Вишневка

                           Мы пили. Он рассказывал о группе, о том, как они записывают альбом в подвале у барабанщика, о том, что продюсер — козёл, потому что хочет, чтобы они звучали «коммерчески», а они хотят звучать «честно». Я слушала вполуха, потому что его голос был просто голосом, без той глубины, от которой у меня останавливалось сердце. И это было хорошо. Это было нормально.       — Музыка — это, блять, всё, понимаешь? — сказал он, когда мы вышли курить на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя ровно настолько, чтобы почувствовать, как горит внутри от алкоголя. — Без неё я никто. Просто парень из захолустья, который чинит машины в гараже отца. А с ней — я что-то значу. Понимаешь?       — Понимаю. И правда понимала. Я понимала даже больше, чем он мог себе представить. Я понимала, что такое быть никем без чего-то. Я понимала, что такое вкладывать душу в то, что другие называют «работой» или «хобби». Я понимала, что такое музыка, которая становится религией, проклятием, единственным способом дышать. Но я не сказала ему этого. Я просто кивнула и затянулась, глядя на море, которого почти не было видно в темноте. Мы вернулись в бар, и Майя уже танцевала с каким-то мужчиной у сцены. Она поймала мой взгляд и показала большой палец — мол, всё под контролем. Ян взял ещё пива и снова сел рядом, теперь ближе, так что его колено касалось моего под столом.       — Ты какая-то не такая, — сказал он, щурясь.       — В смысле?       — Не знаю. Обычно здесь все или туристки, которые хотят «настоящей немецкой экзотики», или местные, у которых уже глаза стеклянные от тоски. А ты смотришь так, будто видишь что-то, чего нет.       — Может, и вижу, — сказала я.       — И что?       — Море, — я кивнула на окно. — Оно всегда есть. Даже когда его не видно. Он посмотрел на меня таким тупым взглядом, и я поняла, что он ничего не понял. И это было хорошо. Потому что если бы он понял — мне пришлось бы объяснять. А объяснять значило бы говорить о том, о чём я не говорила никому, кроме Майи. Мы пошли ко мне, потому что у него была комната в общаге с соседом-барабанщиком, а у меня — отдельная квартира с видом на то самое море, которое я видела даже в темноте. Я не помню, как мы дошли. Помню только холод, его руку на моей талии, и как я думала: это правильно. это нормально. так делают все. двадцать восемь лет, свободная женщина, пьяный музыкант — что может быть естественнее. На кухне я включила свет, и он огляделся с тем любопытством, с каким смотрят чужие пространства — оценивая, примеряя, решая, можно ли здесь остаться.       — Красиво, — сказал он. — Вид просто пиздец.       — Ага. Он подошёл ко мне, и я почувствовала запах пива и сигарет, чужой, незнакомый, и это было странно — целовать кого-то, кто пахнет не так. Но я целовала. Потому что так надо. Потому что Майя права — я слишком долго была одна. Потому что двадцать восемь лет — это возраст, когда уже нельзя просто ждать. Нужно жить. Мы целовались, и его руки расстёгивали мою рубашку, и я думала: сейчас. сейчас это произойдёт. я пересплю с другим. и это будет значить, что я могу. что я свободна. что он не единственный. Мы снесли со стола всё, что там стояло. Кружка разбилась об пол, но нам было плевать. Мы смеялись, и это было легко, по-пьяному легко, без той тяжести, которая всегда была с ним. Ян подхватил меня, усадил на край стола, и я чувствовала его руки на своих бёдрах, и это было просто тело, просто тепло, просто кто-то. А потом в дверь ввалилась Майя. Она не одна ввалилась — с тем мужиком, с которым танцевала, и они тоже были пьяные, и громкие, и им было везде весело. Майя замерла на пороге кухни, увидела нас, и её лицо вытянулось ровно на секунду, а потом она расхохоталась.       — Ой, блять, — сказала она. — Мы не вовремя?       — Всё нормально, — сказала я, сползая со стола и пытаясь застегнуть рубашку дрожащими пальцами.       — Да вы оставайтесь, — Ян был само дружелюбие. — Мы вообще-то…       — Мы пойдём в комнату, — перебила я. — Там потише. Майя посмотрела на меня тем взглядом, который я не могла расшифровать. То ли «молодец, девочка», то ли «ты точно этого хочешь?». Но я уже не хотела ничего. Я хотела просто дойти до конца, потому что начала. Потому что если остановиться сейчас — значит признать, что всё это было ошибкой. А я не могла признавать ошибки. Я умела только идти до конца. И сбегать, когда доходила. Но когда Ян пошёл в душ, а Майя с ухажёром возились в прихожей, я вдруг поняла, что не могу. Что не зайду в ту спальню. Что стены этой квартиры, этот вид на море, эта кухня — всё это было моим, и впускать сюда чужого, просто чтобы доказать себе, что я могу, — это предательство. Не его. Себя. Я заперлась в туалете. Там было тесно, пахло хлоркой и мылом, и лампочка горела слишком ярко, выхватывая каждую морщинку, каждую тень под глазами. Я села на край ванны, прижала ладонь ко лбу и попыталась вспомнить, как дышать. Снаружи было слышно, как Ян вышел, как Майя что-то крикнула ему, как он засмеялся — легко, пьяно, беззаботно. Он уже нашёл, с кем выпить. Ему было всё равно. Я была просто девочкой с красивым видом из окна, с которой почти получилось. Я достала телефон. Палец сам набрал номер. Тот самый, который я не удалила, хотя надо было. Который знала наизусть, как своё имя. Который не менялся все эти годы, потому что он тоже не умел ничего менять. Гудок. Я смотрела на свои колени, на джинсы, на руки, которые дрожали. Гудок. За стеной кто-то засмеялся — Майя, кажется. Или тот мужик. Или Ян. Мне было всё равно. Гудок. Он больше не брал трубку. Он больше не ждет.       — Это автоответчик Вилле. Оставьте сообщение. И, быть может, я перезвоню. Но не точно. Его голос. Записанный. Безжизненный. Не тот, которым он говорил со мной. Просто голос для чужих. И я даже обрадовалась, что это автоответчик. Что не придётся слышать его живым.       — Привет, Вилле… — мой голос прозвучал так, будто его душили. Нервно, сбивчиво, кошмарно. — Я… я не знаю, зачем звоню. Я вообще не знаю, что хочу. Наверное, просто хочу сказать, что… Я выдохнула. Слёзы потекли сами — тёплые, злые, солёные. Я не плакала так давно. Я забыла, каково это — когда они текут просто так, без истерики, без причины, просто потому что внутри переполнено.       — Знаешь, просто забудь, — сказала я быстро. — Надеюсь, у тебя всё хорошо! У меня тоже! Я сбросила вызов и замерла, прижимая телефон к груди, как будто он мог меня выдать. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно даже на кухне. Пожалуйста, пусть он никогда не прослушает это сообщение. Пусть удалит, не слушая. Пусть думает, что это ошибка. Пусть никогда не узнает, какая я жалкая. Я смотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела женщина с мокрыми щеками, с размазанной тушью, с рубашкой, застёгнутой не на те пуговицы. И я подумала: внешне ещё ничего. можно поправить. можно умыться, улыбнуться, выйти и сделать вид, что всё в порядке. Но внутри — внутри ты сейчас стоишь голая посреди кухни, и все видят твои шрамы. Я умылась холодной водой. Поправила рубашку. Выдохнула. Открыла дверь.       — Лия! — заорал Ян, увидев меня. — Ты где пропадала? Мы тут новый тост придумали! За море, которое всегда есть, даже когда его не видно! Он запомнил. Ему было не всё равно. И от этого стало ещё паршивее.       — Иду, — сказала я и улыбнулась так, как умела — той улыбкой, за которой никто не видел правды. Мы пили. Я пила так, как не пила никогда. Вишнёвка — на которую я сорвалась, как на этот гребаный звонок ему, потом водка, потом какое-то пиво, потом ещё вишнёвка. Ян рассказывал про свои песни, Майя целовалась с мужиком на диване, а я сидела на подоконнике, смотрела на море, которого всё ещё не было видно, и пила.       — Ты как? — спросила Майя, когда Ян вышел курить.       — Отлично, — сказала я.       — Врёшь.       — Знаю. Она не стала спрашивать больше. Просто села рядом, взяла мою рюмку и допила. Ян вернулся, и мы пили дальше. Я пила, чтобы забыть, что звонила. Чтобы забыть, что плакала. Чтобы забыть, как его голос звучит на автоответчике. Чтобы забыть, что завтра утром я проснусь с похмельем и ужасом. Но чем больше я пила, тем отчётливее понимала: это не лечится алкоголем. Это вообще ничем не лечится. Это просто живёт внутри, как вишнёвая косточка, которая проросла так глубоко, что стала частью скелета. Я уснула на полу, в обнимку с подушкой, которую кто-то принёс с дивана. Майя накрыла меня пледом. Ян ушёл к себе — или не ушёл, я уже не помню. Утром я проснулась одна, с головной болью, с пустотой внутри и с телефоном в руке. На экране был его номер. Последний вызов. Вчера. Двадцать три сорок семь. Он так и не перезвонил. Я не удалила. Не смогла. Просто положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть. Море за окном было серым, спокойным, вечным. Оно ничего не ждало. Оно просто было. И я подумала: может, и мне пора научиться? Просто быть? Не ждать, не надеяться, не звонить по ночам? Сколько можно? Но я знала, что не научусь. Потому что ждать — это единственное, что я умела по-настоящему. И даже когда я делала вид, что живу, внутри всё равно работал этот механизм. Счётчик. Секундомер. Вечный двигатель, который не выключается. Как наркоманка создавала себе эту жизнь, — потому что так я могу жить. Я встала, заварила кофе, села на подоконник и закурила. За окном начинался новый день. Самый обычный. Без него. Как и все остальные.              

***

                    Я устроилась в бар через неделю после того звонка. Маленькое место у пирса, где пахло дешёвым пивом, солёным ветром и рыбой, которую жарили на кухне. Хозяин, толстый финн с седыми усами, даже не спросил опыта работы — просто кивнул на фартук и сказал: «Приходи в шесть, уходить будешь, когда посетители разойдутся». Я приходила. Уходила. Считала чаевые. Мыла стаканы. Улыбалась пьяным мужчинам, которые пытались шутить, и делала вид, что мне не всё равно. Работа спасала. Не потому что я любила её — я вообще ничего не любила в те дни, — а потому что она заполняла время. Время, которое раньше было заполнено им. Я разносила выпивку, вытирала стойку, слушала чужие разговоры и думала: вот, люди живут. У них есть проблемы, радости, жёны, мужья, измены, надежды. А у меня — только этот бар и море за окном, которое вечно одно и то же. Ян приходил почти каждый вечер. Садился за стойку, заказывал пиво и смотрел, как я работаю. Иногда говорил что-то про музыку, про группу, про то, как они записали новый трек. Я кивала, но не слушала. Его голос был просто шумом, фоном, чем-то, что заполняло пустоту, но не касалось её.       — Ты меня слушаешь? — сказал он однажды. — Всё время где-то там.       — Я здесь, — ответила я, ставя перед ним кружку.       — Тело здесь. А ты? Я пожала плечами. Что я могла ответить? Что моя душа осталась в другой стране, в другой жизни, в другом человеке, который даже не ответил на мой звонок? Мы переспали два раза. Первый — после закрытия, когда бар опустел, а выпивка кончилась, и он предложил проводить меня до дома. По дороге я поняла, что не хочу оставаться одна. Не хочу возвращаться в пустую квартиру, где море за окном смотрит на меня с немым вопросом. Я пригласила его зайти. Он зашёл. И остался. Я лежала под ним и смотрела в потолок. Там была трещина, которую я давно собиралась заделать, но всё не доходили руки. Ян дышал тяжело, двигался ритмично, иногда целовал мою шею, и я чувствовала его губы — чужие, влажные, не те. В голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств, ни даже отвращения. Только эта чёртова трещина в потолке и звук моря за окном. Когда всё кончилось, он спросил:       — Всё хорошо?       — Да, — сказала я. Я врала. Второй раз был через неделю. Я думала, что, может, в первый раз не получилось, потому что я не привыкла, потому что слишком долго была одна, потому что надо дать себе шанс. Я позвала его сама. Налила вина. Разделась первой. Легла на кровать и закрыла глаза, чтобы не видеть эту трещину в потолке. Он делал всё так же, как в первый раз. Те же движения, те же поцелуи, те же слова. И я лежала, слушала его дыхание и вдруг поняла: я ненавижу себя. Не его, не эту ситуацию, не обстоятельства. Себя. Потому что я ушла. Потому что я решила, что так будет лучше. Потому что я предала всё, во что верила десять лет, ради того, чтобы лежать здесь, под чужим мужчиной, и не чувствовать ровно ничего. Я не издала ни звука. Ни стонов, ни вздохов, ни слёз. Просто лежала и ждала, когда это кончится. И когда кончилось — встала, надела халат, вышла на кухню и закурила у открытого окна.       — Лия? — позвал он из комнаты.       — Я скоро, — сказала я. Я не вернулась. Он уснул, а я сидела на подоконнике, курила одну за другой и смотрела на море. Оно было чёрным, бесконечным, равнодушным. Как я сама. Утром я разбудила его, налила кофе.       — Нам не надо больше, — сказала я. Он посмотрел на меня сонно, не понимая.       — Чего?       — Этого. — Я кивнула на кровать. — Не помогает. Он хотел что-то сказать, но я выставила руку.       — Не надо. Ты хороший. Но не помогает. Он ушёл. А я стояла у окна, смотрела на море и думала: вот оно. Вот доказательство. Назад пути нет. Потому что если даже это не работает, если даже чужие руки не могут вытравить его запах с моей кожи, если я лежу под другим и думаю о трещине в потолке — значит, я пропала. Значит, он во мне навсегда. Значит, все эти годы — не ошибка, не иллюзия, не глупость молодости. Это просто… правда. Та самая некрасивая правда, которую он так любил. И я её получила. Сполна. Вечером я пошла в бар. Разносила выпивку, улыбалась клиентам, считала чаевые. Ян сидел за стойкой, пил пиво и не смотрел на меня. И это было правильно. Потому что между нами ничего не было. Ни тогда, ни сейчас. Только две попытки забыться, которые провалились с треском. Домой я вернулась под утро. Море шумело, ветер гнал по пляжу песок, и я вдруг подумала: может, это и есть свобода? Не чувствовать ничего? Не ждать, не надеяться, не ненавидеть себя за то, что ждёшь и надеешься? Я взяла пиво из холодильника, села на подоконник, подняла бутылку к небу, которого не было видно за тучами.       — За нас, — сказала я вслух. — Которых нет. И выпила. Море не ответило. Оно никогда не отвечает. Оно просто есть — вечное, холодное, бесконечное. Как эта любовь, которую я не могу ни убить, ни воскресить.              

