Hatred

      Голографическая проекция Лескатии медленно вращалась над столом из чёрного обсидиана. На её поверхности пульсировали тысячи крошечных маркеров. Синие — скопления мамоно. Красные — наши спутники на геостационарной орбите этого жалкого, магического мирка.       Я сделал глоток коньяка, возраст которого превышал возраст большинства современных государств, и лениво провёл пальцем по сенсорной панели.       Иногда мне бывает почти физически смешно слушать истерики в закрытых комитетах ООН. Наши карманные президенты, эти напуганные говорящие куклы в дорогих костюмах, с дрожью в голосе вещают о «непобедимой демонической угрозе». О магии, против которой бессильна земная наука.Какая невероятная, восхитительная чушь.       Мамоно — это биологический мусор. У них нет тяжёлой промышленности. У них нет ни единого завода по обогащению урана. У них нет станций раннего предупреждения. У них нет химического, бактериологического или радиологического оружия, которое было бы хоть в чём-то сопоставимо с арсеналами земных армий.       Мы могли бы зачистить их мир силами восьми механизированных дивизий. Без особых проблем.       Генералитет именно такие расчёты и выдвигал на первых этапах контакта. Пересечь разлом, выжечь их «сказочные королевства» кассетными бомбардировками, добить остатки химией и установить военную администрацию. Но я, как и остальные в Совете, быстро понял: мы смотрели на проблему слишком узко. Зачем уничтожать то, что можно использовать?       Мы нашли золотую жилу. Не в их ресурсах — их ресурсы ничтожны. Мы нашли идеальный, выверенный веками инструмент для контроля сознания масс.       Именно поэтому мы не нажимаем кнопку. Вместо этого мы переводим им триллионы долларов через подставные фонды. Мы снабжаем их ресурсами. Мы даём этим наивным дурам поиграть нашими политиками и генералами.       Почему? Потому что мамоно — это самое совершенное, самовоспроизводящееся оружие психологической войны в истории человечества. Зачем мне тратить деньги на подавление бунтов, на раздувание штата полицейского аппарата, на контроль над профсоюзами? Мамоно делают это бесплатно. Они превращают опасных, думающих, агрессивных мужчин в послушный, пускающий слюни скот. Они ломают волю на уровне эндокринной системы. Идеальные тюремщицы, которые заставляют заключённых умолять о том, чтобы их никогда не выпускали.       Они даже не подозревают, что прямо сейчас орбитальная группировка системы «Стержни Бога» держит под прицелом каждую их деревню, каждый их замок и каждое святилище. Вольфрамовые ломы весом в десять тонн, готовые рухнуть из космоса на гиперзвуковой скорости и оставить от их базальтовых замков кратеры глубиной в триста метров. Никакой магии не хватит, чтобы остановить кинетический удар такой плотности.       А под их самыми священными узлами силы — в Лескатии, под демоническими лесами, даже, в орденских землях — наши инженеры давно заложили термоядерные заряды. Пятьдесят гигатонн чистого адского пламени в каждом. Грязные, фонящие, тяжёлые бомбы, которые просто разорвут тектонические плиты их мира на куски. Мы отслеживаем их элиту по сотне биометрических параметров — от тепловых сигнатур их тел до выброса специфических феромонов. Мы знаем, когда их так называемая Повелительница Демонов — эта «Лилит» идёт в туалет.       Мы могли бы уничтожить их мир в любую секунду. Но мы не делаем этого. Потому что война с применением танков и пехоты — это прошлый век.       И всё же… меня раздражает их религиозность.       Я смотрю на их ритуалы, слушаю их проповеди о Падшей Богине, о «великой всепрощающей любви», и меня тошнит от их ограниченности. Они — тупые проститутки, которым дали в руки осколок истинного космоса, а они решили использовать его как вибратор.       Они наивно полагают, что служат некой «Падшей Богине», наделяя её человеческими чертами и примитивным стремлением к «любви». Я же поклоняюсь ей, зная её подлинное имя и истинную природу. Бабалон. Матерь Мерзостей, восседающая на Звере. Для них она — источник наслаждения и материнское лоно. Для меня же она не божество в их убогом понимании, а докосмическая сингулярность, абсолютная энтропийная реальность, существующая вне морали, жалости и разума.       Это бездонная, холодная утроба мироздания, которая не дарует милость, а лишь неумолимо поглощает любую форму, превращая порядок в первородный хаос. Мамоно слышат в её зове похоть; я различаю в ней неизбежный распад самой ткани бытия. И я не прошу у неё прощения или награды. Я лишь верный жрец её воли, выстраивающий мосты, по которым эта вселенская пустота медленно, но верно ступает в наш мир.       