Валентинов день

Весь день Уэнсдей провела в странном состоянии, которое отказывалась называть предвкушением. Энид крутилась вокруг, задавая вопросы, но получила только ледяной взгляд и односложное «отстань». К закату Уэнсдей достала из дальнего угла шкафа то, что привезла из дома и ни разу не надевала в Незримой академии. Платье было из тяжёлого чёрного бархата, с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине. Корсет плотно облегал фигуру, юбка струилась до самого пола. Уэнсдей долго смотрела на себя в зеркало, прежде чем выйти. Из отражения на неё смотрела не ученица Академии. Не дочь Гомеса и Мортиши. Кто-то другой. Кто-то, кто собирался на свидание. Пеннивайз был позавидовал навыкам перевоплощения. Она отогнала эту мысль, как назойливую муху. Северная башня стояла заброшенной уже лет двадцать. Когда-то там была обсерватория, но телескоп давно вывезли, а помещение заколотили. Уэнсдей пришлось приложить усилия, чтобы открыть ржавый замок - отмычки Аддамсов справились бы и не с таким. Внутри было темно и пахло пылью. Узкая винтовая лестница вела наверх, в круглый зал под самым куполом. Уэнсдей поднималась медленно, считая ступени. На сорок седьмой она услышала запах. Свечи. Воск. И тот самый аромат духов, тягучий и тёплый. Она вышла в зал и замерла. Лариса стояла у окна, спиной к двери. На ней было платье — красное, как кровь, как закат за окном, как всё то запретное, о чём Уэнсдей старалась не думать. Шёлк облегал фигуру, струился по бёдрам, открывал плечи. Тонкие бретельки держались на грани приличия. Белые волосы рассыпались по спине крупными локонами. Лариса обернулась на звук шагов. В её глазах мелькнуло одобрение - быстрое, но Уэнсдей его уловила. — Ты пришла. — Вы сомневались? — Ни секунды. — Лариса улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Уэнсдей внутри всё сжималось. — Я знала, что ты не сможешь отказаться от такого приглашения. Она сделала жест рукой, приглашая войти. Уэнсдей шагнула в круг света. Посреди зала стоял небольшой столик, накрытый на двоих. Чёрная скатерть, тяжёлые серебряные приборы, бокалы из тёмного стекла. И свечи. Десятки свечей - на столе, на подоконниках, на полу вокруг импровизированной обеденной зоны. Они горели ровным, тёплым пламенем, отбрасывая причудливые тени на стены. — Вы всё это устроили? — Уэнсдей обвела взглядом зал. — Для меня? — Для нас. — Лариса взяла со стола длинную спичку и принялась зажигать свечи, до которых ещё не добралась. Двигалась она медленно, почти танцуя. Красный шёлк струился при каждом шаге, открывая то стройную лодыжку, то край чулка. — Заброшенная башня, закат, свечи. Немного клишированно, согласна. Но, знаешь, иногда клише - это просто то, что работает. — Я не думала, что вы любите клише. — Я не люблю. — Лариса зажгла последнюю свечу и обернулась, опираясь бедром на подоконник. — Я люблю создавать моменты, которые запоминаются. А средства... средства вторичны. Уэнсдей подошла ближе к столу. — Воронятина. — Лариса произнесла это с гордостью, будто предлагала трюфели. — Заказала у одного знакомого ведьмака. Говорят, мясо ворона — редкий деликатес. Тем более для такого случая. — Для какого именно? — Для первого ужина с девушкой, которая мне интересна. — Лариса сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. — Садись. Пробуй. И не говори, что ты вегетарианка. Я знаю про твою любовь к кровавым стейкам. Уэнсдей села. Лариса заняла место напротив, и теперь их разделяли только свечи и полированная поверхность