Валентинов день

Четверг всегда был для Уэнсдей Аддамс днём благостным. Не потому, что он стоял ближе всех к выходным - выходные в её понимании не отличались от будней, ибо каждый день был одинаково благословенно мрачен. Но четверг обладал особой аурой предвестия. Он пах свежим перегноем и надвигающейся сыростью. Он обещал, что завтра наступит пятница, а пятница, тринадцатое или нет - всегда несла в карманах нечто большее, чем просто дату в календаре. Пятница, тринадцатое, была днём, когда мир переставал притворяться. Уэнсдей любила этот день той любовью, какой обычные люди любят щенков или первые лучи солнца после затяжной зимы. В этот день не нужно было объяснять, почему ты предпочитаешь тень - свет сам прятался по углам. В этот день даже самые закоренелые оптимисты на мгновение замирали, оглядываясь через плечо. Это было время торжества её реальности. Поэтому четверг она терпела. Как терпят сырой бинт поверх свежей раны - неприятно, но необходимо ради того самого завтра. И всё было бы почти сносно. Почти счастливо. Если бы не Он. Если бы не тот, кто с первого февраля - начал методично, день за днём, насылать на неё эту... эту липкую, неуклюжую, неуместную нежность. Первый удар был нанесён в сердце. Буквально. Она вошла в зал фехтования, как всегда, за три минуты до начала. Пол был натёрт до зеркального блеска зеркал Уэнсдей не любила, они слишком много болтали, и в этом чёрном стекле пола отразилась её собственная тень. Спокойная. Собранная. Шпага лежала на скамье. Это само по себе не было странным - она часто оставляла её здесь, нарочито небрежно, чтобы никто не смел думать, будто она дорожит этим инструментом. Но сегодня на остром, как жало осы, лезвии алело нечто. Красная валентинка. Не просто кусок картона. Плотная, тонированная в глубине, словно её вырезали из самого центра засохшего пиона. И текст. Не каллиграфия, нет - это было бы слишком слащаво. Чёткий, почти типографский шрифт, выдавленный в толще бумаги. Французский. Она знала французский. Выучила для чтения записок Марии Антуанетты в оригинале. И сейчас слова, холодные и признательные, скользнули под кожу, как тонкая заноза.

«Je suis à toi. Je meurs d'amour pour toi mon serpent.»

Она сняла конверт со шпаги так, словно снимала с крючка пойманную рыбу - без эмоций, с одним лишь холодным расчётом. Бумага отправилась в огонь. Лезвие она протёрла спиртом. Трижды. Но след остался. Не на стали. Где-то глубже.

____________________

Второе число принесло ворону. Уэнсдей редко позволяла себе удивляться. Удивление - это потеря контроля, пусть на секунду, пусть на долю удара сердца. Но когда ранним утром, ещё в серой предрассветной мути, её пальцы наткнулись на нечто, лежащее на подоконнике, она замерла. Ворона она узнала сразу. Не по окрасу - птица была неестественно, пугающе чёрной, с полимерным блеском крыльев, - а по глазам. Стеклянным, но живым в своей неподвижности. Игрушка. Искусная работа. В клюве ворона было сердце. Уэнсдей невольно усмехнулась - и тут же поймала себя на этой измене. Обычно сердечки в клювах мультяшных птиц походили на перезревшую клубнику или воздушные шары. Это же сердце было иным. Она взяла его в руки. Тяжёлое. Гладкое. Твёрдый полимер, окрашенный в такие густые, тёмные тона красного, что цвет казался почти живым, почти пульсирующим. Анатомически правильное. Четыре камеры, предсердия, желудочки, дуга аорты. Кто-то заказал это. Кто-то искал мастера, способного отлить человеческое сердце из пластика. Кто-то знал, что она ненавидит слащавые символы, но уважает правду. Она поставила ворону на полку. Рядом с банкой, где в формалине плавал когда-то живой, паук. Птица и членистоногое смотрели друг на друга вечно.

____________________

Третий подарок вошёл в её личное пространство с наглостью квартирного вора. Вечер. Она разбирала постель - ритуал, лишённый всякой романтики, просто механическое действие, - и под подушкой её пальцы встретили сопротивление. Заколки. Шесть штук. Тяжёлые, основательные, чёрного металла. И на каждой - паук. Не мультяшный, не гротескный. Настоящий паук. Гравировка? Литьё? Она провела подушечкой пальца по изгибу лапок, по выпуклому брюшку. Каракурт. Чёрная вдова. Ядовитая, прекрасная, смертоносная самка. Уэнсдей смотрела на эти заколки в своём зеркале - том самом, которое она ненавидела, - и видела, как они меняют её. С ними она становилась не просто девочкой с косами. Она становилась воином, украшенным трофеями. Жрицей, принявшей подношение. Она надела одну. Потом сняла. Положила на прикроватную тумбу. Пауки смотрели на неё чёрными бусинами глаз.