***

             Весна пришла на побережье незаметно — как человек, который давно обещал зайти, но всё откладывал, а потом взял и появился без стука. Ветер уже не кусал, а гладил, песок под ногами был влажным после отлива, и чайки кричали как-то по-другому, не зло, а скорее устало, будто тоже устали от зимы. Майя рассказывала про новую партию керамики, про обжиг, про то, как один горшок взорвался в печи, потому что она забыла про влажность глины. Она говорила о муже, который приснился ей вчера, о том, как странно просыпаться и не чувствовать ненависти, только пустоту. О том, что, может быть, прощение — это когда человек перестаёт болеть, а просто остаётся где-то там, в прошлом, как старая фотография, на которую смотришь без слёз.       — Ты простила своего? — спросила она.       — Я не знаю, что значит простить в нашем случае, — сказала я наконец. — Он не сделал мне ничего такого, за что можно прощать. Он просто… был. И я была. И мы не смогли быть вместе. Это не преступление. Это просто факт.       — А ты?       — Что я?       — Ты смогла бы сейчас? Я остановилась.       — Не знаю, — сказала я. — Наверное, да. Если бы он пришёл. Если бы он просто пришёл и встал у моей двери. Я бы, наверное, открыла. А потом бы мы снова вернулись к… чему-то, что не имеет финала. Майя усмехнулась, но в глазах у неё было что-то тёплое, почти материнское.       — Ты безнадёжна, — сказала она.       — Знаю. Мы дошли до нашего дома — старого, в два этажа, с облупившейся краской и ставнями, которые стучали на ветру. Майя остановилась у своей двери, чмокнула меня в щеку и скрылась внутри. А я пошла дальше — к своей лестнице, к своему крыльцу, к своей тишине. И тут я увидела. Сначала просто фигуру. Мужскую. У ворот, там, где кончается тропинка и начинается дорога к морю. Чёрное на сером апрельском свете. Я не узнала — нет. Слишком далеко, слишком неожиданно, слишком похоже на все те миражи, которые являлись мне в первые месяцы после развода, когда я ещё не научилась не ждать. Я шла и смотрела, и думала: сейчас растает. сейчас окажется, что это просто тень. просто столб. просто игра света. Но он не таял. Я подошла ближе. Метров двадцать. Пятнадцать. Десять. И образ собрался — быстрее, чем я успела подумать, быстрее, чем сердце успело упасть в пятки и взлететь обратно к горлу. Чёрная шапка. Чёрная куртка. Кеды. Он стоял, прислонившись плечом к столбу, и курил, глядя на море. Не на меня. На море. Как будто ждал, что оно скажет ему что-то важное. Я остановилась. Воздух кончился. Лёгкие сжались в кулак, и я стояла посреди тропинки, в пяти метрах от него, и не могла сделать ни шагу. Ни вперёд. Ни назад. Никуда. Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Он всегда чувствовал меня за километры. Медленно, очень медленно, будто во сне, он повернул голову. Посмотрел на меня. Прищурился — тот самый прищур, от которого у меня всегда подкашивались колени, та самая складка между бровей, которую я гладила пальцами в две тысячи первом, думая, что впереди вечность. Он смотрел так, словно не верил, что я существую. Словно я была миражом, галлюцинацией, которую родило море и этот дурацкий апрельский свет. В руках у него была книга. Моя книга. Та самая, с двумя фигурами в неоне на обложке, та, которую я написала, думая, что творю эпитафию, а оказалось — просто письмо в никуда. Он поднял её медленно, очень медленно, и повертел в воздухе. Жест был ленивым, почти скучающим, но я видела, как напряжены его пальцы, сжимающие корешок. Как побелели костяшки. Как дрогнули губы, прежде чем он заговорил.       — Читал, пока летел сюда, — сказал он. Голос. Обычный. Тот самый, которым он говорил «привет» по утрам и «я вернусь» перед турами. Тот самый, который я не слышала два года, но помнила каждую интонацию, каждую паузу, каждую хрипотцу после сигарет. Словно не было этих двух лет. Словно он вчера вышел за сигаретами и сегодня вернулся. Я открыла рот. Ни звука. Горло перехватило так, что хоть режь. В голове — пустота, только море шумит за спиной и сердце колотится где-то в ушах, глухо, часто, как поезд на поворотах. Он усмехнулся. Той усмешкой, которую я ненавидела и любила больше всего на свете, — кривой, с иронией, за которой прячется всё самое важное, всё, что он никогда не умел сказать словами.       — Книга — дерьмо, Лия из Портленда, — сказал он. И я рассмеялась. Не заплакала. Не кинулась на шею. Не закричала. Рассмеялась. Честно, громко, так, что чайки, наверное, шарахнулись в стороны. Потому что это было так по-нашему. Так правильно. Так невозможно ни с кем другим. Только он мог прилететь через пол-Европы, чтобы сказать, что моя книга — дерьмо. Только он.       — Почему? И голос дрогнул, конечно. Куда без этого. Сорвался где-то на середине, и я ненавидела себя за эту дрожь, за эту слабость, за то, что два года работы над собой рассыпались в прах от одного его взгляда. Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Остановился в метре, так близко, что я чувствовала запах табака и дороги, тот самый, который ни с чем не перепутать, который въелся в мою память так глубоко, что даже вишнёвка не могла его перебить.       — Потому что мы счастливы в конце, — сказал он. — Вместе. Соврала. Снова. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах не было ненависти. Было что-то другое — усталость пополам с нежностью, разочарование пополам с надеждой. То, чего я не могла расшифровать десять лет и не могла расшифровать сейчас.       — Как то интервью со мной, которое ты выдавила из себя в двухтысячном, — продолжил он. — Просто написала то, что от тебя ждут. А не ты сама. Он пихнул книгу мне в руки. Толчок был резким, почти грубым, но я прижала её к груди, как ребёнка, как что-то бесконечно родное. Мои пальцы дрожали — я чувствовала эту дрожь каждой клеткой, каждой косточкой. Я смотрела на него и не могла понять. Зол? Разочарован? Или просто устал так, что эмоции кончились, осталась только эта кривая усмешка и глаза, в которых плескалось всё то, что он не говорил вслух? Я видела каждую новую морщинку, которую два года прочертили на его лице, будто он всё это время хмурился, думал, вспоминал. Он смотрел сверху вниз — я забыла, какой он высокий, забыла, как это — смотреть на него снизу, запрокинув голову, — и в глазах его было что-то для меня новое. Не боль — невидимое, но бесконечное. Он не отодвинулся. И я видела, как бьётся жилка у него на виске, там, где волосы выбились из-под шапки.       — Ты прилетел, чтобы сказать мне об этом? — спросила я. Голос всё ещё дрожал. Я ненавидела себя за это. Он не ответил. Просто смотрел. Закурил. Снова посмотрел. Смотрел с иронией, с тем выражением, с каким смотрят на провинившихся детей, которые уже всё поняли, но всё равно стоят и хлопают глазами. Я не выдержала. Как всегда, впрочем. Развернулась, поднялась по лестнице, вставила ключ в замок. Пальцы дрожали, ключ не слушался, но я справилась. Открыла дверь. Обернулась. Он стоял внизу, всё там же, у ворот. Смотрел на меня. Не двигался.       — Ты идёшь? — спросила я. Как будто я звала его на кухню пить чай, а не решать, что делать с двумя годами тишины и с книгой, которую он назвал дерьмом. Я стояла на пороге своей квартиры, дверь открыта, за моей спиной — тёмная прихожая, запах соли и одиночества, и где-то далеко шум волн, которые никогда не устают бить в берег. Он стоял внизу, у лестницы, всё там же, где я оставила его минуту назад — хотя минута ли? Время текло иначе. Оно всегда текло иначе, когда дело касалось его. Он усмехнулся. Снова. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах был тот самый свет — синий, неоновый, гостиничный, берлинский, наш. Тот, в котором мы тонули десять лет назад и из которого так и не выплыли. Потом он двинулся. Слишком медленно. Как будто давал мне время передумать, закрыть дверь, исчезнуть, сделать вид, что ничего не было. Но я стояла. Смотрела, как он поднимается по деревянным ступеням, как скрипят доски под его весом, как ветер треплет его кудри, которые я не видела так долго. С каждой ступенькой он становился ближе, и мир за его спиной — море, песок, сосны, весь этот проклятый городок, в который я сбежала от него, — таял, исчезал, становился неважным. Первая ступенька. Вторая. Третья. Я слышала его дыхание. Слишком ровное для человека, который только что проделал путь от Хельсинки до этого забытого богами побережья. Слишком спокойное для человека, который держал в руках мою книгу с фальшивым финалом и назвал её дерьмом. Он умел дышать ровно, когда внутри всё кипело. Я знала. Я тоже так пыталась, но хреново. Четвёртая. Пятая. Он остановился на предпоследней ступеньке. Теперь мы были на одном уровне — он чуть ниже, я чуть выше.       — Лия, — сказал он. Только моё имя. Больше ничего. Но в том, как он его произнёс, было всё — десять лет, разлуки, встречи, боль, нежность, его проклятая гордость и моя проклятая способность ждать. Я не ответила. Просто сделала шаг назад, впуская его внутрь. Он поднялся на последнюю ступеньку. И перешагнул порог.