«Ноль» и десять

Сказать, что драка похожа на секс, а оргазм — на убийство врага, было бы слишком банально. Но Рэй никогда не мнил себя Хэндзё или Дзинситиро. Стихосложение его не интересовало. Когда его руки окрепли достаточно, чтобы держать нож, вместо школы с ее улыбчивыми детьми и уроками литературы, ояджи привел его на рынок. Трудно объяснить это место кому-то, кто не был в Осаке. Японский мясной рынок поздних семидесятых: много курева, крови, голосов, бледно-розовых мясных пленок перед глазами. Дни быстро стали сливаться воедино. От тесака у него заболело плечо. Лучше всего Рэй запомнил крик отца, как тот швырнул бутылку воды в их единственное утленькое радио, стоявшее рядом с пнем для рубки; там говорили о Южной Корее и «экономическом чуде на реке Хан». Наверное, сейчас, оглядываясь назад, Рэй бы сказал, что все началось именно там — в корейских трущобах, почти гетто, японского города. Аджуммы, носившие ханбоки даже в чужой стране, хвалили его за помощь отцу. Уже тогда он так хорошо отделял лишний жир от ребер, что они называли это «талантом». Но о том, что драка похожа на секс, а оргазм — на убийство врага, Рэй узнал позже. К тому моменту труп ояджи уже сгорел вместе с их домом в Осаке, они разошлись с братом Дайсукэ, а мясной рынок закрылся из-за кризиса. * Логичнее всего было бы начать счет с «первого». Один: цифра, которая уже что-то значит, вместо равнодушной пустоты нуля. Ноль: так можно перевести его имя. Загвоздка — Рэй почти не помнит ни лица, ни голоса, ни даже ощущения члена того, кто показал ему деньги за убийство. Кто привел в этот мир подполья, ужасов, и в «мир взрослый» — тоже. Откровенно говоря, это больше неважно. Он убил для него кого-то, раз или пару, полученных йен едва хватило бы, чтобы снять убежище в Токио. Впервые он занялся смертями людей по-дешевке. Резать человека — невелика разница по сравнению со свиньей или собакой. Липкая кровь не пугала. Но впервые после собак и нежно-розовых свиней Рэю понравилось, как покрылись стеклом чужие глаза. Они были мертвыми, черными и мутноватыми. Жертвой стал такой же японец, а глаза японцев — цветом в темную пивную бутылку. После этого он вернулся в их «логово». Номер один сидел среди своих дружков, широко расставив ноги, сигарета свисала со рта; Рэй показал ему окровавленный нож. Полароидный снимок, найдя который, полицейские ужаснулись бы и впаяли ему срок. Он был уже достаточно взрослым для тюрьмы, но тогда еще не набил ни одной своей татуировки. В какой-то момент утекли дружки. Деньги в купюрах — и даже пару монет, — были легкими в руках: не только потому, что Рэй продешевил. Это был знакомый, простой труд. После этого, впервые занялся сексом на заваленном окурками, плитками маджонга, документами, пачками от чипсов и банками обшарпанном столе. Секс оказался не таким приятным явлением, как казалось раньше. Душное помещение иногда загоралось неоновыми «конфетти», тряслось от басов музыки за стенкой. Если вспоминать, пожалуй, это было караоке «с девочками». Или клуб. Его не растянули. Между ног было сухо, даже кольнуло, когда головка вошла внутрь. Рэй поморщился и подтянул к себе ногу — перед приходом сюда он спрятал в ботинке нож-бабочку, хотя не рассчитывал впервые отдаться кому-то так. Номер один толкался вперед, хрипел что-то о том, что «предпочитает лысых там», тискал. Его Рэй убил, не дожидаясь оргазма; с той же отрешенной механичностью, с которой позже будет убивать всех своих жертв. Порой: и заказчиков тоже. Фрикция вперед, до сжатия сопротивляющихся стенок — удар «бабочки» в горло. Назад — лезвие выходит из плоти, чавкая. Знакомый, простой труд: все равно, что принимать деньги, отдавая пластмассовый пакет с ребрышками. К счастью придурка, пробитая сонная артерия обещала быструю смерть. Рэй застегивал штаны, не смотря на него. Случайно размазал кровь по лицу. Испачкал ею ботинок. Поиметь хоть что-то, кроме этих грошей: перед уходом забрал пачку сигарет Первого, они были горькими и какими-то слишком «мужскими». Это была его последняя в жизни мысль о том, кто стал первым из десяти номером — ублюдок, не смог купить даже нормальные сигареты. * Номером два стала «цель», мужчина, номером три — вновь заказчик. Так можно было чередовать до бесконечности. Создать свою собственную «фабрику смерти». В каком-то смысле, идея казалась даже справедливой: пожелавший мучительного убийства другому человеку, сам достоин его же. Но Рэю не нравилось, что всё это отдавало богословием и Библией. Пусть и ее самой извращенно истолкованной версией. Образ матери-японки не сохранился в памяти, но Дайсукэ говорил, она была верующей христианкой. Непонятно как связалась с отцом. Равенство, о котором кричали священники с трибун и либеральная партия из телевизоров, Рэй нес в мир таким, каким он его понимал. Вот, что ему нравилось. Смерть палача и жертвы от одного и того же ножа. Они равны. В этом уравнении он — инструмент. Тем не менее, ему не импонировали те