Agony ( Агония)

Тишина в студии была такой плотной, что ее можно было резать ножом. Чонгук сидел за пультом, переслушивая финальную версию нового трека — второй сингл с альбома, который должен был выйти через месяц. Чимин возился на импровизированной кухоньке, пытаясь одной рукой налить кофе в чашку, не расплескав половину. Левая все еще подрагивала, но уже позволяла совершать простые бытовые действия. — Давай помогу, — Чонгук поднялся, но Чимин жестом остановил его. — Сам. Мне нужно тренироваться. Чонгук наблюдал, как он сосредоточенно, с закушенной губой, переливает темную жидкость из турки в чашку. Пролилось всего несколько капель — прогресс. — Гордясь, — сказал Чонгук, улыбаясь. — Еще бы. Чимин поставил чашку на стол, сел напротив. В последние дни между ними установилось что-то похожее на мир. После пресс-конференции, после возвращения в студию, после того первого танца — напряжение отпустило, уступив место осторожному, бережному спокойствию. — Ты выглядишь лучше, — сказал Чимин, разглядывая его. — Ты тоже. — Рука почти работает. — Я вижу. — Чонгук. — М? — Что ты будешь делать, когда закончится этот альбом? Чонгук задумался. Он не позволял себе заглядывать так далеко — слишком много всего случилось, слишком хрупким было равновесие. — Не знаю, — честно ответил он. — Может, возьму паузу. Просто пожить немного. Без графика, без интервью, без бесконечных перелетов. — Где? — Где-нибудь у моря. С тобой. Чимин улыбнулся — той самой теплой улыбкой, от которой у Чонгука каждый раз замирало сердце. — Звучит как мечта, — сказал Чимин. — Это и есть мечта. Простая. Человеческая. Без продюсеров и чартов. — А если Кан Джихун… — Пусть катится в ад. Чимин рассмеялся — искренне, звонко, как не смеялся уже давно. — Ты изменился, — сказал он. — Поумнел. — Повзрослел. — Одно другому не мешает. Они сидели в тишине, наслаждаясь просто моментом. Кофе остывал в чашках. За окном смеркалось. Где-то далеко выла сирена. А потом зазвонил телефон Чимина. Он посмотрел на экран. Замер. Его лицо изменилось — Чонгук видел, как краска отливает от щек, как расширяются зрачки, как пальцы судорожно сжимают трубку. — Кто это? — спросил Чонгук. — Никто, — слишком быстро ответил Чимин. — Я перезвоню. Он сбросил вызов. Убрал телефон в карман. Его руки дрожали — обе, даже левая, которая последние дни вела себя почти прилично. — Чимин, — Чонгук подался вперед. — Что случилось? — Ничего. Правда. Просто старый знакомый. Неважно. — Ты побледнел. — Устал. День был тяжелый. Чонгук смотрел на него, и внутри закипало знакомое, тоскливое чувство. Не ревность. Разочарование. Чимин снова закрывался. Снова прятал что-то за маской. — Ты обещал, — тихо сказал Чонгук. — Больше никаких тайн. — Это не тайна. Это просто… — Что? — Я не могу сейчас. Пожалуйста. Чонгук молчал долго. Потом кивнул. — Хорошо. Не сейчас. Он вернулся к пульту, надел наушники, сделал вид, что погружен в работу. Но краем глаза он видел, как Чимин смотрит на телефон, как его пальцы гладят экран, как губы шевелятся в беззвучном диалоге с невидимым собеседником. Что-то начиналось. Что-то, о чем Чимин не хотел говорить. И это что-то пугало Чонгука больше, чем любые происки Кан Джихуна.

