Agony ( Агония)

Неделя после релиза «Искр» прошла как в тумане. Чонгук почти не спал — интервью, звонки с лейблами, предложения о сотрудничестве посыпались со всех сторон, как конфетти после фейерверка. Люди, которые полгода назад не брали трубку, теперь выстраивались в очередь, чтобы «возобновить давние партнерские отношения». Менеджер, уволившийся в разгар кризиса, прислал слезливое письмо с просьбой о втором шансе. Чонгук удалил письмо, не ответив. Чимин приезжал каждый день. В семь утра, как обещал. Привозил продукты, варил кофе, сидел рядом в студии, пока Чонгук разбирал тонны корреспонденции. Иногда они работали над новым материалом — идеи приходили к Чонгуку теперь постоянно, он едва успевал их записывать. Иногда просто молчали, слушая, как за окном шумит город, и этого было достаточно. Они почти не говорили о том, что произошло. О статье, о предательстве, о трех неделях разлуки. Это висело в воздухе — неразрешенное, не прощенное до конца, но уже не кровоточащее. Рана затянулась тонкой пленкой новой кожи. Если не ковырять, может, заживет. Чимин старался не ковырять. Но прошлое имело привычку возвращаться.

***

В пятницу вечером, когда они допоздна засиделись в студии, Чонгук вдруг замер, глядя в телефон. — Ёнджун, — сказал он. — Пишет, что завтра будет в нашем районе. Спрашивает, можно ли зайти. Чимин почувствовал, как внутри дернулась та самая темная струна. Он сжал чашку с кофе так, что побелели костяшки. — Придет? — спросил он. Голос удалось сохранить ровным. — Не знаю. Я не ответил. — Почему? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Потому что не хочу, чтобы ты сидел здесь и ненавидел себя за чувства, которые не можешь контролировать. Чимин моргнул. — Ты… отказываешься от встречи с другом из-за меня? — Я выбираю не создавать ситуацию, в которой ты гарантированно будешь страдать. Это называется эмпатия, Чимин. Попробуй как-нибудь. В его голосе не было злости. Только усталая констатация факта. Чимин поставил чашку на стол. Посмотрел на свои руки — они дрожали. — Не надо, — сказал он. — Не выбирай меня. Не жертвуй своими отношениями ради моей паранойи. Я справлюсь. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Чимин. — Но я хочу попробовать. Встреться с ним. Поговори. А я… я посижу в соседней комнате. Или уеду домой. И не буду звонить тебе каждые пять минут с вопросами, о чем вы говорите. Чонгук смотрел на него с сомнением. — Это звучит как пытка для тебя. — Возможно. Но это необходимая пытка. Я не могу всю жизнь ограждать тебя от людей, которые не я. Это не любовь, это тюрьма. И я обещал научиться по-другому. Чонгук молчал долго. Потом взял телефон и напечатал ответ. — Завтра в четыре, — сказал он. — У нас есть еще полдня, чтобы доделать аранжировку для второго трека. Чимин кивнул. Внутри у него все кричало. Но он не позволил этому крику вырваться наружу.

