Agony ( Агония)

Прошло 2 года после официального роспуска BTS. Чимин — успешный, признанный критиками артист, экспериментирующий с авангардным попом и современным танцем. Чонгук же, несмотря на невероятную популярность, находится в творческом тупике. Его сольные работы подвергаются жесткой критике за «безликость» и «потакание алгоритмам». Он чувствует себя потерянным.

***

Звук шампанского, смешивающийся с приглушенным гулом светской беседы, напоминал Чимину фальшивую симфонию. Он стоял у панорамного окна, отделяясь от блестящей толпы, и наблюдал, как огни Сеула мерцают внизу, как рассыпанные алмазы на черном бархате. Его собственное отражение в стекле — безупречный силуэт в черном смокинге от дизайнера, идеально уложенные пепельные волосы — казалось ему чужим. Маской, приросшей к коже. «Пак Чимин! Ещё один восторженный взгляд в вашу сторону. Кажется, критики от Vogue вас просто обожают». Чимин обернулся, автоматически активировав свою самую светскую, обезоруживающую улыбку. Перед ним стоял продюсер с телеканала, его взгляд скользил по Чимину с оценкой предмета роскоши. «Вы слишком добры, — голос Чимина звучал ровно, медово. Он отточил эти интонации до совершенства. — Просто пытаюсь быть честным в своем искусстве». «Честность — это новый тренд, — усмехнулся продюсер. — А у вас это получается… болезненно красиво. Ваше последнее шоу… эти трансформации через боль. Завораживает». «Спасибо», — кивнул Чимин, уже чувствуя, как от этой беседы начинает ныть челюсть от постоянной улыбки. Его взгляд, скользя по залу, нашел то, что искал подсознательно все эти минуты. В дальнем углу, почти слившись с тенью у барной стойки, стоял Чонгук. Он был одет дорого, но как-то небрежно — рубашка расстегнута на одну пуговицу больше, чем нужно, галстук болтался в руке. Он смотрел в бокал с темно-золотистым виски, а не на окружающий его блеск. Его осанка, всегда такая уверенная, королевская, сейчас казалась сломанной, плечи были ссутулены под невидимым грузом. Кто-то из рекорд-лейбла что-то оживленно говорил ему, жестикулируя, но Чонгук лишь изредка кивал, не отрывая взгляда от дна бокала. Что-то острое и горячее кольнуло Чимина под ребра. Не жалость. Нечто более темное, знакомое, почти уютное в своей горечи. Смотри-ка. Золотой мальчик уронил свою корону. «Извините, — вежливо прервал он продюсера. — Мне нужно поздороваться со старым другом». Он двинулся через зал, как торпедa, рассекая волны взглядов и приветствий, не останавливаясь. Его цель была одна. «…нужно больше хип-хопа, что-то заряженное, взрывное, — доносилось до Чимина, когда он приблизился. Голос менеджера был полон фальшивого энтузиазма. — Публика ждет твоего возвращения, Чонгук-сси! Того самого, энергичного!» Чонгук поднял взгляд. Его глаза, обычно такие ясные и яркие, были тусклыми, с красноватой поволокой от усталости или чего-то покрепче. Он увидел Чимина, и на долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — облегчение? Раздражение? — но тут же погасло, сменившись привычной, натянутой маской вежливости. «Чонгук, — сказал Чимин, и его голос прозвучал мягче, чем он планировал. Он кивнул менеджеру. — Можно на минуту?» Тот, узнав Чимина, почтительно отступил. Чимин взял Чонгука под локоть — жест, выглядевший как забота со стороны, но в котором была железная хватка — и увел его к запасному выходу, в пустой, тихий коридор, освещенный лишь аварийными лампочками. Дверь захлопнулась, заглушив шум вечеринки. Их окутала тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. «Что, Чимини-хён, пришел поздравить? — голос Чонгука был хриплым, он вырвал руку. — Или прочитать лекцию о том, как правильно держать бокал на светском рауте?» Чимин прислонился к холодной стене, изучая его. Он видел мелкую