Agony ( Агония)

Месяц растянулся в бесконечность. Чимин никогда не думал, что бездействие может быть таким изнурительным. Раньше он мечтал об отпуске — хотя бы неделя, когда не нужно просыпаться по будильнику, не нужно разучивать хореографию, не нужно улыбаться в камеры. Мечтал валяться в постели до полудня, смотреть дурацкие сериалы, есть мороженое прямо из упаковки. Теперь он ненавидел каждый день этой вынужденной праздности. Физиотерапия начиналась в десять утра. Чонгук отвозил его в клинику, ждал в коридоре, пока Чимин мучительно, сантиметр за сантиметром, возвращал себе контроль над собственным телом. Упражнения были простыми до унизительности — сжать пальцы в кулак, разжать, снова сжать. Поднять руку на тридцать градусов. Дотянуться большим пальцем до мизинца. Вещи, которые трехлетние дети делают не задумываясь, для Чимина стали непосильной задачей. — Не торопитесь, — повторял реабилитолог, терпеливый мужчина с мягкими руками и спокойным голосом. — Нервы восстанавливаются медленно. Вы не можете ускорить этот процесс усилием воли. — Я всегда все ускорял усилием воли, — огрызался Чимин. — Иначе бы я никогда не стал тем, кто я есть. — Иначе бы вы никогда не оказались в этой клинике, — парировал врач без тени осуждения. — Ваше тело не враг, Пак Чимин-сси. Оно не мстит вам за перегрузки. Оно просто просит остановиться и прислушаться. Вы готовы это сделать? Чимин молчал. Он не был готов. Он вообще никогда не был готов остановиться. Остановка означала признание слабости, а слабость в его мире приравнивалась к смерти. Но теперь, глядя на свою беспомощно висящую руку, он начинал понимать, что смерть бывает разная. Можно умереть, продолжая дышать. Можно окоченеть, оставаясь физически активным. Можно превратиться в ледяную статую прямо посреди сцены, под аплодисменты восторженной толпы. — Я попробую, — сказал он наконец. — Не обещаю, что получится. Врач кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Этого достаточно.

***

Чонгук брал с собой работу в клинику. Ноутбук, наушники, стопка распечаток с текстами новых песен. Он сидел в пластиковом кресле под бестеневым светом больничного коридора и писал, правил, переписывал заново. Иногда Чимин, выходя из кабинета физиотерапии, заставал его спящим — голова откинута назад, наушники съехали набок, пальцы застыли над клавиатурой. Он не говорил Чонгуку, что тот может не ждать. Не предлагал вызвать такси, не убеждал, что справится сам. Потому что оба знали: это единственное, что Чонгук может сейчас сделать. Быть рядом. Присутствовать. Не исчезать. И Чимин принимал это присутствие — жадно, благодарно, с удивлением человека, который всю жизнь считал, что не заслуживает заботы без условий. — Ты спишь, — сказал он однажды, остановившись перед спящим Чонгуком. — Я медитирую, — не открывая глаз, ответил тот. — У тебя слюна капает на клавиатуру. Чонгук мгновенно выпрямился, судорожно вытирая подбородок. Чимин рассмеялся — впервые за долгие недели, искренне, без надрыва. — Обманул, — сказал он. — Не капает. Но выглядел ты эпично. Чонгук смотрел на него сонными глазами, и в уголках его губ тоже зарождалась улыбка. — Придурок, — сказал он беззлобно. — Сам такой. Чонгук захлопнул ноутбук. — Как прошло? Рука двигается? — Немного. — Чимин осторожно согнул локоть. Пальцы дрожали, но слушались. — Сегодня смог дотронуться до собственного плеча. Доктор сказал, прогресс. — Это хорошо. — Да. Они помолчали. Чимин перевел взгляд на большое окно в конце коридора — за ним шумел город, равнодушный к чужим драмам. — Твои тексты, — сказал Чимин. — О чем ты пишешь? Чонгук проследил за его взглядом. — О разном. О том, что вижу. О том, что чувствую. О людях, которые не умеют говорить о любви прямо, поэтому превращают ее в войну. — Это обо мне? — Это о нас. Чимин кивнул. Ему не нужно было читать эти тексты, чтобы знать их содержание. Они жили в одной вселенной, дышали одним воздухом, носили в себе одну и ту же боль, просто называли ее разными именами. — Дай почитать, — попросил он. Чонгук открыл ноутбук, развернул экраном к нему. Чимин читал долго. Его левая рука бездействовала, правая перелистывала страницы — текст за текстом, песня за песней, исповедь за исповедью. И чем больше он читал, тем отчетливее понимал: Чонгук писал не музыку. Чонгук писал дневник, который никогда не вел. Выплескивал на бумагу то, что годами копилось внутри — обиды, разочарования, несбывшиеся надежды и тупую, ноющую боль от того, что тебя не видят. — Это… — голос Чимина сел. — Это столько боли. Как ты носил это в себе один? — А с кем мне было делить? — Чонгук пожал плечами. — Ты был занят. Строил свою идеальную башню. Я не хотел мешать. — Ты не мешал. Ты был единственным, кто имел значение. — Я не знал. — Я не умел говорить. — Я не умел слышать. Чимин закрыл ноутбук. Посмотрел на Чонгука — в упор, без защиты, без привычной брони из иронии и самообладания. — Давай научимся, — сказал он. — Оба. Пока не поздно. Чонгук кивнул. — Давай.

