Валентинов день

Валентинки. Из всех поводов для бесполезной суеты, которые придумало человечество, этот занимал твёрдое второе место после дня Святого Патрика. И, разумеется, именно «Офелия Холл» выпала честь стать главным почтовым отделением этой вакханалии розовых сердечек и дурацких стишков. А их с Энид комнату назначили сортировочным центром. Кто-то наверху явно обладал извращённым чувством юмора. За двадцать минут Уэнсдей возненавидела каждого, кто опустил конверт в ящик. Горы розового, красного, белого и прочих тошнотворно-пастельных оттенков грозили погребсти под собой её письменный стол. Воздух пропах дешёвыми духами, глиттером и отчаянием. Уэнсдей методично раскладывала конверты по кучкам: первый курс, второй, третий... Пальцы касались бумаги с таким выражением лица, будто она разбирала медицинские отходы. — Ты в курсе, что их нельзя читать? — Уэнсдей даже не повернула головы, но краем глаза заметила, как Энид, замершая над развёрнутым конвертом, резко захлопнула его и прижала к груди с максимально невинным видом. — Я? Читать? — Энид моргнула с преувеличенным непониманием. — Я просто... проверяла, не повреждён ли конверт! Вдруг там внутри что-то хрупкое? Сердечко сахарное, например? — Сердечко сахарное. — эхом повторила Уэнсдей тоном, которым могла бы сказать «трупный яд». — Разумеется. Они продолжили сортировку. Тишину нарушал только шелест бумаги да редкие вздохи Энид над особо «милыми» экземплярами. Уэнсдей уже мысленно составляла список тех, кому стоит подложить в обувь кактус, когда её пальцы наткнулись на нечто совершенно неформатное. Она подняла карточку и замерла. Это была валентинка. Если, конечно, можно назвать валентинкой листок, на котором кто-то попытался изобразить подсолнух. «Попытался» — ключевое слово. То, что предстало перед Уэнсдей, напоминало результат ядерного апокалипсиса в отдельно взятом цветочном горшке. Лепестки торчали в разные стороны под невозможными углами, сердцевина съехала набок и была закрашена чёрным так яростно, что бумага в том месте протёрлась почти до дыр. Жёлтый карандаш вышел за все мыслимые границы. Зелёный стебель извивался, как раненый червь. И во всём этом художественном бедствии Уэнсдей узнала почерк. Однозначно. Бесповоротно. Узнаваемо до дрожи. Пагсли. Её братец. — Это... — Энид вытянула шею, пытаясь заглянуть через плечо. — Это валентинка? Она похожа на... Я даже не знаю, на что она похожа. На бред сумасшедшего с попыткой повторить Ван Гога? На подсолнух, который попал в мясорубку и выжил? — На подсолнух, который не выжил. — машинально поправила Уэнсдей, всё ещё не в силах оторвать взгляд от этого кошмара. — И кому это счастье? Уэнсдей перевернула карточку. На обороте тем же неровным, но старательным почерком было выведено: «Юджину». — Юджину, — повторила она вслух. Энид подавилась воздухом. — Погоди. Твой брат посылает валентинку Юджину? Нашему Юджину? Пчелиному королю Юджину? Уэнсдей молчала, переваривая информацию. Вариантов было несколько. Либо Пагсли переживал кризис самоидентификации и решил, что он гей. Либо это была дружеская валентинка, что в представлении Аддамсов могло означать что угодно - от «спасибо, что не дал мне умереть от укуса пчелы в прошлом году» до «я закопал твоего врага в лесу, пользуйся». Либо он просто решил потренироваться в изобразительном искусстве и Юджин попался под руку как первая попавшаяся фамилия. В любом случае, это был не её почтовый маршрут. Юджин выживет и без того чтобы она её вручала. Или не выживет, но уже по другим причинам. Уэнсдей отложила шедевр брата в отдельную стопку «на сожжение». — О! Ещё одна! — Энид нырнула рукой в гору конвертов и выудила нечто, заставившее даже