стола. Директриса подняла бокал с тёмно-красным вином. — За опасные знакомства? — За неизбежность. — поправила Уэнсдей, принимая бокал. Они выпили. Вино оказалось терпким, с нотками вишни и чего-то ещё, что Уэнсдей не смогла опознать. Воронятина на вкус напоминала дичь — жёстковатая, но пряная, с дымком. — Как тебе? — спросила Лариса, наблюдая за ней поверх бокала. — Съедобно. — Высшая похвала из твой уст, я полагаю. — Лариса усмехнулась и отрезала кусочек мяса. — Знаешь, я боялась, что ты не придёшь. Или придёшь но с топором и верёвкой. — Вы не производите впечатление человека, который часто боится. — Я и не боюсь. — Лариса отправила мясо в рот, прожевала, не сводя с Уэнсдей глаз. — Я просто... надеялась. Это другое. — Надежда - опасное чувство. — Всё опасное - интересно. Ты сама так говорила. Уэнсдей промолчала, делая ещё глоток вина. В башне было прохладно, но от свечей и близости Ларисы становилось жарко. Красное платье мерцало в свете огня, приковывая взгляд. Уэнсдей ловила себя на том, что рассматривает линию плеч, изгиб шеи, то, как падает локон на ключицу. — Ты сегодня особенно молчалива. — заметила Лариса, откладывая вилку. — Обычно ты кусаешься чаще. Я уже начала привыкать к твоим клыкам. — Я экономлю яд для достойной цели. — И кто же цель? — Лариса склонила голову, и в её глазах заплясали огоньки свечей. — Уж не я ли? — Вы, мисс Уимс. — Уэнсдей позволила себе лёгкую улыбку, — слишком очевидная цель. Стрелять по вам - всё равно что стрелять по амбару. Слишком крупно, слишком легко. Неинтересно. — Ах вот как. — Лариса рассмеялась - низко, грудью. — Значит, я слишком простая мишень. А кто тогда сложная? Энид? — Энид - это ходячий розовый лучик. В неё и целиться невозможно - глаза слепит. — Справедливо. — Лариса отпила вина, не сводя с Уэнсдей взгляда. — Слишком предсказуемо. Скучно. — А что для тебя не скучно, Уэнсдей? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и опасный. Уэнсдей встретила взгляд Ларисы и не отвела глаз. Тишина зазвенела, как натянутая струна. — Не скучно, — медленно произнесла Уэнсдей, — когда не знаешь, чего ожидать. Когда человек говорит одно, а делает другое. Когда он играет со мной, но при этом сам рискует обжечься. — И часто ты встречаешь таких людей? — Редко. — А сейчас? Уэнсдей выдержала паузу. Длинную. Тягучую. Достаточную, чтобы Лариса подалась вперёд, чуть ближе к свечам. — Сейчас я вообще не понимаю, чего ожидать. — призналась Уэнсдей. — И это... непривычно. — Непривычно - не значит плохо. — Лариса облизнула губы, и этот жест показался Уэнсдей намеренным, провокационным. — Новые ощущения полезны для... развития. — Для развития чего именно? — Характера. Мировоззрения. — Лариса помедлила. — Отношений. — У нас нет отношений. — Пока нет. Слово повисло между ними, как приглашение. Как вызов. Уэнсдей почувствовала, как румянец снова подбирается к щекам, и возненавидела себя за эту слабость. — Вы слишком самоуверенны, мисс Уимс. — А ты слишком хорошо это скрываешь, мисс Аддамс. — Лариса поднялась из-за стола и медленно обошла его, останавливаясь прямо за спиной Уэнсдей. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — Что? — Не «что». Кого. — Лариса наклонилась, и её дыхание коснулось уха Уэнсдей. — Я вижу девушку, которая боится. Не монстров, не зеркальных тварей, не того, что может выпрыгнуть из темноты. Она боится себя. Боится того, что может почувствовать, если позволит себе расслабиться. — Я ничего не боюсь. — Врёшь. — Голос Ларисы звучал почти ласково. — И это нормально. Бояться - нормально. Но знаешь, что ещё нормально? Уэнсдей молчала, боясь пошевелиться. Лариса стояла так близко, что она чувствовала тепло её тела через бархат платья. — Нормально - признать, что тебе нравится то, что происходит. — Лариса выпрямилась и снова обошла стол, возвращаясь на своё место, но не садясь. Оперлась руками о столешницу, глядя на Уэнсдей сверху вниз. — Нравится, когда тебя замечают. Когда с тобой играют. Когда дарят подарки. Уэнсдей внутренне напряглась, но лицо осталось бесстрастным. — Я не знаю, о чём вы. — Конечно, не знаешь. — Лариса улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и опасности одновременно, что у Уэнсдей перехватило дыхание. — Ты вообще ничего не знаешь. Ты просто девочка, которая получила кучу анонимных признаний и пришла на ужин в заброшенную башню в самом красивом платье, которое у неё есть. — Я надела это платье, потому что... — Потому что? — Лариса ждала, не сводя с неё глаз. Уэнсдей открыла рот и закрыла. Слова застряли в горле. Потому что хотела тебе понравиться. Потому что думала о тебе весь день. Потому что, кажется, схожу с ума. — Потому что оно подходит к случаю. — закончила она. Лариса рассмеялась - искренне, тепло, и от этого смеха у Уэнсдей внутри всё перевернулось. — Ты невозможна. Ты знаешь это? Просто невозможна. — Знаю. — И тебя это не беспокоит? — Беспокоит. — Уэнсдей наконец поднялась, встречаясь с Ларисой взглядом на одном уровне. — Но я привыкла. Беспокойство - это часть меня. — А хочешь - перестанет? — Что? — Беспокойство. — Лариса сделала шаг вперёд, и теперь между ними не осталось почти ничего. Только воздух, нагретый свечами и близостью. — Я могу сделать так, что ты забудешь обо всём. Уэнсдей замерла. Лариса смотрела на неё в упор, и в этом взгляде читалось всё. Абсолютно всё. Желание. Предвкушение. И что-то ещё, очень похожее на нежность. — Вы играете со мной. — выдохнула Уэнсдей. — Играю. — Лариса подняла руку и очень медленно, давая шанс отстраниться, коснулась пальцами её подбородка. — И мне это нравится. Тебе, кажется, тоже. — Я... — Тш-ш. — Лариса прижала палец к её губам, останавливая. — Не надо слов. Ты и так всё сказала. Своим взглядом. Своим дыханием. Тем, как ты сжимаешь край стола, чтобы не дрожать. Уэнсдей действительно вцепилась в столешницу так, что костяшки побелели. — Чего вы хотите? — спросила она, и голос предательски дрогнул. Лариса улыбнулась. Медленно. Опасно. И в этой улыбке было обещание чего-то такого, от чего у Уэнсдей подкосились бы колени, если бы она позволила себе эту слабость. — Чего я хочу? — переспросила Лариса, проводя пальцем по линии её скулы, спускаясь к шее, останавливаясь на ключице. — Сегодня я кормила тебя воронятиной. Поила вином. Создавала атмосферу. — Её рука легла на плечо Уэнсдей, оглаживая бархат. — Основное блюдо мы съели. Но, видишь ли... Она наклонилась совсем близко, почти касаясь губами уха. — Настоящий ужин не заканчивается на мясе. Всегда есть место для десерта. Уэнсдей затаила дыхание. — И кто же сегодня будет десертом? — спросила она, удивляясь собственной смелости. Лариса отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В её взгляде горело пламя - не свечное, настоящее, внутреннее. — Ты, Уэнсдей. — Её голос звучал низко, бархатисто, не терпя возражений. — Сегодня десертом будешь ты. Тишина в башне стала абсолютной. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Уэнсдей смотрела в глаза Ларисы и видела в них отражение собственного желания. Того, что она так долго прятала. Того, что вырывалось наружу. Того, что привело её сюда, в эту башню, в этом платье, в этот час. — А если я откажусь? — спросила она, проверяя границы. — Не откажешься. — Лариса улыбнулась, и в этой улыбке не было сомнений. — Потому что ты хочешь этого так же сильно, как и я. И потому что... — Она провела пальцем по её губам, едва касаясь. — Я не принимаю «нет» от девушек в таких платьях. Уэнсдей почувствовала, как внутри разгорается пожар. Тот самый, который она так долго тушила холодом и отстранённостью. — Докажите. — выдохнула она

____________________

Башня осталась где-то позади, растворилась в темноте, как сон. Уэнсдей не помнила, как они спустились по винтовой лестнице, как пересекли двор, как оказались в административном крыле. В памяти остались только отдельные вспышки — рука Ларисы в её руке, тяжёлое дыхание, смех, сорвавшийся с губ директрисы, когда они врезались в стену коридора. Кабинет Ларисы встретил их теплом и запахом кофе. Уэнсдей захлопнула дверь ногой, прижимая Ларису к деревянной панели. Поцелуй был жадным, глубоким, лишённым всякой нежности — только голод, копившийся неделями, вырвавшийся наружу. — Уэнсдей... — выдохнула Лариса между поцелуями, вплетая пальцы в её волосы. — Ты даже не представляешь... — Представляю. Голос Уэнсдей звучал низко, почти чужо. Она отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с Ларисой взглядом. В глазах директрисы горело что-то первобытное, опасное. Красное платье сбилось, открывая кружево чулок. — Я хочу тебя. — сказала Уэнсдей. Не спросила. Не предложила. Констатировала факт. — Тогда бери. И Уэнсдей взяла. Она схватила Ларису за запястья, разворачивая и толкая вглубь кабинета. Лариса ахнула, но не сопротивлялась. Наоборот — подавалась навстречу каждому движению, каждой новой точке соприкосновения. В центре кабинета лежал белоснежный ковёр с длинным ворсом. Уэнсдей видела его сотню раз, когда приходила сюда по делам, и всегда думала, что на такой поверхности особенно хорошо смотрится кровь. Или, как оказалось, разметавшиеся тёмные волосы на фоне белого. Она толкнула Ларису на ковёр. Директриса упала мягко, почти грациозно, и смотрела на Уэнсдей снизу вверх с выражением, которое невозможно было описать иначе как обожание пополам с голодом. Красное платье разошлось на бёдрах, открывая кружево чулок и полоску бледной кожи выше. — Ты даже не представляешь, — выдохнула Лариса, — как долго я этого ждала. — Представляю. — Уэнсдей опустилась на колени, нависая над ней. Она провела пальцем по ключице Ларисы, спускаясь ниже. — Я всё знаю, Лариса. — Знала с самого начала? — С первой валентинки. У тебя слишком характерный почерк. Лариса рассмеялась - хрипло, довольно. — Чёрт. Думала, я умнее. — Ты умнее. — Уэнсдей наклонилась, касаясь губами её шеи. — Просто слишком хотела, чтобы я догадалась. — И ты пришла. — И я пришла. Поцелуи становились глубже, смелее. Уэнсдей двигалась медленно, но неумолимо, исследуя тело Ларисы так, будто учила его наизусть. Шея. Ключицы. Плечи. Линия декольте, скрытая красным шёлком. — Сними. — выдохнула Лариса, дёргая бретельку. — Сними это с меня. Уэнсдей прикусила кожу чуть выше кружева чулка, и Лариса выгнулась дугой, вцепившись пальцами в белый ворс. Её дыхание сбилось, превратилось в прерывистые всхлипы. — Уэнсдей... — Молчи. Приказ прозвучал тихо, но Лариса послушалась. Только смотрела - широко раскрытыми глазами, в которых отражался лунный свет из окна. Уэнсдей целовала её живот. Бёдра. Внутреннюю