***

Дома Чимина ждал еще один сюрприз. Он открыл дверь своим ключом и замер на пороге. В прихожей пахло чем-то съедобным — не доставкой, а настоящей, домашней едой. Откуда-то из глубины квартиры доносилось шипение сковородки и приглушенная ругань. — Там кто-то есть? — шепотом спросил Чимин у Чонгука. — Твоя мама, — так же шепотом ответил тот. — Я позвонил ей вчера. — Ты… что?! — Ты не брал трубку три дня. Она волновалась. Я подумал, что ей лучше увидеть все своими глазами, чем рисовать в воображении катастрофу за катастрофой. Чимин смотрел на него с ужасом. — Ты пригласил мою маму. В мою квартиру. Не спросив меня. — Да. — Чонгук. — Чимин. — Я не готов… — Ты никогда не будешь готов. Но она имеет право знать, что с тобой происходит. И ты имеешь право не притворяться перед ней сильным. Чимин хотел возразить, хотел развернуться и убежать, хотел спрятаться в ванной и не выходить, пока мама не уедет обратно в Пусан. Но вместо этого он стоял в собственной прихожей, слушал, как на кухне шипит ужин, и чувствовал, как медленно отпускает спазм, сжимавший грудную клетку все эти годы. — Чимин-а, ты пришел? — голос матери донесся из кухни, и в нем не было ни упрека, ни паники — только тепло и та самая безусловная любовь, которую он так долго отвергал, считая себя недостойным. — Да, мама, — ответил он хрипло. — Я здесь.

***

Мама стояла у плиты в его фартуке — смешном, с рисунком единорога, который Чимин купил когда-то в приступе ностальгии по детству. Она помешивала что-то в кастрюле, и ее движения были такими знакомыми, такими родными, что у Чимина защипало в носу. Она обернулась на его шаги. Посмотрела на сына — на его осунувшееся лицо, на левую руку, прижатую к телу, на круги под глазами, которые не скрыть никаким тональным кремом. И не сказала ничего. Просто подошла, обняла — крепко, как в детстве, когда он прибегал к ней с разбитой коленкой и ревел в голос, не стесняясь слез. — Глупый мой, — прошептала она куда-то в его плечо. — Как же ты исхудал. Разве так можно? — Прости, мама. — Не извиняйся. Просто ешь теперь хорошо. Я привезла кимчи, твою любимую, и чимчаэ, и куча других банок в сумке, Чонгук-сси помог донести. Будете есть нормальную еду, а не эти ваши доставки. Чимин уткнулся носом в ее седые волосы и зажмурился. — Спасибо, — выдохнул он. — За что, сынок? — За то, что приехала. За то, что не ругаешься. За то, что… всегда есть. Мать отстранилась, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты мой ребенок, — сказала она просто. — Я буду приезжать, даже если ты будешь прогонять. Потому что материнство — это не контракт, который можно расторгнуть. Это на всю жизнь. Чимин кивнул, боясь открыть рот — голос бы обязательно сорвался. — Садитесь за стол, — скомандовала мама, поворачиваясь обратно к плите. — Все готово, остынет же. Чонгук, все это время стоявший в дверях как статуя, наконец позволил себе выдохнуть. Чимин поймал его взгляд и беззвучно шепнул: — Спасибо. Чонгук покачал головой. — Не за что.

