Hatred

***

— …Мы в эфире? Дайте сигнал! — Грейсон переходит на хрип. — Говорит Майкл Грейсон. Если вы это видите — уходите из города. Прямо сейчас. Полиция Нью-Йорка де-факто перестала существовать. Армейские части в Форт О-Коннор были… они были смяты. Мы получили кадры, которые не имеем права показывать по протоколам ФКС, но… плевать на протоколы. Посмотрите на это. Это не теракт. Это геноцид.       Экран делится. Слева — карта города, покрывающаяся красными зонами. Справа — дрожащее, дерганое видео с плечевой камеры, объектив которой забрызган чем-то тёмным и густым. Слышен тяжёлый, рваный бег и визгливый свист пуль, срезающих верхушки бетонных блоков.       Оператор Стив и корреспондент Лиз зажаты между двумя горящими «Брэдли» на подступах к гермозоне ядерного объекта. Боевые машины превратились в стальные гробы — люки задраены, но динамики до сих пор транслируют предсмертный вой наводчика, заблокированного в горящей башне. — Майк, ты меня слышишь?! Здесь… здесь больше нет никакого Форта О-Коннор! — Голос Лиз срывается на ультразвук, она захлебывается рыданиями и воздухом, полным пороховой гари. — Вся Третья рота… ребята из инженерного корпуса… Майк, их буквально размазали по бетону! Он ворвался на территорию на угнанном бронированном «Хамви», превратив машину в таран! Он давил палатки с ранеными, сбивал вертолёты на подлёте с дистанции в шесть километров!       Камера дергается, показывая дымящийся остов того самого HMMWV, вбитый в бетонную стену КПП. Рядом валяются обломки лопастей «Апача». — Армия выставила против него «Абрамсы» и авиацию, понимаешь? Танки! Беспилотники! — Лиз кричит, указывая на склон холма. — Мы видели записи с дронов… Это невозможно, Майк! Он разогнал «Хамви» и взлетел с холма прямо на летящий «Рипер»! Он расстрелял дрон в воздухе, оттолкнулся от падающих обломков и приземлился… Господи, он приземлился ногами прямо в открытый люк этого чертового «Брэдли» и вырезал экипаж изнутри за секунды!       Пол был усеян гильзами. Не сотнями — тысячами. Они хрустели под ногами, как осенняя листва в парке, как скорлупа от фисташек, которой усыпаны полы в американских барах. Оператору Стиву приходилось наступать на трупы — не из цинизма, а потому что бетона под ногами больше не существовало. Только гильзы и тела, тела, тела, уложенные в несколько слоёв. — Склады выпотрошены! Он вынес всё C4, весь запас пластита… Он не брал пленных. Он даже не смотрел на тех, кто молил о пощаде. Это не человек, это… МОНСТР! Одно существо поставило на колени целый гарнизон и прорвало оборону АЭС за двадцать минут! И теперь он внутри периметра… Господи, он заходит в гермозатвор, и у него в руках столько взрывчатки, что хватит превратить штат в стеклянное поле! Стив, убери камеру, он оборачивается! ОН СМОТРИТ НА НАС!       Картинка начинает бешено прыгать. Слышен тяжелый топот берцев за спиной оператора. Стив тяжело дышит, слышно, как бьется его сердце через микрофон-петличку. Внезапно звук глухого удара — оператор падает, камера летит на бетон, но объектив выживает, направленный прямо на Стива. Маньяк наступает ему на голову, и она лопается, словно перезрелый фрукт. — Вырубай… ВЫРУБАЙ ЭТО! — орет Грейсон.