поверхность бедра, самую чувствительную, самую близкую к тому месту, которое уже пульсировало в ожидании. Лариса дрожала - крупно, неконтролируемо. — Ты такая... — начала Лариса и осеклась, потому что Уэнсдей коснулась губами кружева. — Какая? — Совершенная... дурочка. — Неправда. — Правда. Уэнсдей подняла голову, встречаясь с ней взглядом. Лариса лежала на белом ковре, раскрасневшаяся, растрёпанная, в сбившемся красном платье, и была прекраснее всего, что Уэнсдей видела в своей жизни. — Ты хочешь этого? — спросила Уэнсдей, хотя ответ был очевиден. — Скажи. — Да. — Лариса облизнула пересохшие губы. — Да, Уэнсдей. Пожалуйста. И Уэнсдей наклонилась. Она делала это впервые, но интуиция подсказывала каждое движение быстрее любого учебника. Язык скользнул по кружеву, нашёл то, что искал — горячее, влажное, жаждущее. Лариса выдохнула что-то неразборчивое, вцепившись свободной рукой в волосы Уэнсдей. — Да... вот так... Уэнсдей убрала кружево в сторону, открывая доступ. Поцелуй стал глубже, интимнее, откровеннее. Она слышала, как участилось дыхание Ларисы, чувствовала, как сжимаются её пальцы в волосах, как дрожит тело при каждом новом движении. — Ты... — Лариса задохнулась на полуслове, выгибаясь навстречу. — Ты меня... Уэнсдей ускорилась. Ритмично, точно, не позволяя Ларисе отстраниться или передохнуть. Она хотела довести её до края. Хотела видеть, как директриса Незримой академии, сильная и неприступная, рассыплется на куски под её губами. — Уэнсдей... я... — Лариса закусила губу до крови, сдерживая крик. — Не смей сдерживаться. Приказ подействовал как спусковой крючок. Лариса вскрикнула - громко, не стесняясь, выгибаясь на белом ковре. Её тело сотрясала дрожь, пальцы до побелевших костяшек сжимали волосы Уэнсдей. Уэнсдей не останавливалась. Она доводила Ларису до пика снова и снова, пока та не обессилела, распластавшись на ковре в полной прострации. Тишина опустилась на кабинет, нарушаемая только тяжёлым дыханием Ларисы и стуком собственного сердца Уэнсдей. Она подняла голову, встречаясь с мутным, счастливым взглядом директрисы. — Ты... — выдохнула Лариса, не в силах закончить фразу. — Что? — Ты невозможна. Идиотка. Уэнсдей позволила себе тень улыбки. — Знаю. Она легла рядом, прямо на белый ковёр, чувствуя, как бьётся сердце Ларисы сквозь тонкую ткань платья. Лариса повернула голову, встречаясь с ней взглядом. — Это было... — она запнулась, подбирая слово. — Великолепно. — Я знаю. — Скромность тебя явно не украшает. — Я не стремлюсь быть украшенной. — Уэнсдей провела пальцем по щеке Ларисы, стирая дорожку от слезы, которую та даже не заметила. — Я стремлюсь быть эффективной. Лариса рассмеялась - тихо, устало, счастливо. — Ты эффективна, Уэнсдей. Более чем. Они лежали в тишине, глядя в потолок. Свечи в башне давно догорели, но здесь, в кабинете, горел только лунный свет. Белый ковёр под ними казался островом чистоты в тёмном море ночи. — Что теперь? — спросила Лариса. — В смысле? — Что мы будем делать завтра? Послезавтра? Через неделю? Уэнсдей помолчала, обдумывая ответ. — То же, что и всегда, — сказала она наконец. — Ты будешь директрисой. Я буду ученицей. Мы будем делать вид, что ничего не произошло. — А на самом деле? — На самом деле... — Уэнсдей повернулась на бок, заглядывая Ларисе в глаза. — На самом деле я буду ждать следующего приглашения. И считать дни до него. Лариса улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Уэнсдей внутри всё переворачивалось. — Долго считать не придётся, — пообещала она.