***

Ужин прошел в уютной, почти мирной атмосфере. Мама расспрашивала о работе, о лечении, о планах. Чимин отвечал уклончиво, но она не давила — просто кивала, подкладывала еду в тарелку, подливала чай. Она включила Чонгука в разговор на равных, обращалась к нему запросто, по-семейному, и тот постепенно перестал сжимать пальцами край стола. — У тебя талант, Чонгук-сси, — сказала мама, выслушав его сбивчивый рассказ о новом альбоме. — Я слушала ту песню, «Искры». Моя подруга в Пусане прислала ссылку, говорит, вся Корея плачет. Я тоже плакала. Не от грусти — от гордости. Что наш Чимин-а поет с таким человеком. Чонгук покраснел до корней волос. — Я… спасибо, госпожа Пак. — Зови меня оммони, — мягко поправила она. — Ты же не чужой. Чимин смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри разворачивается что-то давно свернутое, спрессованное в тугой комок. Мама принимала Чонгука. Не как друга сына, не как коллегу — как родного. Как того, кому можно доверить самое дорогое. Он не знал, заслужил ли это доверие. Но он знал, что сделает все, чтобы его оправдать. После ужина мама мыла посуду, Чонгук вытирал, а Чимин сидел на табуретке и смотрел на них, чувствуя себя одновременно бесполезным и бесконечно счастливым. — Когда ты вернешься в Пусан? — спросил он. — Послезавтра, — ответила мама, не оборачиваясь. — У отца дела в магазине, нельзя его одного надолго оставлять. Но я буду приезжать каждые выходные, пока ты не поправишься. — Не надо каждые выходные, это далеко… — Чимин-а, — она обернулась, вытирая руки полотенцем. — Ты мой сын. Не надо со мной спорить. Это бесполезно. Чонгук фыркнул, пытаясь скрыть улыбку. Чимин бросил в него салфеткой. — Ты на чьей стороне? — На стороне оммони, — без колебаний ответил Чонгук. — Она привезла чимчаэ. Ты — нет. — Предатель. — Реалист. Мама смотрела на их перепалку и улыбалась — той самой улыбкой, от которой морщинки собирались у уголков глаз, делая лицо молодым и светлым. — Хорошо, что вы есть друг у друга, — сказала она тихо. — В этой жизни очень трудно быть одному. Чимин и Чонгук переглянулись. Никто не ответил. Но в тишине, повисшей между ними, было больше смысла, чем в любых словах.

***

Ночью, когда мама ушла спать в гостевую комнату, Чимин и Чонгук остались вдвоем на кухне. Чимин пил чай — травяной, без кофеина, потому что врач запретил стимуляторы. Чонгук вертел в пальцах пустую чашку и смотрел в темное окно. — Твоя мама… — начал он и замолчал. — Что? — Она знает? О нас? О том, что было? Чимин долго молчал. Потом поставил чашку на стол. — Догадывается, — сказал он. — Матери всегда догадываются. Она никогда не спрашивала прямо, но иногда смотрела так… будто видела больше, чем я рассказывал. — И что она думает? — Она думает, что я сделал тебе много больно. И что ты — единственный человек, способный на это ответить добром. Чонгук покачал головой. — Я не отвечаю добром. Я просто… не умею иначе. Когда любишь кого-то, у тебя нет выбора. Ты либо принимаешь его целиком, со всей тьмой, либо уходишь. Я пробовал уходить. Не получилось. Чимин смотрел на него, и в груди разрасталось то самое тепло — уже не робкое, уверенное, заполняющее пустоты, о существовании которых он даже не подозревал. — Я больше не заставлю тебя страдать, — сказал он. — Клянусь. — Не клянись. Просто будь. — Буду.