***

— Мы потеряли Лиз. Мы потеряли Стива. — Грейсон замолкает, сглатывает. В студии душно, но его пальцы побелели, вцепившись в край стола. — Мы потеряли Форт О’Коннор, три танковых взвода, батальон Нацгвардии, полицейское управление. Всё это за сорок минут.       Он поднимает глаза в камеру. Под ними — синие мешки, которых ещё утром не было. — А потом он вошёл в реакторный зал. И нажал кнопку. Джон напротив него молчит. Его лицо — гипсовая маска, только кадык дергается, как у удавленника. — Официальные источники, — Грейсон произносит это словно ругательство, — называют цифру в «двадцать три тысячи погибших». Они продолжают называть эту цифру уже третий час. Её повторяют по всем каналам. По всем, кроме нашего. Её вбили в шапки новостных сайтов. Двадцать три тысячи. Будто это статистика. Будто это можно обновлять каждый час, как котировки акций. — Майк, ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, что вчера в этом городе жило восемь с половиной миллионов человек. Сегодня утром спутники НОРАД зафиксировали тепловую аномалию в районе АЭС «Индиан-Пойнт». Ты знаешь, как выглядит тепловая аномалия ядерного взрыва, Джон? Она похожа на солнце, которое решило переночевать на Земле. Она выжигает все пиксели на снимке. Под нею — ничего. Только кратер, расплавленный камень и то, что раньше было людьми. Джон открывает рот, но Грейсон перебивает: — Мы не получаем данных из четырнадцати кварталов. Не получаем — это ложь. Данные есть. Данные показывают, что этих кварталов больше не существует. Не домов — кварталов. Целых улиц, проспектов, развязок. Там, где вчера стояла школа № 217, сегодня — воронка глубиной с двадцатиэтажку. Там, где был госпиталь Святого Луки — оплавленный шлак. И никто — слышишь, Джон? — никто не называет настоящих цифр. Потому что настоящие цифры — это не статистика. Это приговор. — Но как он… — Джон облизывает пересохшие губы. — Как один человек мог… — Он не человек, Джон. — Грейсон качает головой. — Люди защищают свои идеи. Люди верят, что их смерть что-то изменит. Это монстр, а мы и весь штат судя по всему уже... покойники. Это хуже, чем Чернобыль минимум в двадцать раз.

***

      Моё имя — Неважно. Важно только то, что я сделал. Миллионы свиней — жирных, визжащих, слепо копошащихся в своей грязи — и их подсвинков, этих розовых комочков, полных наивной веры в завтрашний день, сдохли не просто так. Они корчились в агонии, достойной самых чёрных снов. Кожа лопалась пузырями, слущиваясь с мяса, как старая пергаментная обёртка с гнилого фрукта. Кости трещали под напором пламени и радиации, выедая из них саму суть — эту жалкую иллюзию жизни. Их крики? О, они были симфонией, эхом отзывающейся в пустоте, где ни какой покровитель не пришёл к ним на помощь. Они не просто умерли — они наконец-то осознали, насколько всё бессмысленно. Преисподняя ждала их, но я дал им пробный глоток заранее. Зачем ждать загробного суда?       Теперь я стою у Врат. Я представлял их: ржавые, исполинские створки, пахнущие железом и кровью, впитавшие эхо бесчисленных грехопадений. Я шагну через порог не с дрожью в коленях, как эти трусливые овцы, а с ухмылкой победителя. Вечные муки? Почему бы и нет. Это цена, которую я назначил сам, и она слаще любого «прощения», что бормочут священники, кишками которых я душил их же паству.       За что? За правду. Чтобы сорвать маску с этого мира, где всё — декорация. Нигилизм? Не смешите. Это не салонная философия для интелектуалов с томиками Ницше под мышкой. Это воздух, которым я дышу. Ничто не имеет ценности. Жизнь — затянувшийся фарс, смерть — единственная честная кульминация.       Всегда интересовал вопрос, что остаётся от человека, если подвергнуть его самым немыслимым страданиям? Вылупится ли цыплёнок из сваренного яйца? Что собирает «Бог» за гранью жизни из осколков, что остались от личности сломанной настолько, что теряет не только волю, но саму способность мыслить? Новое существо? Тогда плевать, что будет потом в Аду с тем, кем я не являюсь — жалким червём молящим о пощаде и прощении. Важно, то что стало с теми кого я убил. С тем за, что других они считали важными для себя. Всё это исчезло в тот миг, когда я нажал кнопку детонатора.       