заказчики, кто таковым его считал. Жертвы, умирающие скучно, с закрытыми глазами, тоже не интересовали. С ними он не спал, оставлял заказчиков в живых, так что в список они не входили. Люди — жестокие и жадные существа. В мире оказалось достаточно желающих убрать своего конкурента лишь за то, что тот разбил свою палатку с лапшой рядом с его бизнесом. Сначала Рэй убивал изменяющих мужей и насильников. Жестоких отцов и добрых семьянинов, что помешали кому-то. Офисных клерков, военных, сопротивляющихся полицейских и дельцов; хорошо, если жертва оказывалась «низкого полета». Тогда он мог подсесть к нему в баре, заплатить за выпивку — таковым был четвертый. После недолгого разговора, в котором Рэй больше молчал, он впустил его пальцы внутрь себя. Почему-то он хорошо запомнил мужчину. Как скользил кафель уборной под спиной. Раскосые глаза и челка. Глаза, точно: все дело в них, естественное, «природное» сплошное веко. В погрязшей моде на все американское Японии это становилось редкостью. Все кончилось блестящими от смазки фалангами — как и всегда, — буровато-алыми разводами крови. Оргазм беглый, неприятно-пронизывающий, как холодный ветер. Мужчина умер со стояком, а его заказчик стал пятым. По совместительству, одним из первых серьезных «клиентов» Рэя. * На деньги с заказа он разом, сеансом в пятнадцать часов, забил себе шею: западный традиционный стиль. Американский «олд скул» — беспроигрышный выбор. Слегка бессмысленный, Рэй отличался от своих соотечественников-якудза, даже от своего брата, взлетевшего в клане до должности вака-гасира оябуна, «первый лейтенант». Череп. Розы. Крылатое колесо. Змея, выскальзывающая из колоды с неторопливостью смерти. Дайсукэ бы пришел в ужас: каждая татуировка якудза не набивалась без смысла, это — дань памяти его подвигам, занятию или способностям. Рэй же сидел в приятно ароматизированном тату-салоне Калифорнии и листал книгу. Выбрал то, что приглянулось больше всего. Он делал так с красивой одеждой и украшениями, парфюмами, ножами, и даже целями-людьми. Смысл — иллюзорен; его создает человек. Человек способен ошибаться. Так сам Рэй ошибся насчет той, кто стала шестой. Единственной женщиной в его списке и единственной, кто выжил. * Этот заказ он принял еще в Штатах. На восточном побережье было много азиатов: потомков китайских мигрантов, бежавших после Синьхайской революции, корейцев после освобождения и Корейской войны, безусловно, хватало и японцев. Японцев считали самураями или гангстерами. Ну, или айти-гениями. Даже мальчик-бариста оказался азиатом. Пропел калифорнийским акцентом: — Холодный американо для Рэя! В тот момент чья-то рука опустилась ему на плечо. От запястья, снизу вверх, скрываясь за рукавом рубашки, тянулись цветастые узоры, в них он узнавал волны и карпов кои. Прошлое настигало его даже на другом континенте целеустремленным зверем — название группировки и женское имя он слышал впервые. Они не помешали ему взяться за заказ. Хотя бы потому, что Рэй захотел проверить: женщина-якудза? Серьезно? Он приехал в аэропорт и взял билет до Киото еще до того, как растаял лед. * Идея потрошить своих жертв, думая об ояджи и вспоминая детство, пришла однажды и внезапно. С тех пор Рэй сделал это своей «фишкой». Чтобы добраться до внутренних органов, лезвию необходимо пронзить кожу. Висцеральный жир. Мышцы. Брюшину. Плохо, если лезвие затупилось: это портило Рэю зрелище. Чтобы Рэй Мясник не расстраивался заранее порубленным органам, она подарила ему катану. Между прочим, первую в жизни. В холодном солнечном Киото, где она скрывалась от бывших «братьев», «алмазная сталь» тамахаганэ на улице вспыхивала белесо-серыми отблесками. Она сказала: как ты ее назовешь? — в этот момент Рэй рассматривал гравировку. Хирагана вместо катаканы, навязанной им китайцами. Японский патриотизм даже в мелочах. Спустя годы он бы признался, что так и не воспользовался этим подарком победителя проигравшему, вешал и вскрывал по-старинке, зачастую — остро заточенными кухонными ножами. Благодарность расползалась в груди тяжело. Словно кровь в воде. Он все равно почтительно опустился на колени. Она хмыкнула, долговязая, черноволосая: от ключицы и до лодыжек ее тело покрывали грязно-цветные рисунки, между ними встречались шрамы. Перед тем, как принять подарок, Рэй выиграл в их спаррингах лишь однажды, зато проиграл — двадцать три боя. Раз в двое суток, по ночам, Рэй встречался с ними. Это всегда было одно и то же место: закуток, захудалый бар в темно-неоновой подворотне Кабуки-тё. Его пытались торопить. Рэй отвечал: думаете, это так просто? Или: отвали, громила. Шестая стала единственной жертвой, что заставила его потратить столько сил — просто чтобы подобраться и прицелиться. Ценник за убийство неумолимо рос. Они обещали, что оябун не поскупится, если увидит голову. Перед тем, как сбежать из своего клана, она отрубила конечности восьмерым здоровым мужчинам; иногда Рэй думал, что у него ничего не