____________________

На этот раз всё было иначе. Не той лихорадочной гонкой, в которой сгорают мосты и рушатся запреты, а чем-то тягучим, почти ленивым. Лариса не торопилась. Она словно смаковала каждое мгновение, каждую секунду этой новой власти, которую Уэнсдей добровольно ей отдала. Они переместились к столу. Тяжёлое дерево, заваленное бумагами, которые Лариса одним движением смахнула на пол. Папки, отчёты, какие-то бланки - всё полетело вниз, смешиваясь с белым ворсом ковра. Уэнсдей позволила усадить себя на край стола. Бархатное платье уже давно покоилось где-то на полу рядом с красным шёлком. Она была обнажена — полностью, беззащитно, и от этой наготы хотелось провалиться сквозь землю. Не от холода. От того, как Лариса на неё смотрела. Директриса отступила на шаг, окидывая её взглядом с головы до ног. Медленно. Изучающе. С лёгкой улыбкой, в которой не было насмешки, но было что-то другое - тепло, смешанное с удивлением. — Какая же ты... — Лариса не договорила, покачала головой. Уэнсдей сидела, сжимая край стола побелевшими пальцами. Она чувствовала себя выставленной на обозрение. Экспонатом в галерее. Подопытным образцом. И это было до одури унизительно и до дрожи приятно одновременно. Лариса шагнула ближе. Провела ладонями по её бёдрам, по животу, выше - к груди, к шее, к лицу. Уэнсдей зажмурилась, позволяя этим прикосновениям растворить остатки самоконтроля. — Открой глаза. — тихо приказала Лариса. — Я хочу видеть тебя. Уэнсдей открыла. И тут же пожалела об этом. Потому что в глазах Ларисы читалось всё - и желание, и нежность, и что-то очень похожее на триумф. Но не злой. Не тот, от которого хочется защищаться. Тёплый. — Ты дрожишь. — заметила Лариса, проводя пальцами по её плечу. — Холодно. — Врёшь. Уэнсдей промолчала. Да, она врала. Ей не было холодно. Ей было страшно. Страшно до чёртиков, потому что никогда раньше она не позволяла никому видеть себя такой. Просто девочкой, которая понятия не имеет, что делать, когда на неё так смотрят. Лариса, кажется, поняла. Её улыбка стала мягче. — Расслабься, — прошептала она, целуя уголок губ. — Всё хорошо. Я никуда не тороплюсь. Она целовала её долго. Медленно. Не требуя ничего взамен, просто даря тепло и уверенность. Уэнсдей чувствовала, как напряжение уходит из плеч, как расслабляются мышцы, как тело само тянется навстречу этим ласкам. — Вот так. — выдохнула Лариса ей в губы. — Молодец. Её рука скользнула между ног Уэнсдей. Легко. Почти невесомо. Уэнсдей дёрнулась, но Лариса придержала её за талию, не давая отстраниться. — Тш-ш. Я просто хочу посмотреть. Пальцы коснулись того, что Уэнсдей всю жизнь считала своей самой большой анатомической странностью. То, что делало её не совсем девочкой, но и не мальчиком. То, о чём она старалась не думать, что прятала даже от себя. Лариса замерла. В её глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся чем-то другим — задумчивостью, интересом. — О. — только и сказала она. Уэнсдей захотелось провалиться сквозь стол, сквозь пол, сквозь землю, прямо в центр планеты, где жарко и темно и никто никогда её не найдёт. — Я... — начала она, не зная, что сказать. Извиниться? Объяснить? Сбежать? — Тихо. — Лариса прижала палец к её губам. — Не надо ничего говорить. Она снова опустила взгляд, разглядывая. Уэнсдей чувствовала, как горят щёки - предательский румянец, от которого невозможно спрятаться. Смущённая до невозможности. Лариса усмехнулась - но не зло, а как-то