Agony ( Агония)

Вентиляция гудела ровно, на одной ноте. Чимин считал секунды между ударами своего сердца. Пять. Семь. Двенадцать. Слишком медленно. Слишком гулко. Дверь запасного выхода не открывалась. Чонгук не вернулся. Чимин вышел в коридор, миновал пост охраны, почти бесшумно скользя по мраморным плитам. Вечеринка все еще бурлила за плотными дверями главного зала, но Чимин повернул в другую сторону — к лифтам, ведущим в приватную зону отеля. У него не было плана. Только знание. Он знал, в каком номере остановился Чонгук. Потому что всегда знал. Лифт поднимался слишком медленно. Чимин смотрел на свое отражение в полированной стали и ненавидел его. Безупречный костюм. Безупречная укладка. Безупречная улыбка, которую он носил как униформу. Под ней кожа горела от невысказанного. Он вышел на двадцать седьмом этаже. Коридор был безлюден, только приглушенный свет бра рисовал на стенах геометрические тени. Чимин остановился перед дверью 2712. Постоял секунду, прислушиваясь к тишине. Он не стучал. Просто нажал ручку. Дверь поддалась. Чонгук сидел на широком подоконнике, распахнув окно в холодную февральскую ночь. Его рубашка была полностью расстегнута, галстук валялся на полу. Ветер трепал волосы, заставляя их падать на глаза, но он даже не пытался их убрать. В руке — пустой стакан, который он вертел за ножку, разглядывая блики далеких неоновых вывесок. Он не обернулся. «У тебя что, чип в меня встроен? — его голос был ровным, почти скучающим. — Или просто привычка вламываться без спроса?» Чимин закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. «Ты оставил дверь открытой». «А ты вошел. Разница есть». Чимин сделал шаг. Потом еще один. Ковер глушил звук его шагов, делая приближение почти бестелесным. Он остановился в метре от подоконника, достаточно близко, чтобы чувствовать холод, тянущийся от открытого окна. «Закрой. Замерзнешь». «Я люблю холод, — Чонгук наконец повернул голову. Его глаза блестели слишком ярко — не только от алкоголя. — Он честный. Он не притворяется теплом». Чимин сглотнул. Ком в горле разрастался, мешая дышать. «Я не притворяюсь». «Нет? — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой, надломленной. — Ты просто не знаешь, какой ты настоящий. Слишком долго был идеальным. Слишком долго танцевал так, как надо. Говорил то, что ждут. Любил… — он запнулся, отвел взгляд. — Любил так, как принято. Аккуратно. Дозированно. Без права на падение». Внутри Чимина что-то оборвалось. Не резко, не с треском — медленно, как нитка жемчуга, которую режут лезвием. Бусины покатились в пустоту, и он не мог их поймать. «Ты не знаешь, о чем говоришь». «Не знаю? — Чонгук спрыгнул с подоконника. Движение было резким, почти агрессивным, но он пошатнулся, и Чимин инстинктивно протянул руку, чтобы подхватить. Чонгук перехватил его запястье. Сильно. До боли. — Тогда докажи». Пальцы Чонгука впивались в кожу, оставляя красные следы. Он смотрел в упор, и в его взгляде не было ни мольбы, ни нежности. Только вызов. Только жажда разбить что-то. Разбить его. «Докажи, что ты не притворяешься, — тихо, одними губами. — Сделай мне больно по-настоящему. Или уйди». Тишина повисла между ними, плотная, как вода. Чимин мог уйти. Мог разжать хватку, сделать шаг назад, сослаться на завтрашнюю репетицию, на усталость, на здравый смысл, который орал где-то на задворках сознания. Но он смотрел на Чонгука — на его дрожащие губы, на то, как вздымается грудь под расстегнутой рубашкой, на тонкую голубую вену на шее, пульсирующую в бешеном ритме — и понимал, что не уйдет. Он не уходил последние десять лет. Куда ему было идти? Чимин сделал то, чего не позволял себе никогда. Он перестал контролировать. Он рванул Чонгука на себя — резко, грубо, без той аккуратной бережности, которой славился. В их столкновении не было грации. Чимин