Я нажал на детонатор, чувствуя, как свинец рвет мою плоть — дыры в груди, в плече, в животе... Но они не сломали меня. Боль — всего лишь старый знакомый, назойливый шепот, пытающийся притвориться хозяином. Я ушел на своих условиях. Сделал это сознательно, с наслаждением втягивая в легкие воздух, пропитанный гарью триумфа. Да и потом — разве себя я ненавидел меньше всех прочих? Нет, я жаждал вечных страданий. Я всегда мечтал, что умру в страшных и жестоких муках. Если боль заставит меня — мою ненависть сгинуть, то мой триумф перед Создателем станет окончательным. Именно этого я ждал, когда... Я? Ах, что? Я не помню? Ну и ладно... По крайней мере моя Ненависть всё ещё со мной.       Пока я... существую. Не в той мясной кукле, что сгорела в эпицентре моего шедевра. Та оболочка давно стала радиоактивным пеплом. Я перешагнул грань, но вместо забвения оказался в новой паутине лжи. «Загробный мир»? «Иное измерение»? Плевать, как это назовут местные сказители. Суть одна: очередной полигон, где души продолжают копошиться в грязи иллюзий. Пока, существует моя ненависть — то единственное, что для меня важно и пока я остаюсь собой — я не остановлюсь и не сойду со своего пути.       И пока эта... искра, что зовёт себя "я", ещё способна на что-то кроме эха агонии в пустоте, я сделаю. Сделаю всё. Выслежу этих моих "мучеников" — свиней, которых я отправил в их финальный вихрь, визжащих тварей с их слепой верой в "спасение". Я выслежу их всех. Тех, кто думал, что сбежал в «лучший мир». Если здесь есть Рай — я найду его и если это окажется мне по силам, то выломаю золотые ворота и затащу эти души обратно в бездну. В настоящую преисподнюю, где пламя не жжёт кожу, а выжигает душу до корней. Или исчезну сам, растворившись здесь в собственном бессилии и нескончаемых воплях, но, веря, что сломать меня не сможет ни слюнявый божок с его "милостью", ни рогатый шут с вилами, что притворяется повелителем тьмы. Потому что я — не их глиняная фигурка, не пешка в их космогонической игре. Я — эхо. Зеркало, что отражает всю гниль мироздания, отражая её обратно, чтобы она ослепила этих слепцов. Пока я... тлею. Пока эта ненависть — единственный якорь в хаосе, где нет ни тела, ни костей, ни той сладкой боли, что раньше шептала мне правду. Она течёт во мне вместо всего — вместо крови, вместо дыхания, вместо этой новой формы.

***

      Сознание возвращалось не плавно, а рывками, словно ток, бегущий по оголенным проводам. Последнее, что он помнил — ослепительная белизна, пожирающая реальность. Грохот распада атома, вибрация, превращающая кости в пыль.       Он принял это с жадностью, с распростёртыми объятиями, как любовник, ждущий поцелуя смерти. Это был финал. Заслуженный, оглушительный, всепоглощающий. Врата преисподней должны были распахнуться, и он — самый преданный отпрыск хаоса — нырнёт в них с ухмылкой.       Но вместо рева адского пламени и запаха серы его встретила... тишина. Глухая, ватная, оскорбительная тишина. А где-то на краю восприятия — птичьи трели. Чистые, радостные, издевательские.       Он лежал на спине, уставившись в небо. Оно было слишком правильным. Голубое, с неестественным блеском, словно дешевая открытка. Воздух врывался в легкие не гарью, а чем-то приторно-сладким: цветами, мокрой травой, запахом свежей выпечки. Этот аромат жег ноздри, как кислота. Он ждал Ада, а Вселенная подсунула ему... пикник.                   С рычащим усилием — тем самым, что когда-то заставляло его ползти сквозь град пуль — он сел. Тело отозвалось знакомой симфонией боли: мышцы ноют, как после марафона через минное поле, суставы скрипят, словно заржавевшие петли. Но это была живая боль. Оружие в бою. Он был цел. Полностью, до последней царапины на коже. Не просто ошибка — это была издёвка. Космическая шутка от того ублюдка, что лепит миры из лжи.       