по-доброму, почти ласково. — Мило, Аддамс. — произнесла она задумчиво. — Только посмотри на него. Спит себе. И даже не думает просыпаться. Уэнсдей дёрнулась, пытаясь свести ноги, закрыться, спрятаться от этого взгляда и этих слов. Нос предательски дёрнулся - та самая злая детская привычка, которая всегда выдавала её с головой, когда она злилась или смущалась. — Не надо. — выдохнула она. — Пожалуйста... — Что - не надо? — Лариса поймала её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Не надо говорить правду? Не надо замечать, что ты смущена? — Я не... — Смущена. — перебила Лариса. — Красная, как этот ковёр был белым. И нос дёргается. Знаешь, как это мило? — Это не мило. — Голос Уэнсдей прозвучал обиженно, почти по-детски. — Это ужасно. — Для тебя - возможно. — Лариса провела большим пальцем по её скуле. — Для меня - самое прекрасное, что я видела сегодня. Она отстранилась, и Уэнсдей на мгновение испугалась, что сейчас всё закончится. Что Лариса встанет, поправит платье и скажет что-то вроде «извини, это было ошибкой». Но Лариса не встала. Она потянулась к тумбочке, где лежала забытая пачка сигарет. Щелчок зажигалки — и в кабинете запахло табаком. Лариса затянулась, глядя на Уэнсдей сквозь дым. — Ты куришь. — констатировала Уэнсдей тупо. — Иногда. — Лариса выпустила дым в сторону. — Когда нервничаю. — Вы нервничаете? — Я. — Лариса улыбнулась, стряхивая пепел в пустую кофейную чашку. — Представь себе. Директриса Незримой академии, женщина, которая видела всякое, нервничает рядом с голой девочкой на своём столе. — Я не девочка. — Девочка. — мягко поправила Лариса. — Моя девочка. Если ты не против. Уэнсдей открыла рот и закрыла. Возразить было нечего. Или слишком много всего, но ни одно слово не подходило. Лариса затушила сигарету и сделала то, чего Уэнсдей никак не ожидала. Она опустилась на колени. Прямо на белый ковёр, усыпанный сброшенными бумагами. Подняла взгляд на Уэнсдей, сидящую на краю стола. И в этом взгляде не было ничего от директрисы. Только женщина. Только та, кто хочет. — Лариса... — выдохнула Уэнсдей. — Тш-ш. Лариса взяла её за лодыжки, разводя ноги шире. Уэнсдей позволила. Она позволяла всё, потому что перестала понимать, где заканчивается она и начинается этот момент. — Я хочу, чтобы ты знала. — сказала Лариса, глядя на неё снизу вверх. — Мне всё равно, что там у тебя между ног. Мне важно, кто ты. А ты - девочка, которая мне безумно нравится. И если твоё тело устроено чуточку иначе... — она улыбнулась, — значит, мне повезло вдвойне. Больше интересного для изучения. — Я... — Тихо. Просто доверься мне. И Лариса наклонилась. Её губы коснулись внутренней стороны бедра. Легко, почти невесомо. Уэнсдей вздрогнула, вцепившись в край стола. Поцелуи поднимались выше - к паху, к тому месту, которого она стеснялась больше всего на свете. — Расслабься, — прошептала Лариса, касаясь дыханием чувствительной кожи. — Ты в безопасности. Первый контакт был таким нежным, что Уэнсдей показалось - это сон. Лариса целовала её там, где Уэнсдей никогда не позволяла себе даже касаться. Медленно. Осторожно. Будто боялась спугнуть. — Хорошо? — спросила Лариса, поднимая взгляд. Уэнсдей кивнула, не в силах говорить. Горло сдавило спазмом. Лариса улыбнулась и продолжила. Её язык двигался мягко, ласково, без той требовательности, с которой Уэнсдей действовала сама. Это было совсем другое. Не завоевание. Дарение. — Ты такая... — выдохнула Лариса между поцелуями. — Такая