вжал его спиной в холодную стену рядом с открытым окном, и Чонгук выдохнул — не удивленно, а облегченно, будто ждал этого удара всю жизнь. «Ты хочешь боли? — голос Чимина сел, превратившись в хриплый шепот. Его пальцы сжались на бедрах Чонгука, вминая ткань дорогих брюк в кожу. — Хочешь знать, какой я настоящий?» Чонгук не ответил. Он смотрел в глаза Чимина с той самой пугающей открытостью, с которой смотрел всегда — в упор, не мигая, отдаваясь этому взгляду целиком. Его руки легли на плечи Чимина, но не отталкивали. Тянули ближе. Чимин впился губами в его шею — не поцелуй, укус. Чонгук дернулся, но не застонал, не попросил остановиться. Его пальцы вцепились в волосы Чимина, притягивая еще ближе, требуя продолжения. «Ты… — Чимин выдыхал слова в соленую кожу, зализывая следы своих зубов. — Ты смотришь на него… на Ёнджуна… с такой легкостью. Будто он часть твоего воздуха. Будто он тебя не ранит». Он оторвался от шеи, чтобы видеть лицо Чонгука. Тот закусил губу, но не отводил взгляда. В его глазах блестели слезы — или просто блики неона, Чимин не мог разобрать. «А ты? — голос Чонгука дрожал, срывался в хрипотцу. — Ты меня ранишь. Всегда. Каждым своим молчанием. Каждым взглядом, которым ты смотришь сквозь меня, когда думаешь, что я не вижу. Каждым разом, когда выбираешь свой проклятый контроль вместо… — он всхлипнул, коротко, судорожно. — Вместо меня». Чимин замер. Слова Чонгука падали на него, как капли расплавленного свинца — прожигали кожу, оставляли незаживающие ожоги. Он думал, что защищал их обоих своей сдержанностью. Думал, что дистанция — это безопасность. А оказалось — предательство. «Я… — начал он, но Чонгук не дал договорить. Он рванул воротник рубашки Чимина, притягивая его к себе. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — горячее, прерывистое, отчаянное. «Не надо слов, — выдохнул Чонгук. — Просто будь здесь. По-настоящему. Хоть раз». Чимин перестал думать. Он целовал Чонгука так, как целуют в последний раз — жадно, беспощадно, без надежды на завтра. Он сдирал с него рубашку, пуговицы с треском разлетались по паркету, и этот звук казался Чимину слаще любой музыки. Он толкнул Чонгука обратно на стену, вжимаясь всем телом, не оставляя пространства для сомнений. «Ты смотришь на всех, — шептал он, вбивая слова в губы Чонгука между поцелуями. — На фанатов. На камеры. На него. Улыбаешься. Сияешь. А я смотрю только на тебя. Всегда. Десять лет. И ты не имеешь права… не имеешь права смотреть на кого-то еще… так, как смотришь на меня…» «Чимин… — Чонгук выдохнул его имя, как молитву. Его руки скользнули под смокинг, под идеально выглаженную рубашку, царапая ногтями спину. — Чимин, пожалуйста…» «Пожалуйста — что? — Чимин остановился. Его губы зависли в миллиметре от губ Чонгука. — Скажи. Чего ты хочешь». «Чтобы ты перестал быть идеальным, — прошептал Чонгук. — Будь уродливым. Будь злым. Будь ревнивым. Будь моим. Таким, какой ты есть. Даже если это будет меня убивать». Чимин смотрел в его глаза, залитые слезами, и видел в них себя — отражение собственной темноты, собственной неутолимой жажды. Чонгук не боялся его. Чонгук принимал. Чонгук просил об этом. И Чимин перестал сдерживать монстра. Он перевернул их, усаживая Чонгука на подоконник, спиной к открытому окну. Холодный ветер врывался в комнату, обжигал мокрые от слез щеки, путал волосы. Внизу, в двадцати семи этажах под ними, горел Сеул — равнодушный, прекрасный, чужой. А здесь, на краю бездны, Чимин держал в руках то единственное, что имело значение. Он вошел в Чонгука резко, без подготовки, и тот вскрикнул — не от боли, от облегчения. Его ноги обхватили талию Чимина, притягивая ближе, впуская глубже. Его пальцы вцепились в плечи Чимина так сильно, что наверняка останутся синяки. Он хотел оставить след. Он хотел носить Чимина на своей