***

Ёнджун пришел ровно в четыре. Чимин узнал его по походке — длинноногий, расслабленный, в потертых джинсах и огромном свитере, который делал его похожим на студента-старшекурсника, а не на востребованного продюсера. Он нес бумажный пакет с выпечкой из той самой пекарни, которую Чонгук обожал еще со времен дебюта. Чимин смотрел на него через щель в приоткрытой двери подсобки, куда заперся добровольно, и чувствовал, как внутри закипает знакомая, липкая, удушливая смесь. Ёнджун обнял Чонгука. Легко, по-дружески, похлопал по спине. Спросил, как дела. Чонгук ответил — сдержанно, но без той колючей настороженности, с которой он разговаривал с журналистами. Они сели на диван. Ёнджун разложил выпечку, налил чай. Будто ничего не случилось. Будто не было той статьи, тех трех недель молчания, того бегства в Японию. — Я слушал «Искры», — сказал Ёнджун. — Трек гениальный. Ты знаешь. — Спасибо. — Твоя вокальная партия — лучшее, что ты делал за последние годы. А Чимин-сси… — он запнулся, подбирая слова. — Он спел так, будто писал этот текст сам. Будто это его боль. — Это его боль, — тихо ответил Чонгук. — Просто он не знал об этом, пока не спел. Ёнджун кивнул. Отпил чай. — Ты простил его? Длинная пауза. Чимин замер, боясь дышать. — Я не знаю, — сказал Чонгук. — Я пытаюсь понять, что значит «простить» в нашем случае. Это не обида, которую можно отпустить. Это система отношений, которая выстраивалась десять лет. Ты не можешь просто взять и стереть десять лет. — Но ты продолжаешь с ним работать. И не только работать, судя по тому, как он смотрит на тебя. — Он учится, — голос Чонгука дрогнул. — Я тоже учусь. Мы оба учимся быть людьми, а не хищниками в одной клетке. Ёнджун помолчал. Потом сказал то, от чего у Чимина оборвалось сердце: — Я боялся, что ты не захочешь меня видеть. Думал, ты винишь меня в том, что случилось. — Я не виню тебя. — А стоило бы. Если бы я не пришел тогда в студию, если бы мы не начали работать вместе, у него не было бы повода… — Нет, — перебил Чонгук. — Повод был бы всегда. Это не ты. Это мы. Мы с Чимином. Наша история. Наши ошибки. Наши невысказанные слова, которые гнили внутри годами и отравляли все вокруг. Ты просто оказался рядом в момент, когда гниль прорвала кожу. Ёнджун смотрел на него с выражением, которое Чимин не мог расшифровать. — Ты изменился, — сказал он. — Стал… взрослее, что ли. — Вырос, — усмехнулся Чонгук. — Пришлось. — И что теперь? Продолжишь работать с ним? — Да. — А если он снова сорвется? Чонгук посмотрел в сторону подсобки — случайно или намеренно, Чимин не понял. Его взгляд задержался на щели в двери на секунду дольше, чем нужно. — Тогда я уйду, — сказал он. — Окончательно. Бесповоротно. У меня нет больше сил быть его якорем, если он сам не хочет плыть. Но я даю ему шанс. Один. Последний. Чимин закрыл глаза. Внутри него что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. Он наконец услышал это. Не подозрение, не ревность, не истерику — четкое, выверенное, окончательное решение человека, который устал быть жертвой чужой любви. Один шанс. Последний. — Ты слишком добрый, — сказал Ёнджун. — Я бы не дал. — Я не добрый, — Чонгук покачал головой. — Я просто знаю, что такое быть им. Знаю, как страшно любить так, что теряешь себя. Знаю, как хочется вцепиться мертвой хваткой в единственный источник света, даже если этот свет обжигает. Я не оправдываю его. Но я понимаю. Ёнджун долго молчал. Потом протянул руку и накрыл ладонь Чонгука своей. — Если он сделает тебе больно снова, — сказал он тихо. — Я приеду. В любой час, в любую точку мира. Просто позови. — Позову, — пообещал Чонгук. Чимин смотрел на их сплетенные пальцы и чувствовал не ревность. Впервые за десять лет он чувствовал что-то другое. Стыд. Потому что Ёнджун предлагал Чонгуку то, чего Чимин никогда не умел дать. Безопасность. Тихий тыл. Знание, что есть человек, который придет на помощь, даже если ты сам сломал свою жизнь. Чимин умел только забирать. Я изменю это, — пообещал он себе. — Клянусь, я изменю. Ёнджун ушел через час. Чимин вышел из подсобки, когда дверь за ним закрылась. Чонгук сидел на диване, глядя в одну точку, и не обернулся на его шаги. — Ты все слышал, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Да. — И? Чимин сел рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. — Я не знал, что ты так думаешь. Один шанс. Последний. — Теперь знаешь. — Я не подведу. Чонгук повернул голову. В его глазах была усталость и что-то, похожее на жалость — или Чимину только казалось. — Ты не можешь этого обещать, — сказал он. — Ты не контролируешь свои реакции. Никто не контролирует. Ревность — это не решение, которое ты принимаешь сознательно. Она просто приходит. Как волна. Вопрос не в том, сможешь ли ты ее остановить. Вопрос в том, что ты делаешь, когда она накрывает. Чимин молчал. — Раньше ты тонул в этой волне и тянул меня за собой, — продолжил Чонгук. — А теперь? — Теперь я буду учиться плавать, — тихо сказал Чимин. — И не хватать тебя за горло в попытке спастись. Чонгук смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул. — Хорошо. Тогда продолжим. Он протянул руку и включил мониторы. Чимин выдохнул.

