Вишневка

                                  Квартира Моники пахла заброшенностью. Не той чистой, стерильной заброшенностью, когда люди уезжают и оставляют пустые комнаты, а той, которая въедается в вещи, когда человек живёт, но не присутствует. Грязные кружки на столе, пепельница, полная окурков, немытая неделями посуда в раковине. Зелёный диван, на котором я спала, потому что в спальню ходить не было сил, покрылся пятнами от кофе и слёз. Жёлтый холодильник гудел устало, внутри него стояла только вишнёвка и засохший лимон. Я писала. Я писала финал. Тот самый, который не случился, но который был правдой. Они разошлись. Как в море корабли. Встретились, шли рядом какое-то время, а потом течения разнесли их в разные стороны, и даже сигналов бедствия никто не услышал, потому что сигналы были личными, только для двоих, а двоих больше не существовало. Я писала и пила. Вишнёвку, потому что от неё пахло им, а мне нужно было, чтобы он был рядом хотя бы так. Бутылка стояла на подоконнике, рядом с пепельницей и стопкой исписанных листов. Я курила в форточку, как он, и думала, что если делать это достаточно долго, то можно пропитаться им насквозь, стать им, перестать быть собой.       — Господи Иисусе, Лия. Я обернулась. В дверях стояла Моника. Она стояла и смотрела на меня, на этот бардак, на моё лицо, на бутылку, и в её глазах было столько боли, сколько я не видела даже в те времена, когда у меня была передозировка.       — Ты когда в последний раз ела?       — Не помню.       — Когда мылась?       — Недавно.       — Врёшь. Я пожала плечами и затянулась. Руки дрожали. Они дрожали всегда теперь, с утра до ночи, и только вишнёвка немного успокаивала эту дрожь. Моника прошла на кухню, открыла холодильник, закрыла. Открыла шкафчики, нашла там только макароны и банку томатной пасты с истекшим сроком годности.       — Ты спятила, — сказала она спокойно. — Ты совсем, блять, спятила.       — Я работаю, — сказала я.       — Ты убиваешь себя.       — Это разные вещи? Она подошла и выдернула сигарету у меня из пальцев. Затушила в пепельнице. Села напротив, за стол, заваленный распечатками, и посмотрела так, как смотрела только она — без жалости, без осуждения, просто в глаза.       — Что ты пишешь?       — Книгу.       — Про него?       — Про нас.       — С хэппи-эндом? Я рассмеялась. Смех вышел хриплым, прокуренным, не моим.       — Нет, Моника. Без. Она кивнула, будто именно этого и ожидала.       — Покажи.       — Нельзя.       — Почему?       — Потому что там всё, что я не сказала. Всё, что он не услышал. Всё, что я копила девять лет. Моника молчала долго. Потом встала, налила воды из-под крана, поставила передо мной.       — Выпей.       — Я не хочу.       — Выпей, Лия. Это вода, не отрава. Я послушалась. Просто потому, что сил спорить не было. Вода была тёплой, невкусной, но горло хоть немного отпустило.       — Ты знаешь, что он сказал бы, если бы прочитал это? — спросила Моника.       — Нет. Он не прочитает.       — Почему?       — Потому что эта книга — не для него. Она для меня. Теперь только для меня. Чтобы я могла закрыть эту дверь и пойти дальше. Моника усмехнулась. Горько, по-взрослому, той усмешкой, какой усмехаются женщины, которые знают, что любовь не лечится словами.       — Ты никогда не закроешь эту дверь, — сказала она. — Ты можешь сжечь все книги, стереть все файлы, уехать на край света. Но дверь останется. Потому что он — не в книге. Он в тебе. Я смотрела на неё и чувствовала, как глаза начинает жечь. Плакать не хотелось. Я вообще разучилась плакать после развода. Слёзы кончились, как бензин в заглохшей машине.       — Я не знаю, что делать, — сказала я. Голос был тихим, чужим. — Я не знаю, как жить, когда его нет. Я привыкла ждать. А теперь ждать некого. И нечего. И я просто… я не умею иначе. Моника пересела ближе. Обняла меня за плечи. От неё пахло её жизнью — мужем, ребёнком, нормальностью, от которой меня тошнило и которую я ненавидела за то, что завидую.       — Ты напишешь эту книгу, — сказала она. — И, может быть, она тебя спасёт. А может, убьёт окончательно. Но ты должна это сделать. Ты должна вытащить это из себя, иначе сгниёшь заживо.       — Я уже гнию.       — Значит, дописывай быстрее. Я уснула в ту ночь на диване, под пледом, который Моника нашла в шкафу и накрыла меня, как ребёнка. Утром я проснулась от запаха яичницы. Она стояла у плиты, в своей старой футболке, и жарила завтрак. Я ела. Я мылась. Я садилась за ноутбук. И писала. Финал был трагичным. Честным. Таким, каким он и был на самом деле — без фальши, без надежды, без обещаний. Они разошлись. Она уехала. Он остался.              