дрожь в пальцах, сжимавших стакан, тень щетины на идеальном когда-то овале лица. «Ты выпил слишком много, — констатировал Чимин, не отвечая на колкость. «А ты слишком мало. Может, поэтому всегда такой… отполированный, — Чонгук сделал глоток. — Идеальный Пак Чимин. Всегда на высоте. Всегда правильный. Надоело уже за тебя радоваться». В его тоне была не злоба, а изнеможение. Такое, что от него Чимину стало еще больнее. «Я видел рецензию на твой последний сингл, — сказал Чимин, переходя в атаку. Это был его язык — язык заостренных фраз, которые он вонзал, как скальпель, туда, где знал, что будет больнее всего. — «Попытка угодить алгоритмам Spotify ценой души артиста». Жестко». Чонгук вздрогнул, как от пощечины. Он опустил взгляд. «А твою последнюю хореографию назвали «самоистязанием в поисках смысла». Мы все теперь мазохисты, да?» «По крайней мере, я ищу, — парировал Чимин, и его голос зазвучал острее. — А ты что делаешь, Гукки? Играешь в безопасный поп? Танцуешь под фанеру на музыкальных шоу, как все эти одноразовые идолы? Ты лучше этого. Или… — он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду, — уже нет?» Это было жестоко. Чимин знал это. Он видел, как сжимаются челюсти Чонгука, как в его глазах вспыхивает огонь — не ярости, а глубокой, унизительной боли. «О, теперь я понял, — тихо, но с ледяной четкостью произнес Чонгук. — Ты пришел не читать лекцию. Ты пришел поглазеть на развалины. Убедиться, что твоя башня из слоновой кости все еще выше моего хлама. Поздравляю, хён. Ты выше. Ты чище. Ты — настоящее искусство. А я… — он развел руками, и брызги виски попали на мраморный пол. — Я — коммерческий провал с красивым лицом. Доволен?» Он повернулся, чтобы уйти, пошатнувшись. «Я не для этого, — слова вырвались у Чимина раньше, чем он смог их обдумать. В них прозвучала та самая трещина, которую он так тщательно скрывал. — Ты… ты смотришь на всех этих людей, на этого своего нового продюсера, на Ёнджуна, черт возьми… с такой легкостью. А на меня — как на противника. Почему?» Чонгук остановился. Он медленно обернулся. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из бледного мрамора. «Потому что ты и есть противник, Чимин, — выдохнул он. — Ты со своей правильностью. Со своей пронзительной, болезненной честностью, которая на поверку оказывается просто еще одной маской. Ты требуешь от меня… не знаю чего. Какой-то невозможной высоты. А когда я падаю, ты не ловишь. Ты приходишь и измеряешь глубину падения своим эталонным аршином. С Ёнджуном… с другими… мне просто. Не больно». Последние два слова повисли в воздухе между ними, холодные и неоспоримые, как приговор. «Мне с тобой больно». Чимин почувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его колкости, его превосходство, его изящная жестокость — все это рассыпалось в прах перед этой простой, страшной правдой. Он хотел быть для Чонгука всем. Стал — раной. Он не нашел что ответить. Он просто стоял, глядя, как Чонгук неуверенной походкой идет обратно к шуму и свету, оставляя его одного в холодном, тихом коридоре. Чимин медленно сполз по стене, опустившись на пол. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Гораздо реальнее, чем аплодисменты критиков в соседнем зале. В его голове зациклилась одна мысль, темная и липкая, как смола: Если не я, то никто. Если тебе со мной больно, то это твоя боль будет только моей. Я научу тебя тосковать по этой боли. Я заставлю. Он поднялся, отряхнул идеальные брюки и поправил манжеты. В отражении темного стекла запасного выхода он снова увидел безупречного Парка Чимина. Но теперь он знал, что под этой безупречностью зияет трещина. И из этой трещины медленно выползало что-то уродливое, голодное и абсолютно решительное. Игра только начиналась.