***

Следующие две недели были, наверное, самыми спокойными в их отношениях за последние пять лет. Чимин приезжал каждое утро. Чонгук варил кофе. Они работали над новым материалом, спорили об аранжировках, переписывали припевы по десять раз. Иногда Чонгук засыпал прямо в кресле — недосып накапливался, и организм брал свое. Чимин накрывал его пледом и сидел рядом, слушая, как гудит процессор, как дышит во сне Чонгук, как за окном просыпается город. Он не прикасался к нему. Не позволял себе больше, чем случайное касание пальцев на пульте. Это было трудно — десять лет привычки обнимать, гладить по голове, утыкаться носом в макушку. Его руки помнили тепло Чонгука, его спину, его талию, изгиб шеи. Но Чимин учился держать руки при себе. Это было похоже на детокс. Ломка. Каждый раз, когда Чонгук проходил мимо, Чимин чувствовал физическую боль в кончиках пальцев — так хотелось дотронуться. Но он сжимал кулаки и считал про себя до десяти. Один. Два. Три. Он не твоя собственность. Четыре. Пять. Шесть. Ты обещал научиться любить иначе. Семь. Восемь. Девять. Не разрушь все, когда остался последний шаг. Десять. Отпусти. И он отпускал.

***

Проблемы начались незаметно. Сначала Чимин списал усталость на напряженный график — репетиции, записи, интервью, плюс ежедневные поездки в студию Чонгука. Он не высыпался, пропускал приемы пищи, пил кофе литрами. Организм должен был справляться — он всегда справлялся. Но однажды утром Чимин проснулся и понял, что не может поднять левую руку. Он лежал в своей пустой квартире, смотрел в потолок и пытался пошевелить пальцами. Они не слушались. Рука лежала вдоль тела тяжелая, чужая, будто налитая свинцом. Перележал, — подумал Чимин. — Нерв защемило. Сейчас пройдет. Он осторожно сел на кровати. Рука не поднималась. Он попробовал согнуть локоть — ноль реакции. В груди начало разрастаться холодное, липкое чувство. Не паниковать. Это просто мышечный спазм. Ты перетренировался. Организм сигналит. Сейчас встанешь, сделаешь растяжку, выпьешь воды — и все пройдет. Чимин встал. Пошатнулся — голова закружилась, перед глазами поплыли темные пятна. Он схватился здоровой рукой за стену, удержал равновесие. Левая рука висела плетью. Он дошел до ванной, включил горячую воду, подставил плечо под струю. Стоял так десять минут, двадцать, полчаса. Ждал, когда мышцы расслабятся, кровь прильет к зажатому нерву, боль — если бы была боль — утихнет. Но боли не было. Только пустота. Только тишина там, где должно быть ощущение собственного тела. Чимин посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел чужой человек. Бледный, с темными кругами под глазами, с провалившимися щеками. Левая рука безвольно свисала вдоль тела, пальцы слегка подрагивали в такт сердцебиению. — Ты просто устал, — сказал он своему отражению. — Тебе нужно поесть и поспать. И перестать пить этот проклятый кофе. Отражение не ответило. Чимин закрыл кран. Вытерся. Осторожно, придерживая больную руку здоровой, надел футболку. Было 6:45. Через пятнадцать минут нужно выезжать к Чонгуку. Он выпил стакан воды, съел банан — единственное, что нашлось в холодильнике — и вышел из дома. Рука так и не заработала.