получится. Они спарринговались шесть часов. К концу болели ноги. Приходилось напоминать себе, что ее нужно убить. Она не рассматривала Рэя как потенциального любовника, а Рэй — ее. Все это походило на две непонятно как пересекшиеся тени, лишенные света. И все-таки в ту ночь, когда он обнажил ее же подарок, номер шесть сама с удивительной для худощавой женщины силой опрокинула его на спину, вгрызлась в запястье и развела ноги. Туманная, глухая тьма в Киото. Скудно обставленное помещение в традиционном доме — татами, дзен-буддийский алтарь в углу, окно, — которое они делили для сна, превратилось в поле боя. От удара затылком даже щелкнули зубы. Рэй снова начал проигрывать: неумолимо и как-то даже глупо. Кровь затекала на язык, скапливалась в носу, меж бедер, в локте и под одеждой; она пронзила ножом ему плечо, он ответил ударом кулака по печени. Нечестный прием. Цирроз и раковая опухоль — вот «профессиональные болезни» якудза, их организм с инфекционной скоростью убивали иглы для татуировок. А еще ранения, стресс, жирная еда и алкоголь. В конце концов, если не болезнь, гангстеров повсюду поджидали другие опасности, от предателей-подчиненных до копов. Вот почему она пошатнулась и рассвирепела — для нее Рэй Мясник, даже лишившийся катаны-подарка, был «сучьим предателем». С растрепанными волосами и вся в крови шестая напоминала женщину-екая из старых сказок, но загнала в него пальцы, спустив свободные хакама, она с остервенелостью мужчины. Тогда Рэй впервые вскрикнул. Мокрое сокращающееся нутро вспыхнуло жаром-болью, обхватывая фаланги. Конечно, он бы соврал, сказав, что противился этому больше, чем в первый раз; тогда он чувствовал вакуумную пустоту внутри, а еще раздражение от чужих толчков. Бывшая якудза была сильнее него. Искуснее. Она драла пальцами его вагину, вперед-назад, добавила третий, а потом и четвертый. Второй рукой, со все еще зажатым в ней ножом, держала прибитым к татами бедро. В шипении, мелькая и исчезая вновь, как рыбий хвост под водой, угадывался акцент Окинавы. В какой-то момент Рэй понял, что выгнулся ей навстречу. Оттенок у крови стал бледный: смешался со смазкой, пачкая мат розоватыми каплями. «Ей придется это все оттирать», — мысленно усмехнулся он. Примерно в тот же момент, осознал в руке катану. В полутьме алмазная сталь казалась черной, как само дно моря. Почему-то Рэй не ударил в грудь, шею или голову; жестоко и милосердно одновременно. Женский большой палец — единственный, оставшийся снаружи, — завис над пульсирующей точкой клитора. Нет. Он пронзил ей бок. Печень, часть верхнего отдела кишечника, селезенку. Все вместе или что-то одно, он уже не хотел разбираться, и в тот момент, когда струйки крови затекли по черному лезвию, Рэй, распахнув рот с рядами мелких зубов, кончил. Катана вошла наполовину. Глухой стук-лязг: это выпал нож из разжавшейся ладони. Тогда, в шестой раз, оргазм бился в его теле долго, растекаясь внизу живота сладким теплым ощущением. Женщина рухнула, но не вперед — сощуренные глаза волчицы-екая выражали ненависть, без капли удивления или удовольствия. Наверное, она трахнула его, желая унизить за предательство. Возможно, хотела этого. Рэй поднялся, перехватил катану другой рукой и облизал губы; вкус металла заливал глотку. Но в тот раз случилось что-то другое: он не захотел остаться с ней до момента, когда огонь в глазницах сдался спокойствию смерти. Он в тишине ушел. Спустился от гористого пригорода, где она жила, к мутноватым от тумана цветным баннерам Киото. И, к слову, даже забыл забрать деньги. Как и ожидалось, слова оябуна про «голову» оказались не более, чем фигурой речи. Спустя несколько дней воротилы в карпах и драконах пришли к нему сами, с наполненным салатовыми долларами… портфелем. «Здесь только половина. Ты не выполнил требования до конца». Труд остался легким, но стопки были тяжелыми, давили на запястье, которое то и дело отдавало болью во влажный шов на плече; потом шрам станет вечным напоминанием о жертве, которую он отпустил. Не справился. «На твое счастье, Мясник Рэй, врачи обещают, что она не выживет». «Рана слишком серьезная». Так себе комплимент его способностям — особенно учитывая, что номер шесть все-таки выдрала себе коротко остриженными ногтями очередной шанс на жизнь; об этом Рэй узнал уже спустя не один год, и удивился, почему старый мстительный оябун не захотел ни убить его, ни потребовать назад вторую половину выручки. Она все равно осталась в списке. * Седьмой снова не достоин места в его памяти, деньги за него Рэй потратил, вроде бы, на одежду и хорошенький комплект ножей. Быстрый трах в номере отеля: наверняка горничные устали отскребать засохшую артериальную кровь от наволочек. Восьмой… Что ж. Последний, кого Рэй ожидал встретить в регионе Плодородного Полумесяца — корейский «бизнесмен». В зашифрованных письмах-посланиях — ничего серьезного, прейскурант, обсуждение цели, пообещали даже оплатить проживание, если киллера не убьют — с