коже. «Скажи это, — выдохнул Чимин в разбитые губы, двигаясь медленно, мучительно, вбиваясь в податливое тело с размеренной жестокостью. — Скажи, что ты мой». «Твой, — Чонгук выгибался навстречу, ловя каждый толчок, разбиваясь о Чимина снова и снова. — Всегда был твоим. Только ты этого не видел… или не хотел видеть…» «Видел, — Чимин прикусил мочку его уха, слизывая соленый привкус пота и слез. — Я все видел. Каждую твою улыбку другим. Каждое слово, сказанное не мне. Я считал их. Я… ревновал тебя к воздуху, которым ты дышишь в чужой комнате». «Тогда почему ты молчал? — в голосе Чонгука звучала такая мука, что у Чимина остановилось сердце. — Почему ты позволял мне думать, что я тебе не нужен?» Потому что я боялся, хотел сказать Чимин. Потому что ты — единственное, что я не могу контролировать. Потому что потерять тебя страшнее, чем никогда не иметь. Вместо этого он уткнулся лицом в изгиб шеи Чонгука и задохнулся от его запаха. «Я думал, если скажу — спугну, — голос Чимина был глухим, сломанным. — Думал, ты уйдешь. Что тебе не нужна моя тьма. Ты такой светлый, Гукки. Ты всегда был светом. А я… я не умею быть светом. Я умею только гореть». Чонгук развернул его лицо, заставляя смотреть в глаза. Его пальцы дрожали на скулах Чимина. «Ты никогда не был светом, — сказал он тихо. — Ты — огонь. Ты сжигаешь дотла. И знаешь что? Я устал греться в чужих лучах. Я хочу гореть с тобой. Даже если это последнее, что мы сделаем». Он поцеловал Чимина сам — мягко, почти нежно, контрастируя с жесткостью их тел. В этом поцелуе не было требований. Было прощение. Было обещание. Была капитуляция. Чимин двигался в нем быстрее, теряя контроль, теряя ритм, теряя себя. Его пальцы впивались в бедра Чонгука, оставляя багровые полумесяцы — карта территории, которую он наконец осмелился назвать своей. Чонгук откинул голову назад, подставляя горло холодному ветру, и застонал — громко, не сдерживаясь, отдавая этот звук только ночи, только Чимину. Когда они кончили — почти одновременно, Чимин в горячую глубину, Чонгук на холодный мрамор подоконника — в комнате стало тихо. Только дыхание, тяжелое, прерывистое, и гул вентиляции, и далекий шум города внизу. Чимин медленно отстранился. Его руки все еще дрожали, когда он попытался застегнуть рубашку Чонгука — бесполезно, пуговицы валялись по всему полу. Он снял свой смокинг и накинул на плечи Чонгука, закутывая в черную ткань, пахнущую его духами. Чонгук смотрел на него — уже без вызова, без гнева. Устало. Почти счастливо. «Теперь ты знаешь, — сказал он. — Какой я настоящий». «Я всегда знал, — Чимин коснулся губами его лба. Легко, почти невесомо. — Я просто боялся, что ты испугаешься меня в ответ». Чонгук усмехнулся. Слабо, но без горечи. «Глупый. Я никогда тебя не боялся. Я боялся только, что однажды ты перестанешь на меня смотреть». Чимин закрыл глаза. Внутри него все еще бушевал пожар, но сквозь дым начинало пробиваться что-то новое. Что-то, похожее на покой. Он поднял Чонгука на руки — тот не сопротивлялся, только уткнулся носом в его шею — и отнес на кровать. Укрыл одеялом. Долго смотрел, как закрываются тяжелые веки, как расслабляется лицо, как исчезают острые углы, сменяясь той самой детской мягкостью, которую Чимин помнил со времен их общежития. «Останься, — прошептал Чонгук, не открывая глаз. — Не уходи в свою пустую квартиру. Останься здесь». Чимин лег рядом, поверх одеяла. Он не касался Чонгука — просто лежал, слушая его дыхание, постепенно становящееся ровным и глубоким. Смотрел в потолок, на отблески неона, проникающие сквозь неплотно задернутые шторы. Он остался. Впервые за долгое время он остался. И это было страшнее всего. Чонгук уснул быстро — сказывались алкоголь, усталость, разрядка. Чимин лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разрушить эту хрупкую иллюзию