***

В студии Чонгук уже варил кофе. — Ты опоздал на десять минут, — сказал он, не оборачиваясь. — Случилось что? — Пробки, — соврал Чимин. — Плохо спал. — Выглядишь ужасно. — Спасибо за комплимент. Чонгук обернулся, чтобы поставить перед ним чашку, и замер. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, задержался на левом плече, на руке, неестественно прижатой к телу. — Что с рукой? — спросил он. Голос был ровным, но в глазах мелькнула тревога. — Ничего. Потянул на вчерашней тренировке. — Покажи. — Не надо, я уже замотал эластичным бинтом, все в порядке… — Чимин. Покажи. Чимин сдался. Он медленно, очень медленно стянул футболку здоровой рукой. Левое плечо выглядело нормально. Ни синяков, ни отеков, ни следов травмы. Только тонкая полоска бинта, намотанного криво, наспех, — Чимин заматывал одной рукой, получилось отвратительно. Чонгук подошел ближе. Осторожно, почти невесомо коснулся пальцами плеча. — Больно? — Нет. — А так? — Нет. — А здесь? — Нет. Я же говорю, просто растяжение… — Чимин, — Чонгук смотрел ему прямо в глаза. — У тебя нет пульса на левой руке. Я не чувствую биения. Чимин моргнул. — Что? — Я не чувствую пульса. — Чонгук убрал пальцы с запястья. — Ты вообще чувствуешь мои прикосновения? Чимин открыл рот. Закрыл. Попытался сосредоточиться на ощущениях в левой руке. Ничего. — Нет, — сказал он. — Не чувствую. Чонгук смотрел на него с выражением, которого Чимин никогда раньше не видел. Не гнев. Не разочарование. Не паника. Что-то среднее между страхом и отчаянием. — Ты не потянул мышцу, — сказал он. — У тебя что-то серьезное. Ты должен обратиться к врачу. — Не могу, — отрезал Чимин. — У меня завтра репетиция, послезавтра съемки, через неделю — прямой эфир на музыкальном шоу. Некогда болеть. — Ты не «болеешь». Ты теряешь чувствительность конечности. Это не простуда, которую можно переходить на ногах. — Я сказал — некогда. — Чимин натянул футболку обратно, двигаясь резко, почти агрессивно. — Давай работать. Чонгук не двинулся с места. — Нет, — сказал он. — Мы не будем работать. Ты поедешь в больницу. Я позвоню твоему менеджеру и отменю репетицию. — Ты не имеешь права… — Имею. — Голос Чонгука был тихим, но в нем звенела сталь. — Я имею право не смотреть, как ты убиваешь себя, притворяясь, что все в порядке. Я имею право беспокоиться о человеке, который каждое утро приносит мне продукты и сидит со мной до ночи, потому что боится, что я останусь один. Я имею право, Чимин. И ты не сможешь меня остановить. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри разбивается что-то большое, тяжелое, много лет сдерживаемое. — Я боюсь, — сказал он. — Если я пойду к врачу, он скажет мне, что я больше не смогу танцевать. И тогда кто я? Что у меня останется? — Я, — просто ответил Чонгук. — У тебя останусь я.

***

В больнице они пробыли четыре часа. МРТ, доплер, анализы, консультация невролога, потом еще одного, потом заведующего отделением. Чимин сидел в бумажной одноразовой рубашке на холодной кушетке и отвечал на одни и те же вопросы: когда началось, как часто, есть ли боль, немеют ли пальцы, кружится ли голова, были ли обмороки. Чонгук сидел рядом и держал его за здоровую руку. Крепко. Не отпуская. — Синдром грудного выхода, — сказал наконец врач, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Компрессия нервно-сосудистого пучка в области шеи и плеча. Длительные статические нагрузки, микротравмы, хронический стресс. Ваше тело больше не выдерживает того режима, который вы ему задаете. — Я могу танцевать? — спросил Чимин. Врач посмотрел на него долгим взглядом. — Сейчас — нет. Вам нужен покой, физиотерапия, возможно медикаментозная поддержка. Если продолжите в том же духе — рискуете потерять функцию конечности. Необратимо. — На сколько «покой»? — Минимум месяц без нагрузок. Потом — постепенное возвращение под контролем реабилитолога. Чимин закрыл глаза. Месяц. Четыре недели. Двадцать восемь дней без танца, без репетиций, без сцены. Его контракты, его выступления, его гастроли — все это зависело от физической формы. Если он исчезнет на месяц, продюсеры найдут замену. Если он потеряет руку — он потеряет карьеру. — Я понял, — сказал он. — Спасибо. Врач выписал рецепты, назначил физиотерапию, дал направление к реабилитологу. Чимин взял бумажки, сунул в карман куртки, вышел в коридор. Чонгук шел рядом, не отпуская его руку. На улице уже стемнело. Моросил мелкий, противный дождь, превращающий город в сплошное серое месиво. Чимин стоял под козырьком подъезда и смотрел, как капли разбиваются об асфальт. — Отвези меня домой, — сказал он. — Я устал. — Хорошо, — Чонгук достал телефон, вызвал такси. — Я останусь у тебя. — Не надо. Я справлюсь. — Я останусь у тебя, — повторил Чонгук тоном, не терпящим возражений. — Ты не сможешь завязать шнурки одной рукой. Чимин хотел возразить — и понял, что Чонгук прав. Он даже футболку утром натягивал минут пять, проклиная собственную беспомощность. — Хорошо, — сдался он. — Оставайся.