ним общались на английском, причем той самой, аристократично-королевской его версией, которой учили книги. Рэй постарался не выдать своего удивления. Даже там, в столице вечно неспокойного Ирака, корейцы проворачивали свои махинации с бандитами из пустынь. Нефть, оружие, наркотики из африканских заводов и транзит органов из Египта мало интересовали Рэя. Вместо этого, он рассматривал его лицо. Лицо-маска — кругловатые, крупные черты; и все-таки кореец каким-то образом напоминал лиса. Высокого и сбитого, с широким разворотом плечей, ведь лисы — это не только хитрые дамы, убивающие взмахом ноготка. Прежде всего, лисы оставались хищниками. Они сидели в скользящей в горячем воздухе-дымке машине. Мерседес с кондиционером и кожаными креслами забрал его прямо из аэропорта Багдада. Бизнесмен улыбнулся: надеюсь на наше плотное сотрудничество, господин… Зубов у него оказалось много. Рэй живо представил трепыхающуюся курицу в длинной пасти, голое мясо и брызжущую кровь. Дернул губами в ответ: — Мясник. — Конечно, — даже смешок отдавал издевательствами богачей. Кореей, — Господин Мясник. * «Колыбель цивилизации» была на удивление нищей. Нищая колыбель. Стоило ли удивляться, что произошедшее от мусорки человечество, в своем подавляющем большинстве, сохранилось мусором? Он мысленно усмехнулся этому выводу — и сдал охранникам, тоже корейцам, пистолет, пару припрятанных ножей и даже одноразовый мобильник. Спустя две недели, Рэя пригласили в особняк; махину из белого гладкого камня, стоявшую на горизонте бедняцких кварталов, окружали искусственно высаженные сады, похожие на сказочные. Беседки в восточном стиле темнели возле прудов. Окна почти не горели — но его и не собирались вести наверх, прямо в спальню или кабинет «восьмого». Где хозяин, хотел спросить он, смотря в ровно остриженные затылки. Лестница уходила под первый этаж, точно путь в гробницу. Издалека веяло теплым сквозняком, пахло старостью, но начищенными с лимонным мыльным средством полами. Бизнесмен уже ждал. Его силуэту делал комплименты притушенный свет — современное электричество, стилизованное под древнешумерские факела. Рэй прикусил щеку, чтобы не раскрыть рот. Длиннопалая ладонь поманила к себе, будто какое-то животное — мимо подпирающих высокие, неестественно-высокие в этом подземном пространстве потолки скульптур богов Ашшура и Набу, богинь Иштар, Эрешкигаль, Нанайи. Каменные змеи то лоснились оранжевым, то темнели, ловя свет вместе с тенями. Божественные лица имели носы, глаза и рты совсем как у смертных людей, почему-то ему захотелось фыркнуть, но он снова промолчал. Номер восемь шел в размеренном темпе экскурсовода и говорил о чем-то отвлеченном. Об их цели, которую Рэю предстояло убить: иракском наркоторговце. Причина их стычки вылетела из головы почти сразу же — не поделили рынки сбыта, товар, людей, или что-то в этом роде. Рэй взял хороший темп, успел убить уже двоих приближенных к наркоторговцу людей, которые могли помешать. Похвалили — сдержанным «приятно слышать, господин Мясник» и прищуром. Они остановились у Эрешкигаль. Богиня из растрескавшегося камня понравилась Рэя больше всех: несмотря на то, что весьма банально покровительствовала подземному миру, смерти, болезням и войнам. Ее крылья всегда тянулись вниз. У ног, симметрично по бокам, богиню сторожили существа. Рядом заговорили: снова этот глубокий голос с корейским акцентом; в груди забрезжила злость. Значит, он приехал сюда из Азии, чтобы поучать наемников и собирать всякое старье? «Именно здесь люди научились возделывать землю, здесь изобрели колесо, письменность, математику и календарь». Рэй поднял на восьмого пустые глаза — и смотрел так долго, что самому захотелось порвать на этом мужчине его гладкий, безусловно дорогой костюм; с лисом он, в своих грубых военных штанах, с режущимися клыками, чувствовал себя ощетинившейся пантерой. Или ягуаром. Или тигром, теми особями, что долго хранят свои шрамы среди черных полосок шкуры. Следующая фраза заставила передернуть плечами: а еще, именно здесь мы впервые приручили диких кошек. Тогда он не выдержал — бросился первый, точно утопленник в холодную воду. Но тело под ним оказалось твердым и горячим. В центре зала стоял алтарь из серо-желтого камня. На нем, казалось, тысячелетия назад и впрямь расчленяли и приносили в жертву людей: имелось даже углубление для ножа. Неважно — артефакт, выкупленный за баснословные суммы у «черных копателей», или всего лишь муляж, лезвие было острым. Рукоять из кости животного чуть скользила. Ритуальным ножом Рэй разрезал жилетку, галстук, рубашку. Пиджак скинул сам, дерганно-резво, как будто раздирал кусок мяса после голодной боли. Возбуждение, вязкое, назойливое, как тропическая мошкара, уже тянуло в животе — и Рэй почувствовал: по бедру стекла первая капля. Его схватили под ягодицами. Рычание сорвалось с губ. Чтобы больше не выдать себя ни звуком, они поцеловались, и в темной тишине храма-залы обоим