***

Мама уехала в воскресенье вечером. Чимин стоял на перроне и смотрел, как поезд уносит ее на юг. Рядом, придерживая его за локоть, стоял Чонгук. — Она вернется в следующие выходные, — сказал он. — Знаю. — Ты не обязан быть сильным двадцать четыре на семь. — Знаю. — Но все равно будешь. Чимин усмехнулся. — Привычка. — Вредная привычка. — Буду работать над этим. Поезд скрылся за поворотом. Чимин еще минуту стоял, глядя на пустые рельсы, потом развернулся и медленно пошел к выходу с вокзала. — У тебя завтра физиотерапия, — напомнил Чонгук. — Помню. — И встреча с твоим агентом. — Отмени. — Ты уверен? — Я еще не готов. К разговорам о возвращении. К обещаниям, которые не смогу сдержать. К тому, чтобы снова притворяться, что все в порядке. Чонгук кивнул. — Хорошо. Я позвоню ему. — Спасибо. — Не за что. Они вышли на привокзальную площадь. Город шумел, жил своей жизнью, не замечая двух мужчин, остановившихся на краю тротуара. Чимин смотрел на это равнодушное, прекрасное, бесконечное движение и вдруг понял: мир не рухнул. Карьера не кончилась. Жизнь продолжалась, просто в другом ритме, другом измерении, другом качестве. — Чимин, — позвал Чонгук. — М? — Я тоже не готов. Чимин обернулся. — К чему? — Ко всему. К успеху. К признанию. К тому, чтобы снова быть на виду. Ко всем этим людям, которые вдруг вспомнили, что я существую. Я привык быть в тени. Там тихо. Там не надо соответствовать. Чимин смотрел на него и видел не Чонгука-звезду, не Чонгука-артиста, не Чонгука-идола, которому рукоплескали стадионы. Он видел просто Чонгука — уставшего, растерянного, напуганного тем, что его мечты наконец начали сбываться. — Мы можем не торопиться, — сказал Чимин. — Никуда не бежать. Просто делать то, что можем. Сегодня — руку. Завтра — песню. Послезавтра — еще что-нибудь. Постепенно. — А если у нас не получится? — Получится. Мы уже пробовали по-другому. Не сработало. Чонгук долго молчал. Потом кивнул. — Ладно. Постепенно. Они пошли к машине, и Чимин впервые за долгое время не чувствовал необходимости контролировать каждый шаг.

***

Прошло еще две недели. Чимин медленно, мучительно возвращал себе контроль над левой рукой. Сначала пальцы — они двигались неуклюже, как у младенца, который только учится хватать игрушки. Потом запястье. Потом локоть. Каждое маленькое достижение давалось с боем, потом, слезами, которые он тщательно скрывал от всех, включая Чонгука. Но Чонгук все равно знал. Он всегда знал. — Покажи, — требовал он вечером, когда они возвращались из клиники. Чимин послушно сгибал руку в локте. Разгибал. Сжимал пальцы в кулак. — Сегодня получилось пять раз подряд, — докладывал он с гордостью. — Вчера было четыре. — Прогресс. Чонгук кивал, и в уголках его губ пряталась улыбка. — Прогресс, — соглашался он.

***

А потом случилось то, чего Чимин боялся больше всего. Он проснулся утром, потянулся к телефону на тумбочке — и понял, что левая рука не двигается совсем. Не просто плохо, не просто с трудом — никак. Она лежала вдоль тела мертвым грузом, чужим придатком, не имеющим отношения к его воле, его желаниям, его телу. Чимин смотрел на свою руку и не чувствовал паники. Только глухое, безнадежное принятие. Вот оно. Вот чего я боялся все эти недели. Вот что доктор называл «риском необратимой потери функции». Он не стал звать Чонгука. Не стал звонить в клинику. Он просто лежал и смотрел в потолок, считая трещины в штукатурке. Один. Два. Три. Ты больше никогда не станцуешь. Четыре. Пять. Шесть. Твоя карьера кончена. Семь. Восемь. Девять. Что ты теперь будешь делать? Десять. Кому ты нужен без сцены? Ответ пришел не изнутри — снаружи. — Чимин, ты проснулся? — Чонгук приоткрыл дверь спальни, заглядывая внутрь. — Я сварил кофе. Тебе с молоком, да? Врач сказал, можно… Он замер, увидев лицо Чимина. — Что случилось? — Ничего. — Чимин. — Рука. Не двигается. Чонгук пересек комнату в три шага. Сел на край кровати, взял его левую ладонь в свои руки. — Ты чувствуешь меня? — спросил он. — Нет. — А здесь? — Нет. — А здесь? — Нет. Я ничего не чувствую. Чонгук молчал. Его пальцы гладили тыльную сторону ладони Чимина, запястье, предплечье. Медленно, бережно, будто он пытался передать тепло через кожу, через мышцы, через блокированные нервные окончания. — Это может быть временно, — сказал он наконец. — Спазм. Нерв зажало сильнее обычного. Мы поедем в клинику, доктор сделает блокаду, все пройдет. — А если нет? — Тогда будем думать дальше. — Ты не понимаешь, — голос Чимина дрогнул. — Без танца я никто. Я десять лет строил карьеру, имя, репутацию. Если я не могу танцевать — зачем я вообще нужен? Чонгук посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Ты нужен мне, — сказал он. — Не для танцев. Не для сцены. Не для того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Просто ты. Со своей сломанной рукой, со своей сломанной карьерой, со своей сломанной гордостью. Ты нужен мне таким. Чимин закрыл глаза. — Этого недостаточно. — Это все, что у тебя есть. И это все, что тебе нужно.

