы же только с утра с вами договаривались...   — Подпиши, — перебил Сапфир, и его голос стал жёстче. — Сейчас.   Сейя медленно поднялся.   — Господин министр, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которую Сапфир слышал на переговорах, когда решались судьбы многомиллиардных контрактов, — я не собираюсь быть вашей марионеткой.   Он развернулся и сделал шаг к выходу.   И в этот момент дверь кабинета распахнулась.   В комнату вбежали вооружённые люди — четверо, в чёрных костюмах, с пистолетами в руках, с лицами, скрытыми масками. Сейя замер на полушаге.   Время остановилось.   Он посмотрел на пистолеты, нацеленные ему в грудь, на людей в масках, на их безликие фигуры. Внутри него что-то оборвалось. А потом пришло понимание — холодное, тяжёлое, как свинец.   «Ловушка, — понял он. — Я попал в ловушку. И выбраться из неё не смогу».   Он перевёл взгляд на Сапфира. На его бледное, осунувшееся лицо. На глаза, в которых не было торжества — только усталость и какая-то странная, пугающая решимость. Этот человек, которого он считал союзником, только что загнал его в угол. И у Сейи не было оружия, чтобы защититься. Не было козырей, чтобы переиграть. Только два выхода, и оба — смерть. Смерть свободы или смерть себя.   Вслед за охраной в кабинет вбежала Петсайт, везя перед собою кредсло с Макото. Петсайт, тяжело дыша, прижимала руки к груди. Макото сидела в своём инвалидном кресле, её лицо было бледным, глаза — расширенными от ужаса.   — Отец? — прошептала она. — Что происходит?   Сапфир медленно поднялся из-за стола.   Он обвёл взглядом кабинет — вооружённую охрану, замершего у выхода Сейю, испуганную жену, дочь, которая смотрела на него с непониманием и страхом.   — У тебя есть два варианта выбраться из этого кабинета, Сейя Коу, — сказал он ровным, спокойным, почти безжизненным голосом. — Либо напрямую в тюрьму — за похищение человека, Сецуны Мэйо, и укрывательство её. Неизвестно, что ты с ней сделал, но я уверен, что следствие найдёт, к чему придраться.   Сейя замер.   — Либо, — Сапфир сделал паузу, и в его глазах, на секунду, мелькнуло что-то, похожее на сожаление, — моим зятем.   Тишина стала абсолютной.   Макото смотрела на отца, и в её глазах смешались ужас и непонимание. Петсайт прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу крик.   Сейя стоял, глядя на министра. В его глазах — сапфировых, глубоких — мелькнуло что-то, чего Сапфир не ожидал увидеть. Не страх. Не гнев. А пустоту. Бесконечную, ледяную пустоту человека, у которого только что отняли последний шанс на свободу. Внутри всё кричало — он хотел рвануть к двери, выбить пистолеты из рук охраны, сбежать, позвонить Усаги, сказать ей, что всё кончено, что он не может, не имеет права... Но ноги не слушались. Он стоял, приросший к месту, и смотрел, как его жизнь — та, которую он пытался спасти, — рушится на глазах. Он сам дал министру пулю, который тот решил его убить. Он сам утром рассказал ему о Мейо. Он сам вырыл себе могилу. Собственными руками. Он поверил и соверил глупость. Он ждал неправильных действий от Джиба, а по итогу сам угодил в свою же ловушку.   — Выбирай, — сказал Сапфир, и в его голосе не было угрозы. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость человека, который загнал себя в угол и теперь пытался найти выход.   Сейя продолжал молчать.   Кабинет замер в ожидании.