показалось, будто сердце бьется где-то между ног; об этом вопил стояк мужчины под ним, а еще собственный пульсирующий клитор. Срывая ремень, пуговицу ширинки и край безыскусного черного белья, Рэй думал о себе, как об охотнике, мчащемся сквозь заснеженные леса за меховым хвостом. Именно в этот момент снизу поддразнили: — Ты так же нетерпелив со своими жертвами? — кореец усмехнулся. Член вошел в узкое скользкое нутро. Рэй вдохнул ртом, снова прижал нож к кадыку. — Заткнись, — на пробу двинул бедрами вниз. — Заткнись, гэссекья. Чужие глаза оформляли веселящиеся морщинки, но вот в чем дело — это не добавляло им ни живости, ни мягкости: сплошная чернота. У восьмого был взгляд мертвеца примерно с того момента, как он родился. Как вырос в своей никчемной Республике Корея, как сам впервые убил кого-то, как приехал сюда и нанял Рэя — может, поэтому стал тем, почти первым, кого Рэй впустил себя по-настоящему. Дело в том, что Рэю нравилось все… мертвое. Спокойное, статичное; темный горизонт японских полей из детства, рынок после закрытия и тело, что лишь мерно истекало в таз. Огонь, впечатанный в кожу татуировкой. Номеру восемь нравился Рэй. Или — что более вероятно — нравилось быть внутри Рэя, подчиняясь. Ему завели сильные запястья за голову, прижали к камню, самостоятельно выбирая темп «скачки». Кореец согласился: в конце концов, приручая дикую кошку, торопиться нельзя. Особенно, если у кошки есть нож. Рэй сжал его внутренними мышцами и, полуприкрыв глаза, застонал. Звук срезонировал об округлые своды, в итоге вышло еще хуже — они дышали друг другу в рты, по очереди лизали губы, языки, щеки изнутри, как дерущиеся за превосходство животные, и трахались там, внизу, где член выходил из нутра Рэя и «нырял» обратно с характерным чавкающим звуком. Он чувствовал себя пьяным. Мокрым, от загривка до коленей, этот домашний подпольный храм хорошо отапливали. Рэй представлял, неудержимо двигая поясницей и вращая бедрами — как древние иноземные боги накажут их за осквернение алтаря, или, быть может, богиня любви и заступница куртизанок Инанна примет их дар: мужское семя в уже ждущей, сокращающейся перед оргазмом утробе. Если богиня будет милостива, семя взойдет. Тогда ему придется выбирать имя, детский сад и школу. Переживать за поступление в университет. Тратить половину своего гонорара: сначала — на пеленки, комбинезоны, игрушки и коляски; после — на карманные расходы, тетради, рюкзаки. Купить презервативы было дешевле, но пользоваться латексом пред ликами богов казалось даже оскорбительным. Да и остались они снаружи, в бардачке. Кореец вскрикнул, выгнулся, его ногти впились в мякоть ладоней. Теплое и живое хлынуло внутрь Рэя: сперма. Он склонил голову, чтобы слизать с чужой широкий груди капли крови, что выступили от царапин ножом. На вкус они были солоноватые, словно морские: один из множества заливов Сэто-Найкай на пирсе в родном городе. Соль сама оседала на губах коркой, стоило простоять там больше получаса. Он вымазал себе красным рот, уголки и подбородок; в последний раз Рэй опустился до упора, обвел двумя пальцами половые губы и, крупно задрожав всем своим поджарым кошачьим телом, кончил следом. Несколько минут ничего не происходило. Два все еще слипшихся, дышащих силуэта обступала горячая духота. Нож с костяной ручкой упал на алтарь и громыхнул, следом за ним — капля пота Рэя. Еще чуть погодя, закапала сперма. Он поморщился, слезая с восьмого — липкие потеки на бедрах хотелось поскорее с себя смыть. Или содрать с кожей. — Как скоро ты убьешь его? — ничего не выражающим голосом спросил кореец. Его укладка растрепалась, член равнодушно обмяк. В разрезанной рубашке и спущенных трусах, он сам походил на оскверненное божество, какого-нибудь сильного, непременно могущественного бога войны. — Хоть завтра, — ответил Рэй. — Я доплачу за спешку. — Не надо. «Ты уже сделал это», подумал Рэй, прикуривая свою длинную темную сигарету. Запах жженой ванили повис в воздухе, врезаясь в память восьмому до самого последнего дня его жизни — то есть, до послезавтра. Мясник Рэй сдержал свое обещание. Не было нужды затягивать дела в Ираке. Что важнее, ему стоило разобраться с обоими прежде, чем плодородная Инанна сдержала бы свое слово в ответ. Приняла дар — и одарила бы их. На следующий день Рэй пришел в особняк вновь. Голова иракского наркоторговца испачкала буро-красным мраморные полы: длинные волосы, давно не видевшие шампуня, а только песок, волочились, как пакля. Он снова сказал это: отличная работа, господин… Мясник; посмотрел черными стекляшками глаз, словно его член никогда не бывал в Рэе, словно сперма не стекала вниз, орошая алтарь, настоящее свидетельство их союза. То, что не подделать. Вместо контрактов на бумаге, подписи и даже отпечатка кровью. Звонки и голоса — даже им в век баз данных, лжи и технологий нельзя было доверять. Номер восемь был особенным в этом списке. Лишь странный корейский бизнесмен-гангстер сумел доставить Рэю