Уэнсдей приподнять бровь. Чёрный конверт. Бархатный. С кружевной окантовкой по краям, тонкой, как паутина. Никаких сердечек, никаких бантиков — только идеальная, выверенная эстетика траура. Он смотрелся среди розовых и красных конвертов как вдова на свадьбе. — Смотри, какая красивая! — Энид повертела конверт в руках, явно борясь с желанием его открыть. — И тяжёлая. Тут что, настоящий бархат? Ух ты. Это уже... — она начала подсчитывать, загибая пальцы, — кажется, двадцать третья такая? — Двадцать седьмая, — поправила Уэнсдей, и голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то дрогнуло. Двадцать семь. Двадцать семь одинаковых чёрных бархатных конвертов. Все на её имя. Все без обратного адреса. Все с одним и тем же аккуратным, чуть старомодным почерком на обороте: «Уэнсдей Фрайдэй Аддамс». Двадцать семь. Получить две дюжины валентинок было странно - откровенно пошло. Это попахивало одержимостью. Маниакальностью. Тем видом внимания, который обычно предшествует появлению полиции или, наоборот, её отсутствию, потому что труп ещё не нашли. И всё же. Уэнсдей ненавидела это признавать, но эта валентинка задевала какие-то струны. Струны, о существовании которых в своей мёртвой душе она даже не подозревала. Чёрный бархат. Кружево. Ни одной глупой надписи, ни одного «с валентиновым днём, крошка» — только её имя, выведенное с пугающей аккуратностью. Она уступала только той валентинке, что пришла сегодня утром отдельно. Металлическая пластина с выгравированным текстом, старательно выведенным, без единой ошибки. От того анонима. И оттого ещё более интригующая. — Может, это какой-то тайный поклонник решил, что розовый - это не твой цвет, и выбрал самую готичную бумагу во всём городе? — Розовый не мой. Уэнсдей взяла верхний конверт. Бархат приятно холодил пальцы. Она провела подушечкой по кружеву, задерживаясь на каждом узелке. Красиво. Дорого. Продуманно до мелочей. Она уже собиралась отложить и его в стопку «на анализ», когда Энид, не удержавшись, схватила его и, не спрашивая разрешения, вскрыла его с ловкостью опытного взломщика. — Энид! — Что? Я просто хочу посмотреть, что внутри! — Она вытащила карточку. Чёрный картон. Тиснение серебром. Лаконичная надпись, от которой у Уэнсдей всё внутри сжалось в тугой узел. Энид прочитала вслух, растягивая слова с нарастающим удивлением: — «Для Уэнсдей Фрайдэй Аддамс. Надеюсь на твоё снисхождение насчёт вчерашнего разговора. Л. У.» Тишина. Энид подняла глаза от карточки. В них плясали черти. Самые настоящие, розово-блондинистые черти, которые только что нашли золотую жилу. — Кто такой Л. У.? — спросила она максимально невинно, хлопая ресницами так часто, что, казалось, сейчас взлетит. Уэнсдей молчала. Она чувствовала, как кожа в районе скул начинает предательски теплеть. Румянец. Самый настоящий, позорный, физиологический румянец, который она не могла контролировать, как бы ни старалась. Щёки горели огнём, выдавая её с головой. — Оу, — выдохнула она, пытаясь собрать мысли в кучу. Голос предательски дрогнул. — Это... — Она заставила себя выровнять дыхание. — Понятия не имею. Энид смотрела на неё с выражением кота, дорвавшегося до сметаны. — Правда? Совсем-совсем не имеешь? Потому что у тебя лицо сейчас такого цвета... О, Уэнсдей, у тебя лицо такого цвета, как будто ты влюбилась! — Я не влюбляюсь. — Уэнсдей взяла себя в руки, заставляя голос звучать ровно и холодно. — Это физиологическая реакция на переутомление. Слишком много розового цвета в одном помещении. Это токсично. — Ага, конечно. — Энид уже не скрывала ухмылки. — Слушай, а кто у нас в школе имеет такие инициалы? Ларри из седьмого? Нет, он Л. П. Люсинда Уилсон? Она из другого