22. эпилог или финал, который успокоил бы мою душу.
23 марта 2026 г., 13:45
Примечания:
не могла я закончить вот так, я нуждалась, чтобы он пришел.
но это просто альтернатива, а пришел он или нет - думайте сами.
Солнце било прямо в лицо, и я не могла понять, где нахожусь. Свет был слишком ярким, слишком жёлтым, слишком живым, чтобы быть тем светом, к которому я привыкла за последние недели. Я лежала и смотрела, как он пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, падает на пол золотыми полосами, скользит по стенам, по стопке книг на тумбочке, по градуснику, который кто-то оставил рядом с таблетками.
Пахло едой. Горячей, настоящей, той, от которой урчит в животе, даже если ты забыл, что такое голод. Пахло кофе, маслом, чем-то сладким, чем пахнет только на кухне, когда кто-то готовит завтрак. Пахло жизнью. Такой простой, такой нормальной, такой невозможной для меня в последнее время.
Я вдруг поняла, что я в другой одежде. Не в той мокрой майке, в которой упала на кровать, не в джинсах, которые намочила в море. В тёплой, сухой, мягкой фланелевой пижаме, которую я не помнила, как надевала. Я была укрыта одеялом — тяжёлым, пуховым, тем, что всегда лежало в шкафу на самой верхней полке, куда я не могла дотянуться без стула. Кто-то достал его. Кто-то укрыл меня. Кто-то переодел меня, пока я спала тем тяжёлым, беспробудным сном, в котором не было снов, только темнота.
Я села. Голова закружилась сразу, комната поплыла, стены накренились, и я схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. Тело было ватным, чужим, непослушным. Меня знобило — крупно, противно, так, что зубы стучали. Я провела рукой по лбу: он был горячим, липким. И в этом жаре, в этой слабости, в этом странном, нереальном пробуждении я пыталась собрать обрывки того, что было вчера. Вода. Море. Я лежала в воде, потом шла домой мокрая, пила водку, легла в мокром на кровать. А потом — темнота. И шаги. Тяжёлые шаги на лестнице. Диван, который прогнулся под тяжестью чужого тела.
Или мне показалось.
Я перепила. У меня была температура. Я была на грани обморока, и мозг, уставший от боли, от пустоты, от одиночества, придумал то, что хотел придумать. Галлюцинации. Такие же, как тот рыбак, который на минуту стал им, стоя по колено в чёрной воде. Такие же, как тысячи раз, когда я видела его профиль в толпе, его походку на променаде, его тень в сумерках. Мозг просто делал свою работу — заполнял пустоту тем, чего не хватало для выживания. Я знала это. Я читала об этом. Я просто сходила с ума, как и положено тем, кто слишком долго ждал.
Я взглянула на тумбочку. На ней лежала гора таблеток — жаропонижающие, антибиотики, какие-то блистеры, которых я никогда не покупала. Рядом — градусник, стакан воды, наполовину пустой, и чашка с остатками чая, давно остывшего. Кто-то сидел здесь. Кто-то ставил градусник, поил меня, укрывал одеялом, переодевал в сухое. Кто-то был здесь. По-настоящему. Не в моей голове.
— Майя…? — позвала я.
Голос мой был чужим, хриплым, будто я не пользовалась им годы.
Тишина. Только чайник свистел на кухне, только дети смеялись где-то за окном, только море дышало своим вечным, равнодушным дыханием. Я ждала, что Майя появится в дверях, скажет что-то успокаивающее, поможет встать. Но никто не появлялся. И в этой тишине, нереальном свете я вдруг почувствовала, как сердце пропускает удар.
Я встала. Ноги дрожали, голова кружилась, но я шла к кухне, откуда пахло кофе и жареным хлебом, откуда доносился этот невероятный, невозможный звук жизни. Я шла, цепляясь за стены, и в ушах стучала кровь, и я боялась. Боялась, что там никого нет. Боялась, что есть. Боялась, что снова увижу пустоту, или снова увижу то, что придумала, или — что было страшнее всего — увижу правду, с которой нельзя будет жить.