***

Звонки повторялись каждый день. Чимин выходил из студии, говорил тихо, почти шепотом, и возвращался с таким лицом, будто только что похоронил близкого человека. На вопросы не отвечал, отмалчивался, переводил тему. Чонгук терпел три дня. На четвертый он не выдержал. — Кто звонит? — спросил он, когда Чимин вернулся с очередного пятиминутного разговора на лестничной клетке. — Я же сказал, старый знакомый. — Врешь. — Чонгук… — Не надо. Я вижу, что ты врешь. Ты всегда врешь, когда смотришь влево и вниз. Десять лет я читаю тебя как книгу. И сейчас ты лжешь. Чимин остановился. Его лицо дернулось. — Ты прав, — сказал он. — Я лгу. — Почему? — Потому что боюсь твоей реакции. — На что? Чимин молчал. Долго. Бесконечно долго. Потом сел на диван, закрыл лицо руками. — Ты помнишь, когда мы познакомились? — спросил он. — Десять лет назад. Тренировочный лагерь. Ты был… ты был самым красивым, кого я видел в жизни. — А ты помнишь, что было за два года до этого? Чонгук нахмурился. — За два года? Я еще не был трейни. Жил в Пусане, учился в школе… — Ты участвовал в конкурсе. Региональный отбор в агентство. Тебе было пятнадцать. Чонгук замер. — Откуда ты… — Я был там, — перебил Чимин. Он поднял голову. Его глаза блестели. — Я был членом жюри. Мне было семнадцать, я уже два года как тренировался, меня попросили помочь с оценкой младших участников. И я видел тебя. Чонгук смотрел на него, не понимая, к чему он клонит. — Ты был… невероятным. Не просто талантливым — другим. В тебе была эта искра, это что-то, что невозможно объяснить словами. Я смотрел на твое выступление и думал: этот мальчик станет звездой. Обязательно станет. — Чимин… — Но было одно «но». Конкурс был фикцией. Места уже распределены. Дети богатых спонсоров, дети продюсеров, дети нужных людей. А ты — мальчик из Пусана, без связей, без денег, без протекции. У тебя не было шанса. Чонгук молчал. Внутри разрасталось холодное, липкое чувство. — Что ты сделал? — спросил он. — Я пошел к старшему жюри. Сказал, что если они не возьмут тебя, я уйду из агентства. Что я подниму скандал, напишу в прессу, расскажу, как на самом деле работает отбор. Мне было семнадцать, я был глупым, самоуверенным, идиотом. Но они испугались. Не меня — скандала. И они взяли тебя. Чонгук смотрел на него, и мир вокруг начинал расплываться. — Ты… ты сделал это для меня? — Да. — За два года до того, как мы встретились? — Да. — Ты даже не знал меня. — Я знал. Я видел твое выступление. Я видел, как ты смотришь на сцену. Как будто это единственное место в мире, где ты хочешь быть. Я не мог позволить, чтобы это у тебя отняли. Чонгук молчал. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. — И все эти годы ты молчал, — сказал он наконец. — Да. — Почему? — Потому что боялся. Боялся, что ты решишь, будто я купил тебя. Что твой успех — не твоя заслуга. Что я имею на тебя права, потому что когда-то помог. — А ты имеешь? — Нет. — Чимин покачал головой. — Ты сам всего добился. Я просто открыл дверь. Дальше ты шел сам. Чонгук смотрел на него, и внутри бушевала буря. Благодарность, гнев, растерянность, обида — все перемешалось в один огромный ком, который душил, не давал дышать. — Кто звонил? — спросил он. — Тот человек из жюри? — Да. Он узнал, что мы вместе. Решил, что может на этом заработать. Грозит рассказать прессе. — О чем? — О том, что твой отбор был подстроен. Что я использовал связи, чтобы протащить тебя. Что твоя карьера построена на моем шантаже. — Это неправда. — Это правда. В той части, что касается отбора. Чонгук вскочил с места. Заходил по студии, запуская пальцы в волосы. — Ты понимаешь, что если это всплывет… если люди узнают… — Понимаю. — Меня снова обольют грязью. Скажут, что я получил все на блюдечке. Что мой талант ничего не стоит. — Понимаю. — И ты молчал десять лет. — Да. — Чимин… — Я знаю. — Чимин поднялся, подошел к нему. — Я знаю, что должен был сказать. Каждый день я просыпался и думал: сегодня скажу. И каждый день находил причину отложить. Потому что боялся. Потому что не хотел, чтобы ты смотрел на меня по-другому. Потому что… — Потому что что? — Потому что я люблю тебя. С того самого дня, как увидел на сцене. И эта любовь — единственное, что у меня было. А если бы ты узнал правду, если бы решил, что я купил тебя, что я имею на тебя права… я бы не выжил. Чонгук смотрел на него. Его глаза были мокрыми. — Ты идиот, — сказал он. — Ты просто идиот. — Я знаю. — Десять лет. Десять лет мы мучили друг друга, причиняли боль, расставались, сходились, ненавидели и любили — а ты молчал. — Я знаю. — Я должен злиться на тебя. — Да. — Должен кричать, топать ногами, выгнать вон. — Да. — Но я не могу. — Голос Чонгука дрогнул. — Потому что если бы не ты, меня бы здесь не было. Ни карьеры, ни музыки, ни этого альбома, ни нас. Ты дал мне шанс. Ты открыл дверь. Все остальное я сделал сам, но без той двери… без тебя… Чимин стоял, боясь дышать. — Ты прощаешь меня? — прошептал он. — Я не знаю, — честно ответил Чонгук. — Мне нужно время. Чтобы переварить. Чтобы понять. Но одно я знаю точно: я не хочу тебя терять. Не из-за этого. Не сейчас. Чимин закрыл глаза. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что.

