Золотая рыбка

      Только позже Феликс понял, что они не договорились о встречах. И собиралась ли она видеться с ними вообще? Безопасно ли это? Плохо ли он поступил, что подружился с человеком? Сомнения, вопросы, неопределенность мучили Феликса. Что-то в Кагами его притягивало, и он чувствовал, как сердце билось непривычно горячо— опасно горячо для его холодного тела— при одной мысли о ней. Но что-то его и пугало: он слышал истории, в которых человек и русалки были друзьями. И обычно они не заканчивались хорошо: либо человек предавал русалку, либо она его, либо их разлучали. — Поверить не могу, — сетовала Дуусу, — Ты подружился с человеком! Это же очень опасно! — она кружила по его королевским коралловым покоям. — Она прекрасна, Дуусу,— будто не слыша ее говорил Феликс,— Бесстрашна, великодушна, мила… она спасла меня! — добавил он с живостью, вскакивая с кровати; вернее, с того, что люди бы назвали кроватью: это была раскрытая большая раковина, в которой, возможно, когда-то отдыхала большая жемчужина, а теперь отдыхал принц. — Это так романтично! — воскликнула Дуусу и разразилась воплями рыданий.

* * *

      Несмотря на то, что они не договаривались о встрече, оба пришли на следующий день к той же пристани и почти не удивились, увидев друг друга. И так, по молчаливому согласию, они стали видеться каждый день на рассвете. Он расспрашивал ее о человеческом мире, о людях, а она с удовольствием ему отвечала, умиляясь его вопросам. — А для чего люди используют это? — спросил он однажды, показывая четыре зубца на длинной ручке. Кагами и Феликс сидели в самой недоступной части берега, сокрытой от людей скалами, на большом гладком камне, омываемом нежным волнами, — Моя подруга предположила, что это для расчесывания волос. Вроде похоже на правду, — продолжал он, проведя зубцами по золотой пряди волос. Кагами рассмеялась, глядя, как Феликс расчесывает волосы вилкой. Он почти обиженно насупился. — Это вилка, — сказал она, — Ею едят. Зубцы используют, чтобы подхватить еду. Пронзают ими кусок мяса, например, как копьем, понимаешь? Феликс поспешил вынуть вилку из волос, поняв всю нелепость. — Значит, подруга была неправа. — Теперь моя очередь спрашивать, — сказала Кагами, скрестила на груди руки и строгим тоном протянула, наклоняясь к нему, — Что за подруга такая, Феликс? — Ревнуешь? — протянул Феликс, наклонившись к ней в ответ. Глаза их задорно искрились, на губах играли острые усмешки, а кончики носов почти касались, — Рыбка синяя, не больше моей головы. Дуусу зовут, — ответил он серьезно. Через мгновенье они звонко рассмеялись. — Теперь не ревную, — сквозь смех сказала Кагами, — Ты умеешь разговаривать с рыбами? — Да, — сказал Феликс, — Дельфины, гуппи, морские коньки. С акулами тоже могу, только они обычно слишком заняты для разговоров попытками меня съесть. — На русалок охотятся акулы? — удивилась Кагами. — Да, — серьезно ответил Феликс, — Довольно опасно. Я уплывал однажды от одной, чудом спасся. Даже шрам есть, — он поднял из воды хвост. На твердых изумрудных ластах, на кончике хвоста, если приглядеться, можно было заметить неровность края в одном месте, — Это она меня откусила, — усмехнулся Феликс, и Кагами удивилась, как он может смеяться такому, —Жалко не удалось спросить, я на вкус больше щука или лосось? — Ужас, — искренне испугалась она. Феликс ничего не ответил. Он смотрел, как вода скатывается с переливающегося золотой чешуей хвоста. — Я бы хотел родиться человеком, — сказал он вдруг. Кагами вздрогнула от неожиданности и притихла, ожидая откровенности, — Раньше я успокаивал себя мыслью, что мне просто интересно, как живут люди. Что я собираю эти вещи ради любопытства, нет, ради ученого интереса, — он хмурился, глядя на блестевшую вилку, и вдруг выбросил ее далеко в воду резким, обиженным на судьбу движением, и сомкнул глаза, — Но теперь я посмотрел себе в глаза. Я хочу быть человеком. Всегда хотел. Я хочу учиться человеческим наукам. Хочу читать человеческие книги. Мне надоело это рыбье существование! — Феликс с силой ударил хвостом по воде, и тысячи брызг оросили их с Кагами. — Прости… — добавил он. — Ничего страшного, — улыбнулась она, — Но знаешь, человеческая жизнь тяжелая. Тебе кажется она интересной сейчас, но захотел бы ты променять возможность жить под водой, разговаривать с дельфинами и рыбами, рассекать без опаски в самый страшный шторм, — восхищенно перечисляла Кагами с загоревшимися глазами, — Променять свободу на скучное просиживание в комнатах, на притяжение к пыльной и бренной земле? Феликс слушал ее, и пазл в его голове складывался. — А ты, кажется, захотела стать русалкой? Кагами ничего не ответила, и он принял это за согласие. — Хотел бы я, чтобы море правда приносило мне свободу. Может быть, тогда я был бы счастлив… Знаешь, когда ты приносишь в этот мир живое существо, ты отвечаешь за него, — продолжил Феликс, опустив взгляд на складки волн, — Ты должен защищать его, любить его, помогать найти смысл жизни. Лишать его этого… чудовищно. — Ты говоришь, — осторожно сказала Кагами, — О себе? — Я говорю, — сказал Феликс, посмотрев на нее, — О нас. Проблемы с родителями? Кагами молча посмотрела на воду. — Я понимаю, что она желает мне добра, — решилась Кагами, — Но… — она подбирала слова, — Иногда она слишком давит на меня. Думает, что знает лучше, чего я хочу на самом деле. И порой мне становится так тошно, что хочется просто… сбежать куда-то далеко. Или уплыть. А у тебя? — Отец, — кратко сказал Феликс, — Хотя у меня язык не поворачивается так его назвать. Думает, что лучше всех. Хочет управлять мной, как марионеткой…  Ясное дело, король… — усмехнулся Феликс, — Даже не знаю, что бы он сделал, узнав, что я здесь? Верно, швырнул бы в меня свой трезубец… — Король? — удивилась Кагами, — Так ты тоже… — Типа того. Они оба замолчали. Слова им не были нужны— понимание приходило как-то само, а сочувствие проявлялось просто в том, чтобы быть рядом. Просто в том, чтобы выслушать. Рука Кагами как бы невзначай коснулась руки Феликса— он вздрогнул. Ее пронзил холод его скользкой кожи, но она не убрала руку, нет. Она накрыла его руку своей ладонью— он не посмел шелохнуться, жадно хватаясь за этот жест нежности. Ее человеческое тепло коснулось его холоднокровного сердца. Он был холодный и мокрый, несмотря на то что уже долго сидел с ней на камне и грелся под солнечными лучами. От него пахло водорослями, чем-то сырым и рыбьим. Но она положила голову на его полупрозрачное, местами голубоватое, местами зеленоватое, местами бежевое, человеческое плечо и улыбнулась, глядя на восход, чувствуя, как ему становиться тяжело дышать, как тело его каменеет, не смея шелохнуться. — Но раз мы здесь, — сказала Кагами, — Значит, нам уже удается обманывать судьбу. Значит, однажды мы будем свободны. — Ты права, — сказал Феликс, и робко, боясь, что это хрупкий сон, что от одного неверного движения он разобьется на осколки, положил голову на ее черную макушку, — Как всегда. Волны мягко переливались румяными отсветами восхода. Море шумело.