2009 год. Берлин.

                    Редактор смотрел на меня поверх очков. Стёкла бликовали в свете лампы, и я не видела его глаз — только своё отражение, искажённое, чужое. Он листал рукопись, и каждый шелест страницы отдавался в висках глухой болью. Три месяца работы. Три месяца я вытаскивала из себя эту историю, килограмм за килограммом, и теперь она лежала перед ним — готовая, честная, живая.       — Интересно, — сказал он наконец. — Достаточно примитивно, но… интересно. Я молчала. Руки сжимали колени под столом так, что костяшки побелели.       — Повествование от вашего лица, чередующееся со взглядом со стороны… Запутано, но мы разберемся. — Он перелистнул пару страниц. — Рок-звезда и журналистка. Люди любят такое.       — Я всё выдумала, — сказала я. Голос прозвучал ровно, буднично. — Имена нужно изменить. Детали…       — Да, безусловно. — Он снял очки, протёр их краем пиджака. — И финал тоже. Я замерла.       — Что?       — Финал, — повторил он. — Люди не любят плохой конец. Люди идут читать книги, чтобы хоть где-то найти упоение. Надежду. Понимаете? У нас и так в жизни дерьма хватает. Зачем им ваша боль? Они платят не за это. Я смотрела на него и не верила. Не то чтобы я была наивной — я знала, как работает этот бизнес. Но слышать это вот так, в лицо, после всего, что я вложила в эти страницы…       — Перепишите финал, — сказал он. — Что-то вроде «и жили они долго и счастливо». Понимаете? После свадьбы — конец. Пусть читатель думает, что дальше всё хорошо. Это продастся лучше. Я усмехнулась. Усмешка вышла горькой, кривой, совсем не той, какой усмехаются в кабинетах редакторов. Потому что я думала о том, что он сказал. «После свадьбы — конец». Если бы он только знал, как он прав. После свадьбы наступил действительно конец. Только не тот, о котором он говорил. Не сказочный. Я кивнула. Взяла рукопись. Вышла из кабинета. На улице был Берлин. Обычный, серый, ноябрьский Берлин. Моросил дождь, и мокрый асфальт блестел под фонарями, как старая фотография. Я вдохнула воздух — холодный, сырой, пахнущий выхлопами и свободой — и улыбнулась. Я сделаю это. Я перепишу финал. Я дам им их хэппи-энд, их сказку, их упоение. Потому что мне нужны деньги. Потому что мне нужно жить дальше. Потому что правда никому не нужна, даже тем, кто говорит, что хочет её слышать. Книгу выпустили в марте. Я узнала об этом не по звонку редактора, а по тому, что увидела её в витрине маленького книжного на Кройцберге, куда забрела случайно, прячась от дождя. Две фигуры на обложке — размытые, в синем неоне, мужская и женская, стоящие друг напротив друга так, будто между ними километры, а не сантиметры картона. Название — «Серенада в синих тонах», крупно, броско, то самое, которое придумал редактор, потому что «вишнёвка», сказал он, «это слишком локально, слишком по-домашнему, это не продать». Я стояла под дождём, смотрела на эти две фигуры и думала: вот мы. Упакованные, перевязанные ленточкой, выставленные на продажу. Он и я. Только он не знает, что это мы. И никогда не узнает. Я купила один экземпляр. Просто чтобы подержать в руках. И плевать, что меня ждал бесплатный. Дома я села на пол, спиной к батарее, и открыла последнюю страницу. Там, где типографским шрифтом было напечатано то самое — свадьба, цветы, обещания, хэппи-энд для тех, кто любит сказки. А ниже, отдельно, мелким курсивом, почти незаметным, если не вглядываться, стояло то, что я написала в ночь перед сдачей рукописи, когда вишнёвка кончилась, а слёзы так и не пришли.