корпуса. Лео Уильямс? Он вообще в начальной школе. — Энид. — Что? Я ничего не говорю! Я просто складываю два плюс два. Получается четыре. Или, в твоём случае, получается очень интересная история, которую ты мне обязательно расскажешь. — Она пододвинулась ближе, понижая голос до заговорщического шёпота. — Что было вчера? Почему он просит снисхождения? Что ты ему сделала? Уэнсдей сгребла все чёрные конверты в одну стопку, старательно избегая взгляда Энид. — Это не твоё дело. — Всё, что происходит в этой комнате — моё дело! — Энид картинно обиделась. — Я твоя лучшая подруга! Я имею право знать, кто шлёт тебе валентинки на бархатной бумаге и подписывается инициалами, как влюблённый идиот! — Она не школьница. — Она! Уэнсдей резко развернулась к ней, и Энид от неожиданности сделала шаг назад. Взгляд Уэнсдей был тёмным, непроницаемым, но за этой тьмой скрывалось что-то ещё. Что-то, чего Энид никогда раньше не видела. — Энид. — Голос Уэнсдей звучал тихо, но в нём звенела сталь. — Ты никому не скажешь об этом ни слова. Ни единой живой душе. Потому что если я узнаю, что по школе поползли слухи... — Да что ты мне сделаешь? — Энид сложила руки на груди, но в её глазах уже не было прежней уверенности. Уэнсдей позволила тени улыбки тронуть уголки губ. Улыбки, не предвещающей ничего хорошего. — Ты действительно хочешь это узнать? Энид сглотнула. — Ладно-ладно, молчу как рыба. Но ты мне потом всё равно расскажешь. — Она уже пятилась к своей половине комнаты, натыкаясь на разбросанные конверты. — Потому что я терпеливая. Я умею ждать. И у меня есть нюх на такие вещи. — У тебя нюх на неприятности. — Это одно и то же. Уэнсдей отвернулась к столу, пряча лицо от любопытных глаз соседки. Пальцы всё ещё сжимали чёрный бархатный конверт. Л. У. Лариса Уимс. Она уже знала, кто этот тайный аноним с металлической валентинкой. И теперь у неё было подтверждение. Два подтверждения. Проблема была не в том, чтобы вычислить отправителя. Проблема была в том, что делать с этим знанием дальше. И, что ещё хуже, в том, что проклятый румянец никак не желал сходить со щёк.

____________________

Корзинка оказалась тяжёлой. Уэнсдей несла её через всю территорию академии, игнорируя любопытные взгляды прохожих. Валентинки для персонала - отдельная категория почты, которую следовало доставить лично в руки. Формально это мог сделать кто угодно, но Уэнсдей вызвалась сама. Энид смотрела на неё так, будто у соседки выросла вторая голова, но благоразумно промолчала. Кабинет директрисы находился в конце длинного коридора первого этажа. Уэнсдей остановилась перед дверью, поправила корзинку в руках и глубоко вздохнула. Она постучала. — Войдите. Голос Ларисы звучал ровно, профессионально. Ни следа той хрипотцы, что была прошлой ночью. Уэнсдей толкнула дверь и шагнула внутрь. Кабинет утопал в бумагах. Стол был завален папками, отчётами и какой-то канцелярской ерундой. Лариса сидела в кресле, поправляя очки для чтения - Уэнсдей никогда не видела её в очках, и этот образ показался ей неожиданно... домашним. Директриса подняла взгляд, и на её лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся чем-то более тёплым. — Мисс Аддамс. — Лариса отложила ручку и сняла очки, позволяя им повиснуть на цепочке на груди. — Вот уж кого не ожидала увидеть сегодня. Энид обычно занимается доставкой. — Энид занята. — Уэнсдей поставила корзинку на край стола, стараясь не встречаться взглядом с Ларисой. — Валентинки для персонала. Здесь всё подписано. — О, валентинки. — Лариса усмехнулась и откинулась на спинку кресла. — Я уже и забыла про этот праздник. Знаешь, когда работаешь в школе, День святого Валентина превращается в сущий кошмар. Половина