***

Они сидели на диване до утра. Чонгук задавал вопросы — про тот конкурс, про жюри, про шантаж, про годы молчания. Чимин отвечал — честно, без утайки, впервые за десять лет разрешая себе говорить всю правду. — Тот человек, который звонит, — спросил Чонгук. — Чего он хочет? — Денег. Много. — Ты заплатишь? — Нет. — Почему? — Потому что если я заплачу однажды, он будет приходить снова и снова. Такие люди не останавливаются. — Тогда что делать? Чимин посмотрел на него долгим взглядом. — Есть один человек, который может помочь. Но он опасен. — Кто? — Сон Джэвон. Чонгук поморщился — он помнил это имя по истории с Кан Джихуном. — Тот адвокат, который… — Да. Он умеет решать такие вопросы. Но у него свои методы. — Какие? — Ты не захочешь знать. Чонгук молчал. Потом кивнул. — Делай что нужно, — сказал он. — Я доверяю тебе. Чимин смотрел на него с удивлением. — Ты правда доверяешь? После всего? — Ты только что рассказал мне самую страшную свою тайну. Ты не обязан был. Мог продолжать молчать, мог заплатить шантажисту, мог сделать вид, что ничего не происходит. Но ты сказал. Значит, ты действительно изменился. Чимин опустил голову. — Я пытаюсь, — сказал он. — Каждый день пытаюсь стать лучше. Ради тебя. — Ради нас, — поправил Чонгук. — Ради того, что у нас есть.

***

Джэвон приехал на следующий день. Он выглядел так же, как всегда — безупречный костюм, гладко выбритое лицо, спокойные глаза. Чимин встретил его в холле гостиницы, где они договорились о встрече. — Рассказывай, — сказал Джэвон, усаживаясь в кресло. Чимин рассказал. О конкурсе, о шантажисте, о звонках, о требовании денег. Джэвон слушал молча, кивая. — Имя? — спросил он. — Пак Сонхо. — Бывший член жюри? — Да. — У него есть семья? Чимин моргнул. — При чем здесь… — Отвечай. — Кажется, жена и дочь. Дочь учится в университете. Джэвон кивнул. — Хорошо. — Что ты собираешься делать? — То, что умею лучше всего. Убеждать. Чимин смотрел на него с сомнением. — Только без насилия. Пожалуйста. — Чимин-сси, — Джэвон улыбнулся — тонко, почти незаметно. — Я адвокат. Мое оружие — бумага и закон. Насилие оставим тем, кто не умеет думать.

***

Через три дня звонки прекратились. Чимин ждал подвоха, проверял телефон каждые пять минут, но было тихо. Потом пришло сообщение от Джэвона: «Вопрос решен. Пак Сонхо больше не побеспокоит ни тебя, ни Чон Гука. Он согласился на сделку: полное молчание в обмен на… скажем так, неразглашение некоторых фактов его биографии. У каждого есть скелеты в шкафу. Я просто напомнил ему об этом». Чимин выдохнул. «Спасибо», — напечатал он. «Не за что. Твой должок закрыт». «У меня теперь новый должок перед тобой». «Посчитаемся когда-нибудь. Береги себя и своего артиста». Чимин убрал телефон. Посмотрел на Чонгука, который сидел за пультом и делал вид, что не ждет новостей. — Все хорошо, — сказал Чимин. — Он больше не позвонит. Чонгук обернулся. — Точно? — Точно. — Что ты ему сделал? — Не я. Джэвон. Нашел его слабое место и надавил. — Это законно? — В рамках закона. Буквально. Чонгук покачал головой. — Твой адвокат — страшный человек. — Поэтому он так эффективен. Чонгук подошел к нему. Сел рядом на диван. — Ты устал, — сказал он. — За эти дни ты постарел лет на пять. — Спасибо за комплимент. — Я серьезно. Тебе нужно отдохнуть. — Не могу. Пока все не уляжется. — Все уляжется. Рано или поздно. Мы справимся. Чимин посмотрел на него. В глазах Чонгука не было ни тени осуждения, ни страха, ни сомнения — только усталость и спокойная уверенность. — Ты правда не злишься на меня? — спросил Чимин. — За то, что я молчал десять лет? — Злюсь. Но понимаю. — Что понимаешь? — Что ты делал это из любви. Искаженной, неправильной, больной — но любви. И что без этой любви меня бы здесь не было. Так что я выбираю благодарность, а не обиду. Чимин смотрел на него, и глаза его наполнялись слезами. — Ты слишком добрый для этого мира, — прошептал он. — А ты слишком суровый. Поэтому мы и дополняем друг друга.