***

Квартира Чимина встретила их тишиной и полумраком. Чонгук включил свет в прихожей и замер. Он никогда не был здесь раньше. За все десять лет знакомства Чимин никогда не приглашал его в свое личное пространство. Они встречались в отелях, в студиях, в общежитиях, на съемных квартирах — где угодно, только не здесь. Чонгук ожидал увидеть что-то стерильное, безликое, похожее на выставочный образец. Интерьер из глянцевого журнала, где каждая вещь стоит на своем месте и ни одна не выдает присутствия человека. Но квартира Чимина оказалась… живой. На полках громоздились книги — потрепанные корешки, закладки, стикеры с заметками. Стены украшали постеры старых фильмов и чья-то графика — Чонгук узнал работы одного уличного художника из Пусана. На подоконнике теснились горшки с растениями — некоторые засохли, некоторые отчаянно цеплялись за жизнь. И везде — фотографии. Чонгук нашел себя на десятках снимков. Себя смеющегося в гримерке, себя спящего в автобусе, себя с микрофоном на сцене, себя в дурацкой шапке на Новый год. Себя — пойманного врасплох, без маски, настоящего. — Ты собирал это все годы, — сказал он. Не вопрос. Чимин стоял у порога, прислонившись плечом к стене, и смотрел, как Чонгук рассматривает его тайный музей. — Это не коллекция, — тихо ответил он. — Это кардиограмма. Доказательство, что я жив. Каждый раз, когда мне казалось, что я теряю тебя, я печатал новую фотографию и вешал на стену. Чтобы не забыть, как ты выглядишь, когда счастлив. Чонгук обернулся. — Я всегда был здесь, — сказал он. — Ты просто не умел смотреть, не пытаясь обладать. — Знаю, — Чимин опустил глаза. — Теперь учусь. Чонгук подошел к нему. Остановился в шаге. — Покажи, где у тебя аптечка. Нужно обработать руку перед сном. Чимин кивнул и пошел в ванную. Он двигался медленно, придерживая левую руку здоровой, и эта непривычная, сломанная походка резанула Чонгука острее ножа. Чимин — танец, ставший человеком. Чимин — грация, текучесть, совершенство линий. И сейчас он переставлял ноги так, будто каждая давалась с трудом. — Ты голоден? — спросил Чонгук, доставая из шкафчика бинты и мазь. — Нет. — Врешь. Ты сегодня съел только банан. Я видел кожуру в ведре. Чимин промолчал. Чонгук вздохнул, взял его за здоровую руку и потянул на кухню. — Садись. Я сделаю яичницу. — У меня нет яиц. — У тебя вообще ничего нет. Я закажу доставку. — Не надо, я не хочу есть. — Чимин. — Чонгук развернул его к себе. — Ты не спал, не ел, у тебя отнялась рука, и ты только что узнал, что, возможно, больше никогда не выйдешь на сцену. Хватит притворяться, что все в порядке. Дай мне помочь. Чимин смотрел на него. Его глаза блестели. — Я боюсь, — сказал он. — Не за руку. За себя. Я не знаю, кто я без танца. Десять лет я был «Пак Чимин, танцор». Если я потеряю это — что останется? Чонгук молчал долго. Потом взял его лицо в ладони — осторожно, бережно, будто держал что-то бесконечно хрупкое. — Останешься ты, — сказал он. — Просто ты. Не «Пак Чимин, танцор». Не «Пак Чимин, артист». Не «Пак Чимин, который должен быть идеальным». А просто Чимин. Человек, который любит черный кофе и ненавидит дождь. Который плачет над старыми фильмами и подбирает бездомных котят. Который десять лет хранит фотографии человека, даже не подозревавшего, что он — чей-то центр вселенной. Он провел большим пальцем по скуле Чимина, смахивая влагу, которую тот даже не заметил. — Я не знаю, сможешь ли ты танцевать через месяц, — продолжил Чонгук. — Но я знаю, что ты будешь дышать. Будешь просыпаться по утрам. Будешь пить свой отвратительный кофе и спорить со мной об аранжировках. Будешь жить. А танец… танец подождет. Или найдет другой способ быть с тобой. Чимин смотрел на него — и мир вокруг переставал существовать. Не было больницы, диагноза, страха перед будущим. Был только Чонгук, его руки на лице, его слова, падающие в тишину, как капли дождя в пересохшую землю. — Ты правда останешься? — спросил Чимин. — Даже если я больше не буду тем, кем был? — Я останусь, — ответил Чонгук. — Потому что я никогда не любил тебя за танец. Я любил тебя за то, как ты смотришь на луну. Как смеешься над глупыми шутками. Как засыпаешь в машине, положив голову на стекло. Танец — это просто то, как ты говоришь с миром. Но со мной ты можешь молчать. Чимин закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри разливается тепло — медленно, осторожно, как вода в пересохшем русле. Не та лихорадочная, обжигающая страсть, которой он жил раньше. Что-то другое. Более глубокое. Более настоящее. — Я устал, — прошептал он. — Я так устал быть сильным. — Тогда не будь, — Чонгук притянул его к себе, обнял — крепко, по-настоящему, впервые за долгие недели. — Я подержу тебя. Сколько потребуется. Чимин уткнулся лицом в его плечо и позволил себе наконец сломаться. Он плакал беззвучно — всхлипы сотрясали тело, но ни звука не вырывалось наружу. Десять лет выученного контроля, десять лет запрета на слабость — и сейчас вся эта плотина рухнула, унося с собой маски, броню, иллюзию неуязвимости. Чонгук гладил его по голове, по спине, шептал что-то бессвязное, утешительное, неважное. Важны были только его руки, его тепло, его присутствие. — Я здесь, — повторял он. — Я никуда не уйду. Я здесь.