учеников пишет признания тем, кого увидят первый раз в жизни, вторая половина — тем, кого увидят в последний. — Она помедлила. — А ты? Получила что-нибудь интересное? Хотя бы одну валентинку? Уэнсдей внутренне напряглась, но лицо осталось бесстрастным. — Достаточно. — Достаточно — это сколько? — Лариса подалась вперёд, опираясь локтями на стол. Её взгляд скользнул по лицу Уэнсдей, задержался на скулах, на губах. — Десять? Двадцать? — Двадцать семь. Лариса моргнула. На её губах заиграла странная улыбка - не торжествующая, скорее задумчивая. — Двадцать семь валентинок. Впечатляет. — Нет. — Ах вот как. — Лариса медленно обвела пальцем край кружки с остывшим кофе. Она подняла глаза, встречаясь с Уэнсдей взглядом. — И что ты чувствуешь по этому поводу? Уэнсдей выдержала паузу. Достаточно долгую, чтобы в комнате повисло напряжение. Достаточно короткую, чтобы не показаться растерянной. — Ничего. — Ничего? — Лариса тихо рассмеялась. — Уэнсдей, двадцать семь валентинок от одного человека — Это не «ничего». Это либо очень приятно, либо очень пугающе. Что выбираешь? — Я выбираю не выбирать. — Уэнсдей поправила корзинку, которая уже начала съезжать с кипы бумаг. — Эмоции - это слабость. Поддаваться им - значит проиграть. — А кто говорит о том, чтобы поддаваться? — Лариса встала из-за стола и обошла его, останавливаясь в паре шагов от Уэнсдей. Слишком близко для формального разговора. Достаточно далеко, чтобы сохранять видимость приличий. — Можно просто... признать. Что тебе приятно. Хотя бы самую малость. Уэнсдей смотрела прямо перед собой, на стену за спиной Ларисы. Там висела какая-то грамота в рамке, но буквы расплывались. — Мне не бывает приятно. — Врёшь. Это было сказано так спокойно и уверенно, что Уэнсдей на мгновение потеряла дар речи. Лариса сделала ещё полшага вперёд. — Ты врёшь, Уэнсдей. И себе, и мне. — Её голос понизился, став почти интимным. — Я видела твоё лицо прошлой ночью. Когда ты смотрела на меня. Когда наши пальцы соприкасались. Тебе не было всё равно. И сейчас не всё равно. — Вы проецируете. — Возможно. — Лариса улыбнулась уголком губ. — А возможно, я просто умею читать людей. Даже таких сложных, как ты. Уэнсдей почувствовала, как предательский румянец снова начинает подбираться к щекам. Она сжала зубы, заставляя себя дышать ровно. Лариса не должна знать. Ни в коем случае. — Мисс Уимс, — голос Уэнсдей звучал ледяно, но ровно, — я здесь не для того, чтобы обсуждать мои чувства. Я здесь, чтобы доставить почту. Если вы не возражаете, я оставлю корзинку и пойду. — Возражаю. — Лариса скрестила руки на груди, и этот жест привлёк внимание Уэнсдей к линии её ключиц, открытых расстёгнутой верхней пуговицей блузки. — Ты даже не дашь мне взглянуть на валентинки? Вдруг среди них есть что-то интересное? — Это ваше право. Лариса вернулась к столу и начала перебирать конверты в корзинке. Уэнсдей наблюдала за её движениями - неторопливыми, почти ленивыми, но точными. Директриса явно наслаждалась процессом. — О, смотри-ка. — Лариса выудила розовый конверт с сердечками. — От первокурсницы. «Самой красивой директрисе во вселенной». — Она закатила глаза. — Дети. Думают, что лесть - это ключ к хорошим оценкам. Она отложила конверт в сторону и продолжила рыться. Уэнсдей замерла, наблюдая. В корзинке была чёрная валентинка. Лариса наткнулась на него и замерла. На её лице мелькнуло выражение, которое Уэнсдей не смогла интерпретировать - удивление? Смущение? Удовольствие? — О. — только и сказала Лариса. Она подняла конверт, повертела в руках, идеальных тонких пальцах. — Интересно, — произнесла Лариса, не глядя на Уэнсдей, — кто мог прислать мне такое? Это же ручная