* * *

— Ты хорошо играешь, моя королева, — сказал Феликс, переставляя шахматную фигуру. Он принес с собой шахматы, которые нашел на морском дне. Вероятно, когда-то они были капитанские на каком-то потонувшем кораблем. Доска потрескалась и потускнела, трещины ее проросли зелеными водорослями. По сколотым фигурам расходились зеленые линии, пахнущие морем. — Но у меня все равно нет ни шанса против тебя, золотая рыбка, — ответила Кагами, окидывая доску и понимая свое плачевное положение. Она переместила пешку, просчитывая, через сколько ходов Феликс окончательно сокрушит ее и подыгрывает ли он. — Так вот кто я теперь, — усмехнулся подрумянившийся Феликс, съедая ее слона, — Я слышал, люди верят, что золотые рыбки исполняют желания. Чего же желаешь ты, о королева моего сердца? — Кагами сделала ход, и Феликс еще ближе подобрался к ее королю, — Шах. — Ты уже давно исполнил мое желание, — сказала Кагами, отступая. Феликс смотрел на нее светившимися из самой глубины зелеными глазами. Кагами краснела и улыбалась, смотря прямо ему в глаза. Не глядя на доску, Феликс переместил свою королеву. — Шах и мат, — сказал он, и они оба потянулись друг к другу. Шахматы рассыпались по дну лодки.

* * *

      Кагами рассекала едва волнующуюся гладь моря, позолоченную восходом румяного солнца. Весла с силой отталкивались от воды, нежно плескавшейся по бортам лодки. Взгляд Кагами нетерпеливо скользил по морской гляди, сливавшейся с подрумянившимся небом. Она прислушивалась к каждому всплеску, откликалась на каждое движение воды. Кагами остановилась, отпустив весла. Что-то плеснулось на воде— она перекинулась через борт, но увидела только свое дрожавшее отражение. Кагами смотрела себе в глаза, будто пытаясь проникнуть под слой воды, как вдруг лодка сильно качнулась, и Кагами, просияв, тотчас обернулась и подхватила Феликса, склонившегося над лодкой. Она утащила его к себе, с жадностью вдыхая морской запах его мокрых волос, с радостью позволяя струям воды скатываться с него на ее моряцкий наряд, прижимаясь черным виском к его мокрому солнечному виску, с трепетом ощущая, как холодные мокрые руки обнимают ее в ответ со всей теплотой, на которую способно холоднокровное создание. Феликс чувствовал, как вода уходит из-под хвоста, когда Кагами подхватила его на воздух. Он чувствовал, как она прижимает его к себе, как ее сердце стучит в такт с его собственным. Он прятал нос в ее шелковистых волосах, чувствовал тепло горячей крови, льющейся по ее венам, и Феликс, которому море служило колыбелью, который не боялся шторма, впервые в жизни почувствовал, что тонет, по-настоящему тонет— в ее объятьях.