«Ждать оказалось проще, чем иметь. Поэтому я всегда буду ждать. Просто будь. И я буду».

Я перечитала эти строки раз десять. Потом закрыла книгу, убрала на полку, между Бронте и кем-то еще, и пошла собирать чемодан. Переезд случился сам собой. Не как решение, а как неизбежность, как прилив, который поднимается медленно, а потом затапливает всё, что ты строила на песке. Берлин стал невыносимым. Каждый угол, каждый трамвай, каждая скамейка в парке пахли им. Я не могла дышать этим городом, не могла ходить по его улицам, не слыша его голоса за спиной. Нужно было место, где нет памяти. Где море стирает следы. Где можно начать сначала — или хотя бы сделать вид, что начинаешь. Я выбрала побережье случайно. Просто ткнула пальцем в карту, туда, где Балтийское море граничит с чем-то, что не принадлежит никому, — ни Германии до конца, ни Дании, ни Польше. Маленький городок с названием, которое я забыла через неделю. Домики в старом немецком стиле, сосны, вросшие в песок, бесконечный пляж, серый и пустой в это время года. И море. Бесконечное, холодное, равнодушное море, которому нет дела до того, кого я люблю и помню ли я его вообще. Я сняла квартиру на втором этаже старого дома. Из окон было видно воду, и в первые дни я просто сидела на подоконнике, курила в форточку, и смотрела, как волны лижут берег. Море было везде. Оно входило в комнату вместе с ветром, оно шумело по ночам так, что я просыпалась и думала, что это дождь. Но дождя не было. Только вода, песок, сосны и пустота. Майя появилась на второй неделе. Я зашла в маленький магазинчик с дисками, потому что музыка кончилась, а тишина убивала. Там, у полки с Кейт Буш, стояла женщина лет сорока, в джинсах, перепачканных глиной, и перебирала диски рассеянно, как человек, который пришёл не за музыкой, а чтобы спрятаться от чего-то. Она обернулась на звон колокольчика над дверью, посмотрела на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулась:       — Я Майя, — сказала она. — Я живу этажом ниже. Слышу, как вы ходите по ночам.       — Простите.       — Не извиняйтесь. Я тоже хожу. Мы можем ходить вместе, если хотите. Или не ходить. Или просто сидеть на пляже и молчать. Я умею молчать. Я улыбнулась. Впервые за долгое время.       — Лия, — сказала я. — И я тоже умею. Так началось моё новое существование. Не жизнь — существование. Дни, в которых было море, Майя, её керамическая мастерская, долгие прогулки по пляжу и вишнёвка на подоконнике по вечерам. Мы говорили обо всём и ни о чём. Она рассказывала о муже, который орал, о побеге, о том, как училась заново дышать. Я слушала и кивала, но своё не рассказывала. Только однажды, когда мы сидели на пирсе, свесив ноги в воду, и ветер трепал волосы, она спросила:       — Ты его всё ещё любишь? Я долго молчала. Смотрела, как волны набегают на сваи, как чайки кричат над головой, как солнце садится в море, окрашивая воду в тот самый синий, который был на обложке моей книги.       — Не знаю, — сказала я наконец. — Я просто… жду. Сама не знаю чего.       — Это и есть любовь, — сказала Майя. — Когда ждёшь, даже не зная, чего. Я не ответила. Просто смотрела на море и думала о том, что где-то там, за горизонтом, Хельсинки. Что он, может быть, тоже смотрит сейчас на воду и думает о чём-то своём. Или не думает. Или спит. Или пишет музыку. Или просто живёт — без меня. Просто будь, — подумала я. — И я буду. Иногда я тосковала. Не так, как раньше — до дрожи, до кома в горле, до желания сесть в первый же поезд и ехать куда угодно, лишь бы оказаться рядом. По-другому. Тихо. Как тоскуют по дому, в который уже не вернёшься, потому что его снесли. И мне не больно. Мне просто… тепло. Потому что он есть. Потому что он был. Потому что эта любовь — теперь часть меня, как шрам, как татуировка, как запах вишнёвки, который я никогда не перепутаю ни с чем. Вишнёвка. Вилле Вало для всего мира — голос, символ, легенда. Для меня он — вишнёвка. Вкус первой ночи, вкус всех ночей, вкус нашей жизни. Приторный, горький, обжигающий, незабываемый. Я не пью её больше. Не могу.              