Взгляд метнулся к рукам. Правая привычно сжимала «Кольт M1911» — холодный, тяжелый кусок стали, продолжение его воли. Левая рука скользнула к поясу: охотничий нож на месте. Подсумки оттягивают полы черного плаща, гранаты покоятся на груди, как темные талисманы. Весь арсенал перенесся с ним. — Какого хера? — прохрипел он. Ад не выдает патроны. Ад — это вечный голод без возможности насытиться. Значит, не Ад. Перерождение? Он фыркнул. Будто бессмысленность одного мира могла перетечь в другой без потерь.       Он поднялся медленно, ощупывая себя, как когда-то на войне после контузии из-за которой эти белоснежные ублюдки вытягивали из него деньги через свои снадобья, что он заменил прописав самому себе действенные лекарства. Ноги твердые, спина прямая. Машина разрушения снова в строю и требует топлива. Крови. Вокруг — идиллический лес. Деревья тянутся к солнцу, листва шелестит, трава блестит от росы. Ни руин, ни сирен. Мерзко. Отвратительно. — МРАЗЬ!!! — крик вырвался из глотки, распугивая птиц. — ЭТО ТВОЯ ПЛАТА?! Я НАЙДУ ТЕБЯ, РОГАТЫЙ УБЛЮДОК! Я УСТРОЮ ТЕБЕ ТАКОЙ АД, КОТОРОГО ТЫ НЕ СМОГ ПРИДУМАТЬ ЗА ВСЮ ВЕЧНОСТЬ!       Ответом был лишь шелест листвы. Вдали, километрах в двух, поднимались тонкие струйки дыма — уютные, домашние. Деревня. Цель. Инстинкт убийцы, выжженный годами ненависти, заглушил вопросы. Где он? Почему? Неважно. Есть место, где живут. Значит, есть место, где можно убивать.       Он проверил затвор «Кольта». Патрон в патроннике. Механизм работает мягко, как по маслу. Тяжелые бронированные армейские ботинки двинулись вперед, оставляя глубокие следы в девственной почве этого мира.       Деревня выплыла из-за холма, как декорация к слащавой сказке. Потемневшие от времени срубы, соломенные крыши, поросшие мхом. Ленивый скот в загонах, куры в пыли. Люди в странных, архаичных одеждах. Женщины у колодца, дети, носящиеся между дворами с визгом и смехом. Розовощекие, беззаботные поросята. Они замерли, когда он вышел на главную дорогу. Чужак в черном тактическом плаще, покрытом пылью иного мира. Лица местных — смесь любопытства и настороженности, как у стада, почуявшего волка.       Первым не выдержал крепкий детина с вилами — лицо, изрытое оспой, взгляд тупой и агрессивный. — Эй, ты! Чужак! — он шагнул вперед, выставив вилы. — Если ты с добрыми намерениями, то будь гостем, а если не...       Неважный не стал тратить пулю. Дистанция сократилась за секунду. Рывок — локоть врезается в солнечное сплетение, выбивая воздух. Колено — в пах. Детина согнулся, пытаясь вдохнуть, но удар рукояткой пистолета в висок погасил свет в его глазах. Тело мешком рухнуло в пыль. Первый. Разминка. Он мог бы добить его, но зачем? Пусть посмотрит, как умрет его семья. Однако, крестьянин сделал вдох и затих.       Ненависть кольнула виски. Эти твари думают, что их мирок вечен. Что их смех и хлеб защитят от тьмы. Он покажет им правду. Быстро. Эффективно. Как тогда, в Нью-Йорке. Как на той базе. Выстрел. Голова ближайшего зеваки брызнула красным на платье стоящей рядом женщины. Звук выстрела — громкий, чужеродный в этом пасторальном мире — разорвал тишину.       Паника вспыхнула, как сухой порох. — Демон! Демон! — заверещала старуха у колодца. Неважный поднял пистолет. Сухой кашель «Кольта». Пуля сорок пятого калибра вошла точно в лоб, вынеся затылок. Старуха осела, опрокинув корзину с бельем. Белые простыни тут же впитали багровое.       Мужик с топором, выскочивший из-за угла с ревом «Убью!», даже не успел замахнуться. Пуля пробила грудную клетку, разорвав сердце. Он рухнул по инерции, топор вылетел из рук. Неважный поймал топорище в воздухе — движение было почти элегантным — и с разворота опустил обух на череп подбегавшего бородача. Хруст кости прозвучал сочнее, чем выстрел. Язык этих людей звучит странно, но он его понимает. Почему? А какая разница, если это Неважно?       Мальчишка лет десяти. «Мама!». Он не целился. Нож в левой руке описал дугу. Лезвие перечеркнуло горло, словно бумагу. Кровь ударила фонтаном, пацан упал, суча копытцами. Поросята. Все они — просто визжащие поросята перед лицом мясника.       