***

Они просидели на кухне до полуночи. Чонгук все-таки заказал доставку, заставил Чимина съесть половину порции, напоил чаем. Потом помог принять душ — Чимин отворачивался, смущаясь собственной беспомощности, но Чонгук был спокоен и деловит, будто делал это каждый день. — У тебя хорошая квартира, — сказал Чонгук, застилая постель. — Уютная. — Ты удивлен? — Немного. Думал, тут будет стерильно. — Я пытался, — Чимин усмехнулся. — Но у стерильности нет души. А я хотел, чтобы у моего дома была душа. Чонгук взбил подушку, отступил на шаг, оценивая результат. — Ложись. Завтра физиотерапия в десять. — Ты поедешь со мной? — Да. — У тебя же встреча с лейблом… — Перенесу. Чимин смотрел, как Чонгук возится с одеялом, поправляет край, убирает с тумбочки пустой стакан. Обычные, бытовые движения. Но в них было столько заботы, что у Чимина перехватывало дыхание. — Гукки, — позвал он. — М? — Иди сюда. Чонгук замер. Потом медленно подошел к кровати. — Ложись рядом, — попросил Чимин. — Просто полежи. Мне нужно знать, что ты рядом. Чонгук колебался секунду. Потом снял джинсы, забрался под одеяло, лег на спину, глядя в потолок. Чимин повернулся на бок, лицом к нему. Их разделяло несколько сантиметров — достаточно, чтобы чувствовать тепло, недостаточно, чтобы коснуться. — Можно я положу руку тебе на грудь? — спросил Чимин. — Здоровую. Чтобы чувствовать, как бьется сердце. Чонгук взял его ладонь и положил себе на грудь. — Можно, — сказал он. Они лежали в тишине. Сердце Чонгука билось ровно, уверенно, убаюкивающе. Чимин считал удары, и каждый отзывался эхом в его собственной груди. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он. — Это не тебе решать, — ответил Чонгук. — А кому? — Мне. И я уже решил. Чимин придвинулся ближе. Уткнулся носом в плечо Чонгука, вдохнул его запах — знакомый, родной, потерянный и найденный. — Спокойной ночи, Гукки. — Спокойной ночи, Чимини.

***

Утром Чимин проснулся от того, что его левая рука онемела окончательно — он не чувствовал ее вообще, даже фантомно. Но он не испугался. Потому что рядом с ним, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку, спал Чонгук, и его дыхание было ровным, а лицо — безмятежным, как в те времена, когда они еще не научились причинять друг другу боль. Чимин смотрел на него и понимал: танец — это не то, что делают телом. Танец — это то, что делают душой. А его душа танцевала сейчас. Впервые за много лет. Без музыки. Без зрителей. Без страха упасть. Просто потому, что рядом был тот, кто подхватит.