работа. Очень... атмосферно. Готика. — Понятия не имею. Голос Уэнсдей звучал ровно, но внутри всё сжалось. Лариса играла. Или проверяла. Или просто наслаждалась моментом. Уэнсдей не могла понять, что именно происходит, и это бесило больше всего. Лариса вскрыла конверт. Достала чёрную карточку с серебряным тиснением. Прочитала про себя. Её губы дрогнули. — «Самой интригующей женщине в этой школе. С надеждой на продолжение знакомства. Твой тайный поклонник». — Она подняла взгляд на Уэнсдей. — Без подписи. — Лариса небрежно отложила карточку а сторону — И с очень... личным посланием. Уэнсдей молчала, прокручивая в голове варианты. Лариса знает. Не может не знать. Но если знает - зачем эта игра? Зачем заставлять её стоять здесь и слушать это? — Как думаешь, — Лариса отложила все вскрытые конверты в сторону и сложила руки на столе, глядя на Уэнсдей в упор, — кто бы это мог быть? У тебя же талант к расследованиям. Твой внутренний Шерлок что-нибудь подсказывает? — Шерлок вымышленный персонаж. — А ты - нет. — Лариса подалась вперёд, и Уэнсдей снова ощутила этот взгляд - прожигающий, изучающий, слишком откровенный для простого разговора. — Ты умная, Уэнсдей. Ты замечаешь детали, которые другие пропускают. Неужели у тебя нет ни одной версии? Есть. Одна версия. И эта версия сейчас сидит напротив и смотрит на неё с притворным неведением. — Возможно, это кто-то, кто боится открытых признаний. — Уэнсдей позволила себе лёгкое пожатие плеч чувствуя как краснеет её шея. — Кто-то, кому проще писать анонимно, чем говорить в лицо. — Боится? — Лариса тихо рассмеялась. — Ты правда думаешь, что я кого-то пугаю? — Вы пугаете многих. — А тебя? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и опасный. Уэнсдей встретила взгляд Ларисы и не отвела глаз. — Меня мало что пугает, мисс Уимс. — Я заметила. — Лариса откинулась на спинку кресла, и в её позе появилось что-то расслабленное, почти довольное. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты не играешь по правилам. Ты вообще не признаёшь правил. Это... освежает. — Я не стараюсь освежать. — Знаю. — Лариса улыбнулась — тепло, открыто, и от этой улыбки у Уэнсдей внутри что-то ёкнуло. — В этом и есть твоя прелесть. Ты просто... есть. Настоящая. Без масок. Уэнсдей захотелось сказать, что она вся - одна сплошная маска. Что настоящего в ней не больше, чем в восковой фигуре. Что если Лариса увидит её без масок, то сбежит быстрее, чем от чумы. Но она промолчала. — Мне пора. — сказала Уэнсдей вместо этого. — Сортировка ещё не закончена. — Конечно. — Лариса встала, провожая её до двери. — Спасибо, что принесла. И... Уэнсдей? Уэнсдей обернулась уже на пороге. — Если твой тайный поклонник окажется слишком навязчивым, — Лариса говорила это так спокойно, будто обсуждала погоду, — ты всегда можешь прийти ко мне. Я знаю, как разбираться с такими вещами. — С навязчивыми поклонниками? — С анонимами. — Лариса чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное. — Я сама иногда пишу анонимные письма. Знаю все уловки. Уэнсдей замерла на секунду дольше, чем следовало. Лариса смотрела на неё в упор, и в этом взгляде читалось всё. Абсолютно всё. — Я запомню, — ответила Уэнсдей и вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Она сделала несколько шагов, прежде чем позволить себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Металлическая валентинка в кармане жгла кожу даже через ткань формы. Она знает. Лариса Уимс знает, что Уэнсдей догадалась. И Уэнсдей знает, что Лариса знает. И никто из них ничего не скажет вслух. Уэнсдей остановилась у окна, глядя на серое февральское небо. На губах сама собой заиграла улыбка - тонкая, опасная, предвкушающая. Скоро ужин.