Теперь это была не деревня. Это была бойня. Крики взорвались хором: женщины визжали, сбиваясь в кучу у колодца, мужики хватали что под руку — вилы, лопаты, топоры — и бежали, топоча по пыли. Дети метались, как куры без головы, спотыкаясь о тела. Он двигался сквозь толпу как ледокол. Экономно. Расчетливо. Выстрел — труп. Выстрел вниз живота и удар — женщина согнулась держа собственную прострелянную матку, и он добил ножом в шею, лезвие вошло с хрустом, перерезая трахею, кровь хлынула, как из шланга. Тринадцатый и четырнадцатый — два мужика, что набросились с вилами и косой. Он увернулся от вил, сломал лезвие косы рукой, пнул в колено, ломая сустав с треском, и всадил нож в глаз, медленно провернув его. Отшатнувшийся мужик потерявший своё оружие схватил с земли камень, но нож врезался в подмышку, перерубая сухожилия одним поворотом, а потом в горло, хлеща кровью по рубахе. Восемнадцатый: девчонка-подросток, что пыталась бежать к загону. Он схватил её за волосы, рванул назад — она пискнула, — и воткнул нож в спину, между лопаток, чувствуя, как лезвие скребёт по рёбрам, выходя с хлюпаньем. Она обмякла, тело тёплое, тяжёлое, и он швырнул её в пыль, как мусор. Воздух наполнился знакомым, родным ароматом: железный запах крови, вонь испражнений из разорванных кишок, едкий дым пороха. Это были духи Смерти, и он упивался ими. Он вломился в этот идиотский покой с той же методичностью, с какой входил в логово крыс, ожидающих удара в спину. В глазах старика у таверны отразился животный ужас прежде, чем удар лопатой вырванной из его же рук свернул ему шею.       Началась не атака, не сопротивление — началась бойня. Он не тратил времени. Движения были отработаны до автоматизма: выстрел в грудь мужчине с вилами, поворот, нож в горло женщине, застывшей в дверях дома с криком, застрявшим в глотке. Он не слышал слов, только звуки — хрипы, хруст костей, чавканье рвущихся внутренностей. Здесь не было фальшивых обещаний и наполненных лестью слов. Только первобытный страх, страх, превращающий людей в скот. Они бежали, спотыкались о трупы, падали в лужи собственной мочи, их лица были искажены гримасами, за которыми не было ни мысли, ни надежды — только инстинкт бегства. Одна, та, что цеплялась за его ногу, не молила — она мычала, как раненое животное, её глаза были остекленевшими от ужаса. Удар тяжёлым ботинком и голова треснула, как арбуз, потому что жалость была понятием из другой, несуществующей для него вселенной.       Он шагнул к загонам, где скот метался, чуя смерть. Тридцатый: старик вывалился из хлева не с проклятиями, а с диким, бессмысленным воплем, размахивая граблями. Удар рукоятью "Кольта" превратил вопль в хрип — челюсть отвалилась, зубы посыпались на землю. Нож вошёл в мягкое подбрюшье и был вырван обратно с мокрым звуком прежде, чем кровь стекла по долу, выпуская наружу клубок сизых кишок. Тридцать пятый: мальчишка, забившийся за спину ревущей коровы, не дрожал — он был парализован, смотрел пустыми глазами, в которых не осталось ничего. Лезвие ножа вошло ему в рот с глухим хрустом.       Сорок первый и сорок второй: мать с младенцем вырвалась из дома. Её крик был не словом, а протяжным визгом, полным такой первобытной паники, что он резал слух. Пуля поймала её в грудь, отбросив назад. Младенец выкатился из ослабевших рук и упал в грязь, захныкав. Каблук сапога с хрустом, похожим на раздавливание ореха, расплющил маленький череп о землю.       Он двигался дальше, методично, как конвейер смерти. пятидесятый: парень с луком. Его выстрел был слепым, отчаянным. Стрела пронеслась мимо плеча. Брошенные грабли пригвоздили парня к стене. Парень не закричал — он завыл, высоко и пронзительно, как загнанный зверь. Нож оборвал этот вой, вскрыв глотку. Тишины не было. Была какофония: рёв скота, лай собак, предсмертные хрипы, плач, который быстро обрывался. Воздух стал густым и липким от взвеси крови.       