____________________

Дни текли, как густая смола. Февраль вообще всегда казался Уэнсдей самым вязким месяцем. В нём не было ни осенней гнильцы, ни летнего зноя, ни зимней беспощадности. Февраль - это ожидание. Это вода, застывшая на грани между льдом и оттепелью. Каждое утро она просыпалась с одним и тем же вопросом, зажатым между рёбрами: «Что сегодня?». И каждый день находила ответ. Блокнот в переплёте из чёрной кожи, где страницы были заполнены не словами, а гербарием из сухих, ядовитых трав. Белладонна, аконит, болиголов. Никакой открытки. Никакой подписи. Только запах тлена и точёные стебли. Чёрный шёлковый платок. Длинный, широкий, тяжёлый. Она повязала его на шею и весь день ловила на себе взгляды - не понимающие, а испуганные. Платок делал её похожей на вдову. Ей шло. Маленький стеклянный флакон. Внутри - не духи. Внутри - вода. Простая, чистая, дистиллированная вода, в которой плавала одна-единственная чайная роза. Чёрная. Уэнсдей долго держала флакон против света, наблюдая, как лепестки медленно вращаются в своей тюрьме. Кто-то знал, что она не примет цветы в букете - это пошло. Но цветок в банке, как экспонат, как лабораторный образец - это можно было оставить. Она оставляла. Не благодаря, не принимая. Просто не выбрасывала. К субботе пятого февраля на её полках выстроилась целая коллекция. Молчаливая, тёмная, безликая. Имя дарителя отсутствовало с пугающей последовательностью. Ни намёка, ни росчерка, ни инициала. Только вещи. Только послания. И это бесило Уэнсдей больше всего. Она привыкла к открытым врагам. К тем, кто нападал в лицо, кто оставлял на её шкафчике угрозы, вырезанные из газет. Это было честно. Это имело форму и цвет. Это можно было ненавидеть или, в крайнем случае, уважать. А это? Это было как вода. Текло в руки, просачивалось сквозь пальцы, принимало форму любой емкости. Она не могла схватить это за горло. Не могла прижать к стене и спросить: «Чего ты хочешь?». Чего хочешь ты? Вопрос бился в висках каждую ночь.

____________________

И наступил четверг. Двенадцатое февраля. Уэнсдей знала эту дату наизусть. Не потому, что ждала. Не потому, что надеялась. Просто даты имели свойство врезаться в память, когда их повторяли слишком часто. Она спустилась к завтраку с твёрдым намерением не смотреть на почтовый столик в холле. Не проверять карманы пальто. Не заглядывать в свою комнату до вечера. Но почта сама нашла её. Официальное письмо. Конверт размера, не предназначенного для мелочей. И цвет - не белый, не кремовый, не бежевый. Чёрный. Настоящий, глубокий, матовый чёрный. Такой цвет получается, если смешать сажу с горечью и дать настояться несколько столетий. Бумага была плотной, с почти бархатистой поверхностью. На ощупь - как крыло летучей мыши. Она взяла конверт двумя пальцами. Не надорвала - вскрыла, проведя лезвием по сгибу, аккуратно, как хирург. Внутри лежал лист. Той же чёрной бумаги. Текст был выведен серебряными чернилами, которые мерцали в утреннем полумраке, словно лунный свет, разлитый по воде. Она читала медленно. Буква за буквой, позволяя словам проникать в кровь. «Уэнсдей. Ваш вечер в субботу. Прошу освободить его от присутствия кого-либо, кроме Вас. В меню: жаркое из воронятины, кровяная колбаса собственного приготовления, десерт с добавлением белладонны. Место встречи сообщу дополнительно. В случае неудачи вечера - будь то не угодившее Вам блюдо, моё неловкое слово или просто Ваше нежелание оставаться - я даю Вам полное и безоговорочное право прервать моё существование любым доступным способом. Обещаю не сопротивляться. Подписи не будет. Вы и так знаете, кто я. Всегда Ваш». Уэнсдей перечитала письмо трижды. Сначала - чтобы убедиться в подлинности угрозы. Потом - чтобы оценить кулинарные предложения (воронятина, надо же, где он её достаёт в феврале). В третий раз - просто чтобы продлить мгновение. Право убить отправителя в случае неудачи. Это был не просто жест. Не пустая романтическая гипербола. Это было приглашение. Не на ужин. На дуэль. На равный бой, где ставкой было не сердце, а право на жизнь того, кто осмелился. Она сложила письмо. Спрятала во внутренний карман жакета, близко к груди. Там, где обычно носят оружие или украденные улики.

____________________

За окном моросил дождь. Уэнсдей стояла у стекла и смотрела, как капли чертят на нём свои слепые маршруты. Вода стекала вниз, встречалась с другими каплями, сливалась в ручьи, разбивалась о подоконник. Февральская вода. Холодная, тягучая, бесконечная. Она думала о том, что этот месяц всегда был самым странным. В нём слишком много воздуха, застывшего между вчера и завтра. Слишком много влаги, не решающейся стать ни дождём, ни снегом. Слишком много тишины. Четверг уступал место вечеру. Уэнсдей достала письмо снова. Развернула. Положила на стол перед собой. Чёрная бумага на чёрном дереве. Серебряные буквы, похожие на шрамы. И это обещание. Это безумное, невозможное, абсолютно аддамсовское обещание позволить себя убить. Она вдруг поняла, что не знает, чего хочет больше. Убить его за дерзость? Или сохранить ему жизнь - хотя бы до субботы - чтобы увидеть, способен ли он выполнить обещанное? Пальцы коснулись заколки с пауком, которую она всё же надела сегодня утром. Металл был холодным, почти ледяным. Паук смотрел на неё из-за уха, из её собственных волос, одомашненный хищник. — Суббота. — сказала Уэнсдей пустой комнате. Дождь за окном ответил ей глухим стуком по стеклу. Вода текла. Время текло. Февраль всё никак не кончался. Но теперь у неё было, чего ждать. Не просто пятницы, тринадцатого. Не просто очередного подарка, подброшенного с настойчивостью маньяка. У неё было свидание. С возможным убийством в финале. Уэнсдей Аддамс позволила себе почти улыбнуться. Наверное, это и называлось - счастье.