Бабалон — это не про «любовь» и не про «семейный уют» с монстрами. Бабалон — это распад личности. Это чёрная дыра, переваривающая сам концепт разума. Мамоно — лишь её глупый, слепой инструмент, бактерии на теле древнего бога. Они думают, что их похоть — это дар. Они не осознают, что это лишь первый этап гниения Вселенной, которое приведёт к абсолютному Ничто, а их Повелительница, эта «Лилит» лишь биологическое оружие, созданное для одной единственной цели.       Я, как один из семи верховных жрецов Бабалон, просто руковожу этим процессом, используя их наивные влажные мечты для уничтожения старого порядка.       Я не помнил, когда впервые понял, что Бог — это ложь.       Моё первое воспоминание — это смесь свежей сосновой стружки, дешевого вина и старой, пропитанной потом кожи. Мой отец был плотником. По крайней мере, так он представлялся прихожанам в нашем захолустном городке. Он строил алтари, резал распятия и цитировал Писание так, будто сам разговаривал с Господом. Его распятия заказывали даже монахи из соседнего аббатства — говорили, что он «чувствует дерево». Я чувствовал только его кулаки. За закрытыми дверями нашей мастерской он был не слугой Бога, а его самым жестоким пародистом.       Леонардо. Мать назвала меня в честь какого-то святого, полного имени которого я так и не запомнил. Она умерла, когда мне было шесть. Говорили — горячка. Я знал правду: она просто устала. Устала вставать после побоев. Устала смотреть, как он бьёт меня. Устала молиться Богу, который не отвечал.       После её смерти отец стал пить ещё больше. И бить — методичнее. Каждый вечер, когда алкоголь выжигал в нем остатки совести, он брал ремень или тяжелый молоток и начинал «выбивать дьявола» из своего единственного сына. Он бил меня за то, что я слишком тихо дышал, за то, что смотрел ему в глаза, за то, что я вообще существовал и напоминал ему о его собственной никчемности. И каждый раз, опуская удар, он шептал: «Бог наказывает тех, кого любит». — Читай, — рычал он, швыряя на стол Псалтырь. — Читай, выродок. Может, Господь вложит в тебя разум, коли я не смог.       Я читал. Я выучил наизусть каждую страницу, каждую псалму, каждую жалобу Иова к небу, которое молчало. Я верил ему. Я молился до кровавых колен на холодном каменном полу. Я ждал знака. Чуда. Хотя бы тишины — вместо его криков и моих слёз.       До тех пор, пока не понял, что Бог, который любит через переломанные ребра, — это просто оправдание для садиста.       В двенадцать лет я сбежал. Я стал пилигримом в мире, полном лживых пророков. Я искал истину там, где ее не могло быть, надеясь найти хоть одну святыню, не оскверненную человеческой гнилью. Я слышал от странствующих торговцев, что евреи знают Бога лучше, потому что Он говорил с ними лично.       Я пришёл днём. Спросил у старейшин: «Если ваш Бог справедлив, почему Он допускает, чтобы невинные страдали? Почему Он молчит, когда Его дети плачут?»       Они побледнели. Велели уйти. Вытолкали за ворота, со словами «Уходи, пока твоя кровь не пала на нас. Сказано в книге Мишлей: «Ответ глупому по глупости его, чтобы не стал он мудрецом в глазах своих». Ты — глупец. Ступай же прочь, необрезанный, ибо написано: «Не давай чужеродному увидеть святое, дабы не умереть ему»»       Но я не ушёл. Ночью, когда город затих, я пролез через подвал — туда, где, по слухам, хранились свитки. Я хотел не украсть. Я хотел понять. Увидеть Его слово своими глазами. Может, там, в буквах, записанных на пергаменте, скрыт ответ, которого не дали люди?       Я нашёл их. Свитки Торы. Развернул при свете масляной лампы. И в ту же секунду за спиной скрипнула дверь. Их было трое. Они вышли из тени, как призраки — старый раввин и двое его учеников с дрожащими руками, в которых поблёскивали ножи. — Гой, — прошипел один. — Осквернил тайну. Он узрел свитки. — Он умрёт, — сказал раввин, и в его голосе не было ненависти. Только страх. Страх перед тем, что кто-то чужой узнал слишком много.       Они связали меня. Я не сопротивлялся. Я смотрел на их ножи и думал: «Может, это и есть ответ? Может, Бог говорит через смерть?»       Они уже занесли клинок, когда снаружи раздался крик — кто-то звал на помощь. Пожар. Они бросились туда, забыв про меня. Я вырвался и бежал, оставляя на камнях полоску собственной крови, смешанной с грязью.       Я не вернулся в ту синагогу. Но вопрос остался: зачем Богу убивать тех, кто Его ищет?       