***

В клинике Чимину сделали блокаду, назначили новые анализы, изменили программу реабилитации. Врач говорил о «сложном случае», о «необходимости набраться терпения», о «долгосрочном прогнозе с переменным успехом». Чимин кивал, не слыша ни слова. Чонгук сидел рядом, держал его за здоровую руку и молчал. На обратном пути они не разговаривали. Чимин смотрел в окно на проплывающий мимо город и думал о том, что вся его жизнь — это бесконечная гонка за недостижимым совершенством. Он хотел быть лучшим танцором. Стал. Хотел быть лучшим артистом. Стал. Хотел, чтобы Чонгук принадлежал ему одному. Добился — и потерял все. Может быть, это наказание, — подумал Чимин. — За то, что я любил неправильно. За то, что требовал, а не отдавал. За то, что строил свой мир на чужих руинах. — Останови машину, — сказал он вдруг. — Что? — Останови. Пожалуйста. Чонгук съехал на обочину, выключил двигатель. Чимин вышел на улицу, вдохнул холодный воздух полной грудью. Было пасмурно, ветрено, пахло дождем. — Я не могу больше, — сказал он. — Не могу притворяться, что все будет хорошо. Не могу делать вид, что я сильный. Не могу держать это в себе. — Так не держи, — Чонгук встал рядом. — Я здесь. Чимин повернулся к нему. Его лицо было мокрым — то ли от ветра, то ли от слез, он уже не различал. — Я боюсь, — сказал он. — Я так боюсь, Чонгук. Не за руку. Не за карьеру. За себя. Я всю жизнь думал, что если перестану быть идеальным — меня перестанут любить. Я думал, что любовь надо заслуживать. Каждым движением, каждым словом, каждым вздохом. Я выматывал себя до костей, потому что боялся, что иначе ты уйдешь. А теперь, когда я сломан, когда я не могу дать тебе ничего, кроме своей беспомощности и страха… я смотрю на тебя и не понимаю, почему ты все еще здесь. Чонгук смотрел на него долго. Так долго, что Чимин уже перестал ждать ответа. — Потому что ты никогда не давал мне выбора, — сказал Чонгук. — Ты ворвался в мою жизнь десять лет назад и заполнил собой все пространство. Ты был везде — в моей музыке, в моих мыслях, в моих снах. Я пытался бежать, пытался найти место, где тебя нет. Но ты уже пророс в меня корнями. Я не могу вырезать тебя, не вырезав половину себя. Он взял лицо Чимина в ладони. — Ты не обязан быть идеальным. Ты не обязан заслуживать любовь. Ты не обязан ничего доказывать. Ты просто должен быть — живым, настоящим, здесь, со мной. А со всем остальным мы разберемся. Чимин смотрел в его глаза — такие родные, такие усталые, такие любящие — и чувствовал, как внутри разбивается последняя стена. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил тебя. Я просто не знал, как это говорить, не превращая в оружие. — Я знаю, — Чонгук провел большим пальцем по его скуле, смахивая влагу. — Я тоже тебя люблю. И мы научимся говорить об этом правильно. Начался дождь. Мелкий, холодный, настойчивый. Чонгук взял Чимина за руку — здоровую, правую — и потянул обратно в машину. — Поехали домой, — сказал он. — Сегодня у тебя реабилитация. А завтра — новый день. Чимин кивнул. — Поехали.

***

Спойлер: Искры разгораются в пламя. Вопрос только в том, кто поднесет спичку.