Чайник засвистел еще сильнее. Настойчиво, требовательно, вырывая меня из мыслей, которые не хотели складываться в картину.
Я замерла.
Он стоял у плиты, держа зубами сигарету, и одной рукой выключил чайник, который всё ещё свистел, надрываясь. Волосы его были мокрыми — после душа, который он принял, пока я спала. На нём было одно полотенце, низко на бёдрах, и я видела татуировки, которые знала наизусть, видела шрам на пальце, где когда-то было чужое имя, видела его спину, его плечи, его руки, которые держали чашку так, будто она всегда принадлежала ему.
Я смотрела на него и не верила. Я ждала, что он растворится. Что моргну — и исчезнет, как исчезали все миражи, оставляя после себя только пустоту и стыд за то, что позволила себе поверить. Но он не исчезал. Он стоял на моей кухне, полуголый, пил кофе из моей кружки, и всё вокруг было таким обычным, таким нормальным, таким невозможным, что у меня перехватило дыхание.
Он не заметил меня сразу. Стоял спиной, наливал себе кофе, и я видела, как напряжены его плечи, как он держится — той особой, собранной тишиной, которая бывает только у людей, которые не спали всю ночь.
Он обернулся. Услышал моё дыхание, наверное, или просто почувствовал, что я стою и смотрю на него. Повернулся, и наши глаза встретились. И в его взгляде не было удивления. Он знал, что я проснусь. Он ждал. Стоял на моей кухне, пил кофе, готовил завтрак, и ждал, когда я выйду из спальни.
— Почему? — спросила я.
Слово вырвалось само, без мысли, без плана, просто потому что внутри не осталось ничего, кроме этого вопроса. Почему ты здесь? Почему ты пришёл? Почему ты сделал мне больно, а потом вернулся? Почему ты не оставил меня умирать? Почему ты не дал мне раствориться?
Он затянулся. Сигарета висела в углу рта, и он щурился от дыма — так щурятся, когда смотрят на солнце или на человека, которого не ждали увидеть, но знали, что он будет здесь. Ехидно. Словно всё это было игрой. Словно недели, которые я провела на дне, когда я умирала без него, были просто партией в шахматы, которую он выиграл, чтобы потом сдать назад.
— Ты сделала больно мне, — сказал он спокойно, выпуская дым в потолок. — Я сделал больно тебе.
И это было честно. Честнее, чем «я тебя люблю» или «я тебя ненавижу».
И было в нем что-то от того Вилле, которого я встретила в берлинском баре — молодого, наглого, уверенного в том, что он может всё. Или не уверенного, но умеющего делать вид.
— Или ты опять подумала, — он вынул сигарету изо рта, стряхнул пепел прямо в раковину, и усмехнулся той кривой усмешкой, которую я знала наизусть, — что мне плевать?
Я смотрела на него, и слова застревали в горле. Я хотела сказать что-то злое, что-то, что ранит так же, как ранил он, когда сказал «абсолютно». Я хотела спросить, как он смел. Как он смел исчезнуть. Как он смел вернуться. Как он смел быть здесь, на моей кухне, мокрый после душа, в одном полотенце, с этой своей усмешкой, которая сводила меня с ума десять лет.
Но он спросил:
— Кофе будешь?
Я кивнула.
За окном смеялись дети — звонко, беззаботно, той жизнью, которая текла мимо нас, не касаясь, не спрашивая разрешения. Чайки кричали над морем, разрывая утро своими резкими голосами, и где-то далеко, на променаде, уже начинался день — с шумом, с суетой, с обычными людьми, которые жили обычные жизни, не зная, что внутри этой кухни только что снова ничего не решилось, что-то, что уже давно не имеет значения и смысла. Море шумело — вечное, равнодушное, оно билось о берег, набегало и отступало, набегало и отступало, как все те дни, которые ничем не отличались от других.