мира. Его взгляд скользил по комнате, цепляясь за детали: разбросанная одежда, пустой стакан на подоконнике, темный экран телевизора, в котором отражались они двое — смутные силуэты на белой простыне. Его телефон завибрировал в кармане пиджака, оставленного на кресле. Чимин не шевельнулся. Потом еще раз. И еще. Когда вибрация стихла, он все же встал, стараясь не шуметь. Достал телефон. Три пропущенных от менеджера Чонгука. И сообщение. «Чонгук-сси завтра в 8 утра встреча с лейблом. Обсуждают стратегию перезапуска. Пожалуйста, напомните ему. Он не берет трубку». Чимин посмотрел на спящего Чонгука. На темные круги под глазами, выделяющиеся даже в полумраке. На ссадину на скуле, оставленную его небритой щекой. На беззащитность, разлитую в каждой линии расслабленного тела. Он набрал ответ: «Перезапуск отменяется. У него грипп, высокая температура. Перенесите встречу на следующую неделю». Отправил. Заблокировал номер менеджера. Выключил звук. Вернулся в кровать, придвинулся ближе к спящему Чонгуку. Осторожно, чтобы не разбудить, провел пальцами по его волосам — мягким, пахнущим дымом вечеринки и чем-то родным. «Я никуда тебя не отпущу, — прошептал он в тишину. — Ни к лейблам, ни к критикам, ни к нему. Ты хотел моей тьмы? Ты ее получишь. Всю, без остатка». Чонгук вздохнул во сне и повернулся к нему, инстинктивно ища тепло. Его рука легла на грудь Чимина, прямо над сердцем. Чимин смотрел в потолок до самого рассвета. Утром Чонгук проснулся от того, что солнечный свет резанул по глазам — кто-то раздвинул шторы. Он зажмурился, натянул одеяло выше, пытаясь спрятаться, и тут же почувствовал пустоту рядом с собой. Он сел резко, рывком. Простыня сползла, обнажая синяки на ребрах — следы пальцев Чимина. В комнате никого не было. На тумбочке лежала записка, вырванная из отельного блокнота. Почерк Чимина — острый, летящий, узнаваемый из тысячи. «Уехал на утреннюю репетицию. Не вставай резко, колено побаливает после вчерашнего — я заметил. Закажи завтрак, ты ничего не ел. Я позвоню вечером». Ниже, мелкими буквами, будто после колебания: «Ты не приснился мне. Я тоже не приснюсь». Чонгук скомкал записку. Разжал пальцы. Расправил на колене, разглаживая морщинки. Спрятал в ящик тумбочки, между Библией и списком мини-бара. И улыбнулся впервые за долгие месяцы — горько, беспомощно, обреченно. Вот ты какой, Пак Чимин. Даешь мне все, кроме себя.

***

Три недели спустя Чонгук впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на вдохновение. Это случилось внезапно, как приступ лихорадки — ночью, в пустой студии, когда он перебирал старые демо и наткнулся на запись десятилетней давности. Их голоса, молодые, необработанные, поющие дурацкую песню под акустическую гитару. Тэхён фальшивил. Хосок смеялся в припеве. А Чимин и он делили один микрофон на двоих, касаясь губами почти вплотную. Чонгук вытащил сэмпл, наложил бит, исказил вокал, превратив воспоминание в нечто новое, пульсирующее, живое. Он работал до утра, не замечая времени, и когда за окном забрезжил рассвет, у него был готов костяк трека — сырой, дерзкий, не похожий ни на что, что он делал раньше. Ему нужен был свежий взгляд. Чужое ухо. Кто-то, кто поймет, но не будет судить. Он открыл список контактов. Пролистнул Чимина — слишком рано, Чимин спит после вчерашнего показа. Пролистнул Намджуна — тот в Лондоне. Остановился на имени, которое не открывал месяцы. Ёнджун. Ответ пришел через минуту. «Я в Сеуле. Приеду через час. Кофе захватить?» Чонгук откинулся в кресле, чувствуя, как напряжение начинает отпускать плечи. Ёнджун не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Просто был рядом — легко, без надрыва, без груза общей истории, которая тянула Чонгука на дно каждый раз, когда он слишком долго смотрел в сторону Чимина. «Американо, — напечатал Чонгук. — Двойной».