В самый богатый и добротный на вид дом Неважно вломился ударом ноги вынеся засов вместе с толстой дубовой дверью и частью кирпичной кладки. Перед ним женщина — слишком ухоженная и хорошо одетая для местных простолюдинок на коленях прижимала к себе ребёнка. Её ярко лазурные, как это проклятое небо и, пожалуй, самые большие какие только он когда-либо видел у человека глаза, полные немого вопроса — «за что?», встретились с его взглядом. Схваченный со стола кухонный нож вонзается в лоб, а ребёнок подброшенный пинком летит в камин. Он вышел. Сапоги чавкали по кровавой грязи. Площадь превратилась в мясной лабиринт. Куры клевали что-то алое в пыли. Собака, заливаясь лаем, тянула за рукав трупа. Это был не ад, который он ожидал, но по крайней мере здесь его ждало тоже немного веселья.       И тут, когда казалось, что всё кончено, из-за амбара появились они. Не крестьяне. Воины. Шесть фигур. Пятеро в латных доспехах, со щитами и мечами. Во главе — женщина. Стеганая куртка, меч в руке, зеленые глаза горят не страхом, а холодной яростью. — «Герои», — усмехнулся Неважный. — «Значит, и здесь есть свои живые щиты».       Они двинулись на него строем. Щиты сомкнуты. Наивные. Они принесли ножи на перестрелку.       Первый рыцарь бросился вперед с гортанным кличем. Дистанция десять метров. — Ошибка, — прошептал Неважный. Два выстрела в грудь. Пластины доспеха не выдержали удара экспансивной пули .45 калибра. Рыцарь рухнул, захлебываясь. Двое попытались обойти с флангов. Неважный развернулся. Он использовал инерцию, поднырнул под замах меча. Броня? Уязвимые места есть всегда. Он поймал руку рыцаря, дернул на себя, используя его как щит от удара товарища. Меч второго вонзился в сочленение доспехов первого. Пока они мешкали, Неважный выстрелил второму прямо в смотровую щель шлема. Голова внутри превратилась в кашу.       Четвертый получил нож в подмышку — туда, где латы не защищали артерию. Кровь брызнула черной струей. Пятый побежал. Ужас пересилил долг. Грохот доспехов, тяжелое дыхание. Неважный не спешил. Он поднял «Кольт», прицелился. Выстрел. Пуля раздробила коленный сустав беглеца. Тот рухнул с воплем. Неважный подошел неспешно, наслаждаясь моментом, и пустил контрольную пулю в затылок. Осталась только она. Предводительница. Она стояла одна среди трупов своих людей. Плечи напряжены, костяшки пальцев побелели на рукояти меча. В её глазах ярость сменилась животным ужасом. Она поняла: перед ней не человек. Перед ней — стихия. — Нет... Монстр! Отойди! — её голос дрожал. Язык был ломаным, но понятным. Неважный окинул её взглядом. Симпатичная. Слабая. Бесполезная. Он убрал пистолет в кобуру. Достал нож. — Иди сюда, — поманил он пальцем. Она бросилась в атаку с криком отчаяния. Слепой, размашистый удар. Жалкое зрелище. Неважный шагнул навстречу, блокируя руку с мечом защищённым тактической накладкой предплечьем. Лезвие впилось в сверхвысокомолекулярный полиэтилен, и в этот миг дуло «Кольта» упёрлось в щель под забралом. Переломанная челюсть и следом удар в пах согнувший броню.       Он навис над ней. В её глазах читалась мольба о быстрой смерти. — Быстро? — усмехнулся он. — Нет. Это было бы слишком просто. Его взгляд упал на сломанную ограду загона. Острый, грубо обтесанный кол торчал из земли, направленный в небо. Идеальный инструмент. Он схватил её за волосы и поволок. Она царапала его плащ и ломала ногти об элементы бронезащиты, била ногами, но для него она весила не больше тряпичной куклы. У ограды он рывком поднял её. Сорвал нижнюю, смятую часть доспеха, обнажая плоть. — Смотри в небо, — прошептал он ей на ухо. — Там никого нет. С глухим, влажным звуком он насадил её на кол. Дерево с треском разрывало ткани. Она выгнулась дугой, из горла вырвался не крик — булькающий хрип. Тело под собственной тяжестью медленно сползало вниз, пока окровавленное острие не показалось из ключицы. Её ноги дергались в агонии, руки скребли дерево. Глаза остекленели, глядя в то самое голубое небо, которое предало её.       Неважный постоял минуту, наблюдая, как жизнь покидает тело. Удовлетворения не было. Только холодная пустота внутри, требующая заполнения. Работа сделана. Но это лишь начало. Он развернулся и пошел прочь из мертвой деревни, оставляя за спиной треск пожара и тишину. Тишину, которая нравилась ему гораздо больше, чем пение птиц.