***

В ту ночь они впервые за долгое время занимались любовью. Не так, как раньше — яростно, отчаянно, будто в последний раз. Медленно. Бережно. Изучая друг друга заново, как будто встретились впервые. Чонгук касался его левой руки — осторожно, почти благоговейно, целовал каждый палец, каждую фалангу, каждый миллиметр восстанавливающейся кожи. — Ты вернул мне руку, — шептал Чимин. — Ты заставил меня лечиться, заставил поверить, что я снова смогу танцевать. — Ты бы справился и без меня. — Нет. Не справился бы. Чонгук улыбнулся в темноте. — Тогда мы справились вместе. Как и со всем остальным. Чимин притянул его к себе. Зарылся лицом в волосы, вдохнул знакомый запах — и впервые за долгие годы почувствовал, что дом — это не место. Дом — это человек. И этот человек сейчас в его объятиях, живой, настоящий, простивший. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — Знаешь это? — Знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже тебя люблю.

***

Утром Чонгук проснулся один. Сначала он не придал этому значения — Чимин часто вставал раньше, варил кофе, выходил подышать воздухом. Но кофе не был сварен, на кухне было пусто, и тишина в номере стояла какая-то звенящая, неестественная. — Чимин? — позвал он. Никто не ответил. Чонгук прошелся по номеру, заглянул в ванную, на балкон. Пусто. На столике у кровати лежала записка. Почерк Чимина — острый, летящий, знакомый до боли. «Уехал по делам. Вернусь вечером. Не волнуйся. Целую». Чонгук смотрел на записку, и внутри поднималось знакомое, тоскливое чувство. Он знал этот почерк. Знал эти формулировки. Знал, что за ними обычно стоит ложь. Он обещал больше не врать, — подумал Чонгук. — Обещал, что все будет по-другому. Он сжал записку в кулаке. Разжал. Прочитал снова. «Не волнуйся». Слишком легко. Слишком буднично. Слишком похоже на те разы, когда Чимин уходил решать проблемы в одиночку, не посвящая его в детали. Чонгук набрал номер. — Абонент временно недоступен. Он набрал снова. — Абонент временно недоступен. Чонгук сел на кровать, глядя на погасший экран телефона. Что ты задумал, Чимин? Что ты опять скрываешь? Ответа не было. Только тишина и мерный гул кондиционера.

***

Чимин вернулся вечером. Он выглядел усталым, но спокойным. В руках — пакет с продуктами и бутылка вина. — Прости, что уехал без предупреждения, — сказал он, ставя пакет на стол. — Нужно было встретиться с одним человеком. — С кем? — С Джэвоном. Обсуждали детали. — Какие детали? Чимин посмотрел на него долгим взглядом. — Ты мне не веришь, — сказал он. Не вопрос — утверждение. Чонгук молчал. — Я вижу, — продолжил Чимин. — Ты смотришь на меня и думаешь: опять врет. Опять скрывает. Опять решает все сам. — А ты не врешь? — Нет. — Тогда почему телефон был недоступен? — Потому что мы встречались в месте, где нет связи. Джэвон любит такие места. Для конфиденциальности. Чонгук смотрел на него, пытаясь найти в его лице признаки лжи. Но Чимин смотрел открыто, спокойно, без тени той виноватой уклончивости, которая появлялась у него раньше. — Я устал, — сказал Чонгук. — Устал бояться, устал подозревать, устал ждать подвоха. — Я знаю. — Чимин подошел ближе. — И я сделаю все, чтобы этот страх исчез. Но для этого нужно время. И доверие. — Я пытаюсь. — Я знаю. Я тоже пытаюсь. Чонгук вздохнул. Протянул руку, взял его ладонь — левую, все еще слабую, все еще дрожащую. — Я верю тебе, — сказал он. — Просто иногда очень трудно. — Я понимаю. — Ты правда был с Джэвоном? — Правда. — И все хорошо? — Все хорошо. Кан Джихун отступил. Пак Сонхо молчит. Мы в безопасности. — Надолго ли? Чимин покачал головой. — Не знаю. Но пока мы вместе — мы справимся с чем угодно. Чонгук посмотрел на него. На этого человека, который десять лет назад открыл для него дверь в новую жизнь. Который любил его неправильно, больно, разрушительно — но любил. Который сейчас стоял перед ним, уставший, но честный, и обещал, что все будет хорошо. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Даже когда трудно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что мы никогда не выберемся из этого ада. — Я тоже тебя люблю, — ответил Чимин. — Именно поэтому мы выберемся.