столько проблем даже после своей смерти. Он убил его в том же храме заместо винного погреба, тем же ритуальным ножом, но сделал это с темным, горчащим, как дешевый соджу, чувством сожаления. Он убил его — уехал из Ирака, вернулся в Японию и там вырезал из тела то последнее доказательство их «контракта», которое никто не мог подделать. * Мир после восьмого как будто размылся. Рэй не знал, зачем был девятый — мелкая сошка, ничего примечательного. Возможно, ему просто надо было вернуться «в строй». Даже жаль, что он отдал последний номер какому-то идиоту, которого убил старому другу «по скидке», за сто тысяч йен. Лишь испачкал печенью и кишками таз. Себя — изнутри. Обидно. * …почти так же обидно, как смерть Дайсукэ от обычной гарроты. Его хёнчжэ умер. Рэй явился на похороны холодным токийским утром, и явился с мыслью, что стучала в костях черепа пульсом: придурок, ты и впрямь позволил себя убить? После всего, что было? Несколько ночей они провели в обнимку, прячась под кухонным столом. Еще пару — под кроватью, одеялом, в шкафу, покрывшимся пылью. Три раза Рэй зашивал рассеченное лицо брата, один раз — плечо. Сейчас, припудренное в морге лицо Дайсукэ выглядело едва ли темнее белых венков. Он лежал в гробу, среди дорогой мягкой обшивки, но Рэй помнил лишь, как тошно было вдвоем на досках. Рэй забрал право мести. Седые старейшины, похожие на сморщенных птиц, удивленно моргали мутно-рыбьими глазами: Мясник ведь даже не в клане. Мстить за оябуна, их отца, должны подчиненные-сыновья. Не то чтобы он спрашивал мнение стареющих якудза. Это казалось простым — напасть на след. Выследить. Схватить за хвост. Убить — это избавит его от чувства долга. Когда-то давно Дайсукэ закрывал его от ударов отца, но то, что не довел до конца их ояджи, сделал кто-то… другой. За ним тянулся шлейф — Рэй, как хищный охотник, собирал оттенки воедино. Оттенки временами уродливы, венозно-черные, смердели кровью и пучили умирающие глаза: это тоже старик, бывший начальник, кореец из Инчхона. Временами — красивы и милы. Распечатанные снимки чуть лопоухой девчонки. Ей порядком девяти. Она жила с матерью в липком, ярком, как апельсиновый леденец, Бангкоке. Порой оттенки — это грязно-зеленый долларовых купюр, полученных за заказ, и этот оттенок Рэй знал лучше всего. В Тайланде его немного мучили жара, духота, мигрень из-за перелета и местные, пытающиеся надурить. К примеру, отсутствие в номере кондиционера — Рэй не рассчитывал задерживаться, так что снял комнату без изысков. Еще: цены на айс-американо. Еще: приставучие «девушки» в Квартале красных фонарей. Когда его попытались прирезать в каком-то гараже, Рэй уже знал, кто станет десятым — он потратил на него уже слишком много сил и времени, чтобы не получить свою каплю удовольствия. * Сколько он уже здесь? Случайный бой в узком коридоре притона не дал никаких плодов. Там держали детей, отправляя прямиком в «операционные». Будь в Рэе чуть больше чувств, он бы разозлился — но он уже давно не ждал от людей хорошего. Доброты, что ли. Слово казалось глупым. Куда больше его волновали ноющие ребра, висок, которым приложили о стену, и лишь немного — колючие нестиранные простыни дешевого отеля. Рэй пил водку с горла, надеясь отогнать брезгливость; кроме того, стоило лишить себя эмоций, чтобы продолжать безудержную гонку-охоту. Но сон был поверхностным и алкогольным. Что-то бесконечно приставало к мокрым лопаткам, он сел на кровати, приложился к бутылке — а потом тишину разрезала вибрация смартфона, точно удар ножа. Рэй принял вызов быстрее, чем ожидал от себя. С ним впервые заговорили. К счастью, человек с чуть оцифрованным хриплым голосом не просил о милости. Все всегда одинаково: семья, жена, дети, внуки… «Прошу тебя». «Не убивай». Рэй втянул густой воздух сквозь зубы и сжал бедра. В тот миг ему угрожали. Среди слез и почти животных визгов, блестящих семейных фотографий, которые доставали из бумажников, молитв Иисусу, Аллаху, Кали и другим богам, проклятий и обещаний «достать даже с того света», эти слова показались на удивление реальными; он уже чуть не убил Рэя сегодня, если бы он не оказался проворнее. Ребра до сих пор остро пульсировали. Золотисто-карие глаза смотрели снизу вверх: «номер» был на втором. Слова застревали в горле, как рыбьи косточки. Завтра он убьет его, загонит в недострой или трущобы, где местные привыкли к постоянным убийствам, так хищные кошки загоняют антилоп и оленей; убьет ножом, автоматом, гранатой или пистолетом; оставит труп в луже крови в подворотне — хотя, конечно, Рэю хотелось подвесить «десятого» кверху брюхом и вспороть как-нибудь по-особенному. Но на это попросту не хватало времени. Тот, кто убил Дайсукэ, стоял в душной мглистой ночи Бангкока, звоня ему с одноразового номера. Завтра все кончится, и Рэй отдаст долг душе хёнчжэ. Завтра. — Я убью всех и каждого, кто связан с тобой. Ты сам во всем виноват. Три ножа под бледно-желтой, одного цвета с сухожилиями, наволочкой, плюс