***

Они работали четыре часа. Ёнджун оказался именно тем слушателем, который был нужен — внимательным, но не навязчивым, критичным, но не разрушающим. Он указал на провисший бридж, предложил сменить тональность в предприпеве, показал, как добавить воздуха в верхние частоты. Чонгук ловил каждое его слово, впитывал, спорил, соглашался — и чувствовал, как застаивавшаяся кровь снова начинает бежать по венам. «Слушай, это реально хорошо, — Ёнджун откинулся на диван, вытянув длинные ноги. Он был в простой белой футболке и потертых джинсах, без грамма той офисной выхолощенности, которую Чонгук привык видеть у людей из индустрии. — Это не попытка угадать тренды. Это просто… ты. Давно не слышал тебя таким». «Я сам давно себя таким не слышал», — признался Чонгук. Он крутил в пальцах пустой стакан из-под кофе, разглядывая темные разводы на дне. Ёнджун помолчал. Потом сказал осторожно: «Это из-за него?» Чонгук не спросил «кого». Он дернул плечом — неопределенно, уклончиво. «Из-за меня. Это всегда было из-за меня». «Неправда, — Ёнджун наклонился вперед, опираясь локтями о колени. — Я видел вас вместе в старые времена. То, как ты на него смотришь… это не то, что можно включить или выключить по желанию. Это просто есть. Или нет». Чонгук молчал. «Знаешь, — продолжил Ёнджун, и в его голосе не было осуждения, только усталая мудрость человека, который сам через это прошел. — Есть люди, которые питают твой огонь. А есть те, кто сам горит и требует, чтобы ты горел с ним. Первые дают тепло. Вторые оставляют ожоги. Вопрос только в том, с чем ты готов жить». Чонгук поднял взгляд. В глазах Ёнджуна не было намека, не было скрытого смысла. Только честность. Та самая, которую Чонгук так ценил и так боялся. «Я не знаю, с чем я готов жить, — сказал он тихо. — Я знаю только, что без него не могу дышать. Даже когда он обжигает». Ёнджун кивнул. Не стал спорить, не стал давать советы. Просто взял со стола наушники и вернулся к работе. «Тогда давай сделаем этот трек лучшим, что ты писал. Хотя бы ради того, чтобы у тебя был выбор. Дышать или гореть — это все еще должно быть твоим решением». Чонгук смотрел, как пальцы Ёнджуна бегают по сенсорной панели, выравнивая вокальную дорожку, и чувствовал странный покой. Без давления. Без ожиданий. Просто работа. Просто творчество. Просто кто-то рядом, кто не требует от него быть спасенным или спасателем. Он позволил себе выдохнуть.

***

Дверь студии открылась без стука. Чонгук поднял голову и замер. В дверном проеме стоял Чимин. Он был в тренировочной одежде — широкие черные штаны, свободная футболка, волосы убраны под бейсболку. На щиколотке — эластичный бинт, свежий, намотанный поверх носка. Он только что с репетиции. Или сбежал с репетиции. Его взгляд метался между Чонгуком и Ёнджуном с пугающей скоростью — оценивал, измерял, взвешивал. Секунда. Две. Его пальцы, сжимавшие край бейсболки, побелели. «Я не знал, что ты работаешь не один, — сказал Чимин. Голос был ровным, слишком ровным. — Мне следовало предупредить». Ёнджун поднялся с дивана, сохраняя невозмутимость. Он кивнул Чимину — вежливо, без тени подобострастия. «Чонгук-сси показывал мне новый материал. Отличная работа, кстати. Давно не слышал такого свежего звука». Чимин не ответил. Он смотрел только на Чонгука. «Ты не брал трубку, — сказал он. — Я волновался». В его голосе не было упрека. Было что-то другое — тонкое, едва уловимое, похожее на панику, которую он давил пятой, заливал бетоном самообладания. Чонгук вдруг остро осознал, как они с Ёнджуном сидели — слишком близко, слишком расслабленно. Наушники Ёнджуна валялись на колене Чонгука. На экране ноутбука — их совместные правки, помеченные инициалами. «Телефон был на беззвучном, — сказал Чонгук. — Мы работали». Мы. Это слово повисло в воздухе, как запах озона перед грозой. Чимин моргнул. Один раз. Медленно. «Я вижу, — он сделал шаг в студию, другой. Остановился в метре от дивана, не приближаясь к ним вплотную. Его улыбка — вежливая, безупречная — была приклеена к лицу