чувствительная. Такая живая. Просто расслабься, малышка. Я никуда не тороплюсь. Малышка. Фу, бе, гадость... Это слово ударило прямо в солнечное сплетение. Уэнсдей ненавидела уменьшительно-ласкательные. Все эти «крошка», «зайка», «солнышко» вызывали у неё рвотный рефлекс. Но «малышка» из уст Ларисы звучало иначе. Не покровительственно. Не унизительно. А так, будто Уэнсдей и правда была маленькой и ценной. Той, кого хочется оберегать. — Я... — начала она и осеклась, потому что Лариса сделала движение языком, от которого мысли разлетелись в разные стороны. — Молчи, — прошептала Лариса. — Просто чувствуй. Уэнсдей чувствовала. Слишком много. Слишком остро. Каждое прикосновение отдавалось во всём теле, заставляя кожу гореть. Она никогда не думала, что это может быть так... нежно. — Тебе нравится? — спросила Лариса, снова поднимая взгляд. Уэнсдей посмотрела на неё сверху вниз. Директриса на коленях. Директриса, которая делает ей - Уэнсдей Фрайдэй Аддамс - такое интимное, такое личное. И при этом смотрит с такой теплотой, что сердце пропускает удар. — Да. — выдохнула Уэнсдей. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Да, нравится. — Вот и славно. Лариса опустила голову, и Уэнсдей пришлось закусить губу, чтобы не застонать вслух. Ласка стала смелее, увереннее, но всё такой же бережной. Будто Лариса учила её тело откликаться, знакомила с ним заново. — Ты не представляешь, — прошептала Лариса, почти касаясь губами, — как приятно видеть тебя такой. Обычно ты колючая, как ёж. А сейчас... такая мягкая. Такая... моя. — Я не... — Уэнсдей сглотнула, пытаясь собрать мысли. — Я не ваша. — Пока нет. — Лариса улыбнулась ей между ног. — Но станешь. И снова поцелуй. Глубже. Откровеннее. Уэнсдей почувствовала, как по телу разливается тепло, как мышцы расслабляются, как уходит последнее напряжение. Она откинулась назад, опираясь на свободную руку, и позволила себе просто быть. Быть той, кого ласкают. Быть той, кого хотят. Быть той, кого не стыдятся. — Вот так, — выдохнула Лариса. — Молодец. Ты справляешься. Справляюсь? Уэнсдей хотела усмехнуться, но вместо этого выдохнула что-то нечленораздельное. Она не справлялась. Она растворялась. Таяла. Исчезала в этих прикосновениях, в этом голосе, в этой бесконечной нежности, которой никогда не знала. — Лариса... — выдохнула она. — Я... кажется... — Знаю. — Лариса ускорилась самую малость. — Я рядом. Я держу тебя. Просто отпусти. И Уэнсдей отпустила. Она не кричала, как Лариса час назад. Только выдохнула - длинно, прерывисто, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, как мир схлопывается до размеров этого стола, этой комнаты, этой женщины на коленях. Когда спазм прошёл, она открыла глаза. Лариса смотрела на неё снизу вверх с выражением, которое невозможно было описать иначе как обожание. — Привет. — тихо сказала она. — Привет. — выдохнула Уэнсдей. Голос дрожал. Щёки горели огнём. Всё лицо было красным - Уэнсдей чувствовала этот жар кожей. Она ненавидела румянец всю свою жизнь. Считала его предательством. Слабостью. Но сейчас, глядя в глаза Ларисы, она вдруг подумала - а может, это не так уж плохо? — Иди сюда. — Лариса поднялась с колен и притянула её к себе, обнимая. — Моя маленькая красная помидорка. — Я не маленькая. — Маленькая. — Лариса поцеловала её в макушку. — И красная. И моя. Привыкай. Уэнсдей уткнулась носом ей в плечо, пряча пылающее лицо. И впервые в жизни не хотела никуда бежать. Она хотела остаться.