пистолет в ящике тумбы. Этого хватит, чтобы в случае чего справиться с чужим напором — если после сегодняшнего боя в кармане не осталось других карт. После недолгой паузы Рэй решил, что риск стоил того. — …но ты можешь придти и попытаться рассказать мне, что он делал в свои последние секунды, — почему-то «десятый» согласился. * Рэй первый настиг его в том ужасном месте, поэтому казалось правильным позволить другому начать — то, что они уже делали вместе. Когда сердце бешено вбивается в ребра, мясо, потную кожу, а полузабытые инстинкты зверей убеждают бежать. Драться. Драка похожа на секс, а оргазм — на убийство; они отвратительные близнецы друг друга, поэтому не менее правильно Рэй первым протянул руку и схватил член еще полностью одетого «десятого» холодной ладонью. Тот выдохнул — громко, через рот. Ноготь оцарапал железный ремень. Сам Рэй встретил его уже голым и чуть пьяным, поэтому дернул плечом, жест означал «раздевайся», резковато, да и скользнул к кровати тоже. Сжал, потом разжал ладонь. В ней осталось ощущение тепла и твердой плоти; почему-то, хмыкнул Рэй про себя, спокойно раздвинув ноги, номер десять был уже возбужден. Бедный — шел сюда со стояком. Неужели в том коридоре тоже, между апперкотом в щеку и ударом об стену? — Что ты хочешь от меня? — сдался «десятый». Край кровати прогнулся от колена, и в темноте, чуть рассеянной зелено-красными вспышками вывески за окном, Рэй разглядел его теперь не защищенный даже одеждой торс. Смуглая кожа: горячая, солоноватая на вкус. Из-под кровоподтеков выглядывали тут и там шрамы, зашитые наспех, самим собой, или аккуратные — видны работа врача и даже швы. Несколько темных родинок. Из старого пулевого ранения в боку Рэй вычленил калибр, низкую скорость, дистанцию выстрела, а еще вид: оболочечная военная пуля, это был не редкий трофей для наемников. Запоздало, он осознал чужие ладони на талии: — Что ты хочешь? — повторили снова, уже с нажимом. Но Рэй смотрел. И видел: подрагивающие губы. Небритый подбородок с челюстью. Еще одна родинка, в брови. Золотисто-карие глаза уставились в ответ, но — ему между ног; отверстие влагалища уязвимо сжалось, а складки блестели. Мясник Рэй не стыдился своего тела, что убивало тех, кто считался неприкасаемыми. Бесстыдно сочащаяся, как в худших порнофильмах, смазка? Плевать. Завтра он убьет его, и никто не узнает: это тело, «вылепленное» десятками боев, еще не подводило. Рэй без ответа лизнул колючую щеку и чуть двинул бедрами; мол, «давай», и его послушались. Номер десять стянул брюки, трусы, оставаясь лишь в носках, в атмосфере номера и с учетом их отношений это было даже мило. Рэй вновь обхватил член, но теперь просто приставил к своему входу: со спокойствием хирурга или умелой бангкокской шлюхи. Поначалу все жглось, и ушибленные мышцы с костями охотно отзывались своей болью, удваивая ощущения, словно под наркотиками. Одна из рук сама нырнула под подушку — нашарить нож, и это кончится. Боль. Слабость. Унижение. Рэй распахнул черные глаза — его кисть перехватили и сжали; потом номер десять толкнулся тазом, и его аж выгнуло на кровати. Он не был уверен, закровил или нет. Желтушная простынь сбивалась под ягодицами, вся какая-то мокрая. С самого начала Рэй понял, что с ним не собирались церемониться, и так же зло, как шесть часов назад пытался убить, «десятый» трахал его, обняв ладонями на редкость тонкую для маньяка талию. С первым грохотом об стену из горла вырвался первый стон. Глаза закрылись — все равно, в неаккуратном темпе фрикций взгляд сбивался с пятен на потолке к лицу мужчины, его холодным злым глазам, шее и вспотевшим ключицам. Вряд ли этот человек убил бы его сейчас. Внутри Рэя оказалось почти неприятно узко, хотя он обильно тек. Он находил в себе желание подмахивать даже самым болезненным толчкам; находил в своей черно-красной, как корка засохшей крови, душе злые слова, что вырывались из груди вздохами и шипением: — Я хочу, чтобы ты заплатил мне то, что должен. Тебе нигде не спрятаться, — пальцы слепо нашли корни волос на затылке — и потянули так, что раздался едва слышимый треск. — Во всем мире больше не будет места, где я бы тебя не нашел. — Одержимый урод. Сказав это, «десятый» скривился от боли. Тазовые кости вдавились в лобок Рэя, так глубоко вошел член, и они вскрикнули в унисон. Переплетенные, прижатые тела казались единой грудой плоти. Синяки сливались с буро-розовыми гематомами, черные шипы-татуировки Рэя — там, где чужую грудь пересекала почти свежая царапина. Они разделили одно кисло-острое алкогольное дыхание, но несмотря на близость губ, так и не поцеловались. Любовников ждали посткоитальное счастье, возможно, липкий от пота и спермы сон в обнимку. Рэй кусал ему шею: когда глаза «десятого» лишатся редкого для корейцев темного золота, почернеют и станут мутными, на остывающем теле останутся его, Рэя, метки. Еще одно законченное место в списке. Десять — число, а не цифра; оно уже значит слишком