***

                           Деньги за книгу пришли не сразу. Я сидела в своей маленькой квартире на побережье, смотрела на уведомление на телефоне и не могла поверить, что эти цифры имеют ко мне отношение. Столько нулей. Столько всего, что можно на них купить. Я купила новые шторы — льняные, цвета песка, чтобы утреннее солнце не так било в глаза. И кофемашину, потому что надоело греть воду в чайнике. И билет на паром до Хельсинки, который так и не использовала — просто хотела знать, что могу сесть и поехать в любую секунду. Не поехала. Но возможность грела. Майя сказала, что я схожу с ума.       — Нормальные люди покупают машины или хотя бы шубы, — смеялась она, когда я показывала ей новые шторы. — А ты — шторы и кофемашину.       — Я не нормальная.       — Это я уже поняла. — Она разливала чай по глиняным кружкам своего производства. — Но с тобой хотя бы не скучно. Мы виделись почти каждый день. Утром я заходила в её мастерскую — пахло глиной, глазурью, чем-то древним и уютным. Майя крутила гончарный круг, а я сидела в углу с ноутбуком, делая вид, что работаю над новой книгой. На самом деле просто смотрела, как её руки создают из бесформенной глины чашки, миски, вазы — такие же неровные, живые, настоящие.       — Ты бы попробовала, — говорила она. — Глина лечит.       — Меня лечит только море.       — Море лечит молчанием. Глина лечит руками. Я не спорила. Просто сидела и смотрела, как кружится круг, как глина послушно принимает форму, которую ей задают. И думала о том, что нас с Вилле тоже когда-то крутило, лепило, ломало и собирало заново. Только глина — она честная. А мы врали даже себе.       Я получала письма от читателей. Много. Они писали, что моя книга помогла им поверить в любовь. Что они плакали над последними страницами. Что хотят такого же счастья, как у нас с Вилле в финале. Я никому не отвечала, что финал выдуман. Что после свадьбы мы развелись. Что хэппи-энд — это ложь, которую я придумала, потому что редактор сказал: «Люди не любят плохой конец». Но иногда мне казалось, что они чувствуют эту ложь. Чувствуют, что за красивыми словами про «и жили они долго и счастливо» прячется что-то другое. То, о чём я не решилась написать. И поэтому они писали мне снова и снова. Пытались докопаться до правды. А я молчала. Потому что правду нельзя написать. Её можно только прожить. Или не прожить. Я могла смеяться с Майей, выбирать шторы, получать деньги за книги, гулять по пляжу, дышать, есть, спать — и всё это время где-то в глубине, на самом дне, он был. Просто был. Как факт. Как воздух. Как вишнёвка, которая всё ещё стояла на подоконнике, напоминая: ты не одна, даже когда одна. Иногда по ночам мне казалось, что я слышу его голос. Не в трубке — по-настоящему. Здесь, в этой маленькой квартире у моря. Он звал меня по имени — «Лия из Портленда» — так, как умел только он, с этой финской тягучестью, с хрипотцой, с чем-то таким, от чего у меня до сих пор сжималось сердце. Я вставала, подходила к окну, смотрела на пустой променад, на тёмное море, на луну, которая дробилась в волнах. Никого. Только ветер и тишина. Я возвращалась в постель, закрывала глаза и думала: если бы он сейчас позвонил, я бы ответила? Я бы ответила. Всегда бы ответила. Даже зная, что это ничем не кончится. Даже зная, что после разговора будет ещё больнее. Даже зная, что мы никогда не сможем быть просто «вместе» — по-человечески, по-простому, как все. Я бы ответила. Потому что он — это я. И пока он есть, я есть. А если его не станет… Об этом я старалась не думать. Майя как-то сказала:       — Ты не представляешь, как странно на тебя смотреть. Ты здесь, с нами, ешь, пьёшь, смеёшься. А внутри тебя — целая вселенная, в которую никому нет входа.       — Тебе есть.       — Мне — чуть-чуть. Только то, что ты показываешь. А остальное… — Она покачала головой. — Остальное закрыто навсегда.       — Там ничего особенного.       — Там он. Я промолчала. Что тут скажешь? Правду. Там действительно был он. Всегда. В каждой клетке. В каждом вдохе. В каждой секунде, когда я не думала о нём специально, но он всё равно был — фоном, тишиной, воздухом. Я думала, что развод отрежет его от меня. Что время вылечит. Что новые люди, новый город, новая жизнь — всё это поможет забыть. Ничего не помогло. Он просто переместился глубже. Спрятался там, куда я сама не могла дотянуться. И теперь мы сосуществовали — я и моя память о нём, я и моя любовь к нему, я и та часть меня, которая навсегда осталась в том коридоре берлинского бара, прижатая к кирпичной стене, с его губами на своих губах. Иногда я думала: если бы я могла вернуться в тот момент и всё изменить — я бы вернулась? Я бы вернулась. И сделала бы всё то же самое. Каждую ошибку. Каждую слезу. Каждую секунду счастья и каждую минуту боли. Всё. Потому что это и есть жизнь. А без него — просто существование. Я выбрала жизнь. Даже такую — на расстоянии, в разлуке, в вечном ожидании звонка, который может никогда не раздаться. Выбрала. И не жалела. Ни разу. Ни секунды. Потому что это оказалось куда проще.                     

***

                    Мы сидели в баре у моря, в том, где пахнет старой древесиной и солью, а в музыкальном автомате заедает диск, так что одна и та же песня играет каждый третий раз. Майя заказала нам ещё по одной.       — За что пьём? — спросила она, поднимая свою.       — За то, что не сдохли, — ответила я. Она рассмеялась. У Майи был смех, от которого хотелось курить — даже если ты не куришь. Громкий, настоящий, с хрипотцой. Она смеялась так, будто жизнь — это огромная нелепая шутка, и она единственная, кто понял соль.       — Ну, за это можно пить каждый день, — сказала она и опрокинула рюмку. За окном было море. Декабрьское, серое, злое. Оно било в берег так, будто хотело его наказать. А мы сидели в тепле, под желтым светом, и лампочки над стойкой жужжали, как старые знакомые. Я не помню, с чего начался тот разговор. Наверное, с мужчин. Майя снова рассказывала о своём — о муже, о мастерской, которую открыла, чтобы не сойти с ума. А потом вдруг замолчала, посмотрела на меня долгим взглядом, тем, от которого хочется спрятаться или, наоборот, вывалить всё, что накопилось.       — А ты? — спросила она. — Ты так и не рассказала, от кого сбежала.       — Я не сбежала, — сказала я. — Я ушла.       — От кого? Я смотрела на свою рюмку. Я выпила, чтобы не думать, но алкоголь всегда делает наоборот — он открывает все двери, которые ты так старательно запирала.       — От Вилле Вало, — сказала я. Тишина повисла такая, что было слышно, как море жрёт берег.       — Ты брешешь? — Майя откинулась на стуле, и в её глазах зажглось то самое — недоверие пополам с восторгом. — Вилле Вало? Тот самый?       — Тот самый. Я ждала, что она засыплет вопросами. Как? Где? Когда? Какой он в постели? Но Майя была не из таких. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде было что-то другое. Уважение, смешанное с грустью. Как будто она только что поняла, почему я никогда не смеюсь, как она.       — И ты ушла, — сказала она не спрашивая. Просто констатировала.       — И я ушла.       — Почему? Я зажгла сигарету.       — Потому что мы по-другому не смогли бы, — сказала я. — Если бы я осталась, мы бы убили друг друга. Не руками. Просто… задохнулись бы. Не к тому мы шли все годы. Просто ошиблись. Она кивнула, будто понимала. А может, и правда понимала. Майя сбежала от мужа, который орал, что убьёт её, если уйдёт. Это была другая история, но в ней было то же зерно — невозможность быть вместе без того, чтобы не сломать себя.       — Так зачем ты ушла, если ждёшь?       — Затем, — я повертела пустую рюмку в пальцах, — что ждать и быть вместе — это разные вещи. Ждать я умела. А быть — нет. И он тоже не умел. Мы научились любить друг друга на расстоянии. Вблизи это не работало.       — Мой муж никогда не отпускал меня, — сказала Майя. Она смотрела куда-то в сторону музыкального автомата, но я знала, что она видит не его. Видит ту квартиру, тот крик, ту дверь, которую захлопнула навсегда. — Орал, что если уйду, то могу не возвращаться. Что он не будет бегать. Что таких, как я, много.       — А мой, — я погасила сигарету и посмотрела на море, которое уже почти слилось с темнотой, — никогда не держал. Ни разу. Он просто смотрел, как я ухожу. И ждал, когда я вернусь. Тоже, наверное, умел только это. Майя молчала долго. Потом налила нам ещё, хотя я не просила.       — И долго ты ещё будешь ждать? — спросила она. Я взяла рюмку.       — Не знаю, — сказала я честно. — Наверное, всегда. Это как привычка курить. Знаешь, что сдохнешь, а всё равно затягиваешься. Она кивнула. И мы выпили молча, под шум моря и жужжание старых лампочек, которые светили нам, как последние свидетели всего, что мы не договаривали. Майя вдруг решила, что я слишком долго была примерной девочкой.       — Слушай, — сказала она, щурясь на сцену, где местная группа настраивала инструменты, — тебе двадцать восемь, ты красивая, ты свободная. А сидишь тут со мной, как старая тётка, и пьёшь в одиночестве. Это непорядок.       — Я не в одиночестве, — я кивнула на неё. — Я с тобой.       — Я не в счёт. Я твой психотерапевт на добровольных началах. Тебе нужен кто-то, с кем можно не только разговаривать. Она мотнула головой в сторону сцены, и я проследила за её взглядом. Там, у колонки, стоял парень с бас-гитарой наперевес. Светлые волосы падали на глаза, джинсы с дырами на коленях, на плече — татуировка, которую я не могла разобрать, но почему-то сразу подумала: наверное, дурацкая. Он что-то объяснял барабанщику, тот кивал, и оба смеялись той лёгкой, предконцертной нервной смесью, которую я знала так хорошо, что внутри что-то дёрнулось.       — Нет, — сказала я.       — Я ничего не предлагала, — ухмыльнулась Майя. — Но если ты сама подумала об этом — значит, пора. Я закатила глаза, и Майя рассмеялась тем своим смехом, от которого хотелось курить.       — Ладно-ладно, молчу. Но если он подойдёт — я тебя не спасаю. Он подошёл. В перерыве между саундчеком и первой песней он спустился со сцены, взял пиво у бармена и, проходя мимо нашего столика, споткнулся о ножку стула, который стоял в полуметре от него.       — Блять, — сказал он, и пиво плеснулось на пол.       — Трезвый? — спросила Майя с невинным лицом.       — Абсолютно, — ответил он, и его глаза — голубые, почти прозрачные, с той особой мутностью, которая бывает только после третьей кружки — остановились на мне. — Я всегда так падаю. Это мой стиль.       — Эффектный, — сказала я.       — Спасибо. Ян.       — Лия. Ян. Обычное имя. Хорошее, нормальное. Никакой поэзии, никакого надрыва. Просто Ян. Он сел за наш столик без приглашения, и Майя подмигнула мне так, что я поняла: она это специально. Она сдвинула свои вещи и сказала, что ей нужно в туалет, и исчезла ровно настолько, чтобы я не успела её остановить.       — Ты местная? — спросил Ян.       — Теперь да.       — А раньше?       — Берлин.       — О, столица. — Он присвистнул. — А я тут всю жизнь. Родился, вырос, играю в этой дыре уже десять лет. Иногда кажется, что мозги засолило этим воздухом.       — Почему не уедешь? Он посмотрел на меня так, будто я спросила, почему он не отрастит вторую голову.       — А куда? Музыка везде музыка. А здесь хотя бы море. Я кивнула. Море я понимала.