маской. — Ёнджун-сси, давно не виделись. Слышала, ваша продюсерская компания теперь сотрудничает с гигантами. Поздравляю». Ёнджун спокойно выдержал его взгляд. «Спасибо. Просто помогаю другу. Без контрактов и обязательств». «Другу, — повторил Чимин. Он произнес это слово так, будто пробовал его на вкус. — Как благородно». Чонгук почувствовал, как внутри закипает раздражение. Это было привычное, накатанное — их танец, в котором Чимин нападал, а Чонгук оправдывался. Но сейчас он устал. Сейчас он только начал дышать. «Чимин, — сказал он твердо. — Не надо». Чимин повернулся к нему. В его глазах плескалось что-то, от чего у Чонгука сжалось сердце — не гнев, не ревность. Страх. Чистый, неприкрытый ужас человека, который нащупывает в темноте знакомый предмет и не находит его на привычном месте. «Я зайду позже, — Ёнджун поднялся, аккуратно сложил наушники в рюкзак. — Чонгук-сси, я закончу сведение к пятнице и пришлю файл. Спасибо за работу». Он кивнул Чимину на прощание — спокойно, без вызова — и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В студии стало тихо. Только гул процессора и дыхание — одно сбитое, второе замершее. Чимин стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Его спина была прямой, плечи развернуты — идеальная осанка танцора. Только пальцы, сжимавшие край бейсболки, дрожали. «Ты не говорил, что работаешь с ним», — сказал он наконец. Без обвинения. Без сарказма. Просто факт. «Ты не спрашивал». «Я не должен спрашивать? — Чимин обернулся резко. Его маска дала трещину. — Я должен узнавать об этом случайно, ворвавшись в студию, как ревнивый муж в дешевой драме?» «Ты ворвался, — напомнил Чонгук устало. — Я тебя не звал». Чимин замер. Удар пришелся точно в цель — Чонгук видел, как дрогнули его губы, как дернулся кадык в судорожном глотке. «Ты не звал, — повторил Чимин тихо. Он медленно, очень медленно положил бейсболку на край стола. Его руки были абсолютно неподвижны — признак контроля, доведенного до абсурда. — Значит, теперь я должен получать приглашение? Чтобы увидеть тебя?» «Чимин…» «Нет, скажи. — Чимин шагнул ближе. Его голос все еще был тихим, но в нем появилась та самая стальная нотка, от которой у Чонгука всегда подкашивались колени. — Мы что, снова вернулись к этому? К игре в «угадай, что у меня в голове»? Ты пришел ко мне три недели назад. Ты остался. Ты сказал… — он запнулся, сглотнул. — Ты сказал, что я тебе не приснился. А теперь я должен записываться на прием, чтобы не застать тебя в обществе других людей?» «Это работа, — Чонгук старался говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Ёнджун — профессионал. Он помогает мне с материалом, потому что никто из нашего бывшего лейбла не хочет ко мне приближаться. Боятся испортить репутацию работой с провальным артистом». «Я не боюсь». «Ты — другое, — выдохнул Чонгук. — Ты — это… я не знаю, что ты. Но с тобой я не могу работать. С тобой я могу только… — он не закончил фразу. Не смог. Чимин смотрел на него. Долго. Пристально. Так, будто пытался разобрать надпись на незнакомом языке. «Только что? — спросил он. — Заканчивай». «Только гореть, — прошептал Чонгук. — С тобой я умею только гореть. А я устал, Чимин. Я хочу просто… создавать. Дышать. Не думать каждую секунду, не раню ли я тебя своим существованием, достаточно ли я хорош для твоего безупречного мира». Чимин покачнулся, будто его ударили. «Мой мир рухнул десять лет назад, — сказал он. Голос его сел, превратился в хриплый шепот. — В тот день, когда ты вошел в тренировочный зал и улыбнулся мне. С тех пор я строю его заново, каждый день, и каждый день он рассыпается. Потому что единственный человек, ради которого я его строю, даже не знает, что он — его центр». Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное, болезненное, невыносимое. Жалость? Любовь? Отчаяние? Он не мог различить. Все смешалось. «Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал. Я просто не понимал, что мне с этим делать». Чимин сделал еще один шаг. Теперь они стояли так близко, что Чонгук чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание — прерывистое, неровное, пахнущее мятой и паникой. «Ты не должен ничего делать, — сказал Чимин. — Ты должен только быть. Быть здесь. Быть со мной. Не с ним, не с ними, не один в этой студии, где ты убиваешь себя работой, потому что боишься остановиться и подумать. Ты должен быть моим. Потому что я — твой. Был, есть и буду. Даже когда ты смотришь на меня как на врага». Чонгук закрыл глаза. Сил не было. «Я не могу, — сказал он. — Я не могу быть твоим, если ты будешь продолжать видеть угрозу в каждом, кто ко мне приближается. Я задыхаюсь, Чимин. Мне нужен воздух». «Тогда дыши мной, — выдохнул Чимин. — Используй меня как легкие. Я выдержу. Я выдержу все, только не это. Не его. Не их. Не пустоту, в которой ты исчезаешь от меня». Он протянул руку — медленно, будто боясь спугнуть дикого зверя. Его пальцы коснулись щеки Чонгука, погладили скулу, замерли на подбородке. «Пожалуйста, — прошептал Чимин. — Скажи мне, что я не должен его бояться. Скажи, что между вами ничего нет. Скажи — и я поверю. Я всегда тебе верил». Чонгук открыл глаза. Он смотрел на Чимина — на этого человека, который умел быть безупречным и сломанным одновременно, который требовал невозможного и отдавал себя без остатка, который любил так, что эта любовь обжигала кожу через расстояние. И понимал, что не может дать ему то, о чем он просит. Не потому, что между ним и Ёнджуном было что-то. А потому, что проблема была не в Ёнджуне. Проблема была в самом Чимине. В его неспособности поверить, что его могут выбрать просто так, без борьбы, без манипуляций, без ежедневного подтверждения собственной ценности. «Я не могу тебе этого сказать, — тихо произнес Чонгук. — Потому что ты не поверишь. Ты никогда не верил словам. Только действиям. А я не знаю, какие действия тебе нужны, чтобы ты наконец понял: я никуда не ухожу. Я просто пытаюсь выжить». Чимин убрал руку. Он отступил на шаг. Потом еще на один. Его лицо снова стало непроницаемым — гладким, белым, как свежевыпавший снег. «Тогда выживай, — сказал он. — Я подожду. Я умею ждать». Он взял бейсболку со стола, надел, надвинул низко на глаза. У двери остановился. «Передай Ёнджуну, — сказал он, не оборачиваясь. — Если он сделает тебе больно — неважно, как и когда — я его уничтожу. Не творчески. Не профессионально. Я уничтожу его как личность, стеру из индустрии, сделаю так, что его имя станет синонимом провала. У меня хватит связей. У меня хватит денег. У меня хватит ненависти». Дверь закрылась. Чонгук остался один. Он смотрел на пустой дверной проем, на остывающий кофе, на экран ноутбука с несохраненными изменениями. Его руки дрожали. Его сердце колотилось где-то в горле. Он это серьезно, — подумал Чонгук. Он реально способен на это. И впервые за долгое время он не знал, пугает его это или притягивает.

***

Чимин спустился в паркинг, сел в машину и просидел в ней двадцать минут, глядя на бетонную стену перед собой. Он не плакал. Он давно разучился плакать. Вместо слез внутри разрасталась холодная, кристаллическая ясность. Он анализировал каждое слово Чонгука, каждую интонацию, каждый взгляд. Картина складывалась неутешительная. Чонгук не защищал Ёнджуна. Он защищал свое право на отдельную жизнь. Он ускользал, и Чимин чувствовал это кожей, кончиками пальцев, каждой клеткой тела, настроенной на частоту Чонгука. «С тобой я умею только гореть». Чимин сжал руль так, что кожаные перчатки жалобно скрипнули. Значит, научу тебя гореть так, чтобы это стало единственным, что ты умеешь. Он достал телефон. Нашел контакт музыкального критика, с которым пил кофе на прошлой неделе. Напечатал: «Помните, вы спрашивали, над чем сейчас работает Чон Гук? Кажется, у него новый продюсер. Бывший участник TXT, сейчас свободный художник. Интересный выбор для артиста его уровня, вам не кажется?» Отправил. Заблокировал экран. Внутри было тихо и пусто, как в заброшенном доме. Прости, Гукки. Но если ты не можешь быть только моим, ты не будешь ничьим.