многое, чтобы быть отданным кому попало. Кто, как не убийца Дайсукэ заслужил его? Рэй странно и холодно улыбнулся, приветствуя очередное движение внутри. * После того, как «десятый» исчез зыбким призраком где-то в дворах города, Рэй так и не заснул. Растянутый между ног, лениво размышлял на кровати о том, чтобы выследить сейчас; потом подумал — плохая затея. Он сможет убить его и без подачек. Двадцать минут сна удалось урвать в последний перед рассветом час. Флуоресцентная вывеска бара за окном так и не успокоилась, мигала назойливыми цветами, и оттого у некрасиво вскрытого трупа в его сне рванье кожи тоже загоралось зелено-красным. Влажный черный разрез живота выглядел неаккуратно. Оттуда тянулось знакомое — безобразный вид внутренностей, они, несмотря на одержимость Рэя им, оказались такими же, как и у всех. Он открыл глаза в тишине: от того, что чужие в его сне так и не теряли своего странного золота, смотрели так же живо, в упор, хотя Рэй и распотрошил его полчаса назад. * От удара, сотрясения и обильной кровопотери вырубило на добрых пятнадцать секунд. Сознание возвращалось тяжело, будто лилась вода в и так переполненный, трещащий по швам сосуд — кто-то кричал на улице, но кто-то и натужно звал на помощь с тайским акцентом. Большинство вовремя успели сбежать. Их голоса бились в гудящем черепе Рэя, напоминая мух за стеклом. Среди этого прекратился детский плач. Конечно, девчонка, засунутая «его людьми» в чемодан, боялась и хотела к папе; хотя не издала почти ни звука, когда ее там закрыли. Дочь своего отца. Отец ожидаемо бросился ее доставать, причитая — чуть свистяще, потому что тоже был ранен, а его ребра сломаны взрывом: Юмин, Юмин, Юм… Желтый мир перед глазами рябил. Рэй наконец-то пришел в себя и схватил первое переломанными пальцами: нож. Тело заново наполнялось чувствительностью, а это значило сотню мелких осколков в нем, и боль ощущалась пульсирующей, вбитой острыми гвоздями. За пятнадцать секунд тьмы в подорванной машине он вспомнил многое — все, конечно же, началось именно там; мясной рынок Осаки пах молочно-металлически, кровью, тушами. Плитки маджонга — иероглифы на белом прямоугольнике. После этого была даже перестрелка с тайской полицией, удушающая дымная гарь и… он приходил к тому обрюзгшему, но все еще влиятельному богачу? Лан? Казалось, это было уже в прошлой жизни. Номер десять содрал чеку с гранаты, но кто-то — не он — унес его девчонку на руках. Рэй вонзил с влажным хрустом нож еще два раза. Первый, в спину: он все так же был должен Дайсукэ, хотя сейчас уже вряд ли вспомнил бы даже его имя. Он помнил того мужчину из бара и его заказчика, что отправился следом; у обоих были «чисто японские» глаза с одним веком. Номер десять болезненно застонал. В желтый мир пульсирующим потоком хлынуло еще больше красного. Второй — в грудь: то, что они разделили в той комнате. После Рэй лишился всяких сил, и даже просто зажечь сигарету стоило тысячи острых вспышек в костях. Впервые в жизни его затошнило, ведь дым смешивался во рту с кровью и стоял в глотке теми же «косточками». Номер шесть: металлический привкус на языке. Много ран. Номер восемь: зажженная на алтаре сигарета, и еще одна — после того, как Рэй вышел из клиники. С ним и впрямь было много проблем. Впрочем, тогда он остался жив. Сейчас все было по-другому. Десятый — «незаконченный» десятый, ведь он все еще дышал, пусть и с усилиями — смотрел окровавленными глазами вслед растворяющейся фигурке дочери. О чем он думал? Тоже вспоминал? Представлял себе будущее? Пожалел ли, что взял заказ на Корээду Дайсукэ, и что после — не отказался подняться туда, где… — Ты ведь знал, что этим закончится. С самого начала. Рэю стоило добавить третий. Третий удар ножом, прямо в сердце, кровеносный клубок с крюком-аортой, просто чтобы предупредить его удар — этот человек способен на все. Если он взорвал гранату в машине со своей дочерью, почему бы не сделать так еще? Номер десять: оглушительный хлопок взрыва и огненно-белая агония. Вот, с кем больше всего проблем. Число, а не цифра. …но счет обрывается на девятом. * Свет в конце тоннеля — это полное вранье; если только под ярким кругом света вам не чудится свет операционной. Белоснежные христианские ангелы, что должны приветствовать в эдемских вратах, и впрямь белые, в это верила мать. Их одеяния запачканы кровью после операции. Ангелы разговаривают на тайском: будто коты мурчат. Вместо нимбов на головах сидят медицинские шапочки. Но это не самое удивительное. Больше всего удивляет, что Рэй, после всех своих грехов, убийств и преступлений, все-таки попал в рай — но рай, оказывается, достаточно сомнительное место, если там ты вынужден бороться за пульт от кондиционера в палате со своим таким же, кое-как выжившим врагом. Или любовником. Номеру десять, обожженному и все еще почему-то окровавленному, идут бинты, но вот быть живым — едва ли. Рэй подумает, что с этим сделать, когда сможет передвигаться без боли.