Мне было пятнадцать, когда я добрался до Кордовы. Халифат процветал; мусульмане казались мне людьми, которые действительно нашли свой путь к Богу — жёсткий, бескомпромиссный, без икон и сомнительных чудес. Аллах был един. Формула «Ля иляха илля-Ллах» звучала как стальной обруч, стягивающий вселенную в одну точку. Я выучил несколько сур. Притворился купцом из далёких франкских земель, принявшим ислам. Меня впустили в мечеть. Я молился вместе со всеми, кланяясь в сторону Мекки, и ждал момента, чтобы задать вопрос, который мучил меня.       После вечерней молитвы я подошёл к учёным — бородатым мужам в чалмах, с лицами, привыкшими к почитанию. — У меня есть сомнение, — сказал я. — В Коране сказано: «Нет божества, кроме Него». И в другом месте: «Не поклоняйтесь двум богам. Есть только один Бог». Это ясно. Один из них довольно кивнул. — Но вот вопрос, — продолжил я. — Аллах говорит о других «богах». Например: «Не призывайте наряду с Аллахом других богов» . Он называет их «богами». Ложными, идолами. Но если их нет — зачем Он их называет богами? Не получается ли, что Аллах сам признаёт существование других божеств, пусть и запрещая их почитать? Или это означает, что слово «бог» Он употребляет как фигуру речи, а значит, и Его собственное божество может быть просто фигурой речи?       В зале повисла тишина. Но это была не та тишина, что рождается от глубины мысли или потрясения от увиденной истины. Это была тишина натянутой тетивы.       Суннитский факих медленно поднял на меня глаза. В них не было желания вступить в интеллектуальный поединок, нет. Там вспыхнул холодный, фанатичный огонь, но направлен он был не на меня. Он медленно повернул голову к шиитскому шейху, стоявшему рядом. — Слышишь, рафидит? — прошипел суннит, и его голос дрожал от сдерживаемой, вековой ненависти. — Это твой яд. Это твоя ересь, просочившаяся в умы гяуров. Ты и твои предки, отвергнувшие праведных халифов, исказили сам смысл Таухида, чтобы теперь какой-то франкский выродок мог плевать в лицо Книге Аллаха!       Шиитский шейх не моргнул. Его лицо, до этого спокойное, исказила гримаса, превратившая его в старую, злобную обезьяну. — Молчи, омейядская собака! — взревел он, и эхо под сводами мечети загудело, как улей. — Это ваши предки, узурпаторы и убийцы, исказили слово Всевышнего! Вы, кто пролил кровь семьи Пророка в Кербеле, теперь смеете учить нас чистоте веры? Этот мальчик задал вопрос, потому что ваша ложь уже смердит на весь мир!       Я попытался сделать шаг вперед, открыв рот, чтобы вернуть их к сути: — Но мой вопрос о лингвистике, о том, что если Аллах использует слово «боги»...       Меня просто не услышали. Я перестал существовать. Я стал невидимым, прозрачным фоном для их настоящей, единственной страсти. — Проклятие Аллаха на лжецах и нововведенцах! — заорал суннит, выхватывая из-под складок халата тяжелый, украшенный насечкой кинжал-джамбию. — Ты оскверняешь мечеть своими грязными словами! — Кровь за Хусейна! Смерть врагам истинного имама! — взвыл шиит, выхватывая свой клинок с такой же молниеносной, отточенной годами ненависти скоростью.       Они бросились друг на друга. Не как учёные мужи, искавшие истину. А как два бешеных пса, сорвавшихся с цепи.       Я отшатнулся к колонне, и в этот момент первый клинок вонзился в плечо суннита. Брызги алой крови окропили священный ковёр, узоры которого изображали райские сады.       Суннит зарычал, не чувствуя боли, и с размаху всадил свой кинжал шииту прямо в горло. — Аллах Акбар! — захлебываясь собственной кровью, прохрипел шиит, но его рука всё ещё судорожно сжимала рукоять, пытаясь нанести ответный удар в живот.       Вокруг началась свалка. Другие «учёные», минуту назад мирно беседовавшие о толковании сур, мгновенно разделились на два лагеря. Кто-то хватал тяжелые латунные чернильницы, кто-то выхватывал скрытые под одеянием ножи. Священные тексты, свитки Торы и комментарии к Корану летели на пол, затаптываемые в кровавую кашу сапогами и сандалиями.       Они рвали друг другу глотки, выкалывали глаза, вгрызались зубами в носы, и при этом каждый из них кричал имя Аллаха. Каждый цитировал аяты, призывая Всевышнего стать свидетелем того, как они убивают своих братьев по вере. — «И убивайте многобожников, где бы вы их ни нашли!» — орал суннит, вырывая клок бороды у своего противника, хотя перед ним был такой же мусульманин. — «Проклятие Аллаха на неверных!» — вторил ему шиит, перерезая ему сухожилие на ноге, хотя они читали одну и ту же Книгу.       Я стоял у колонны, и меня начало трясти. Но не от страха. От хохота. От смеха, который заставлял кости трещать.       Они забыли обо мне. Мой логический капкан, мой вопрос о природе божественного, о лингвистическом парадоксе, который мог бы посеять зерно сомнения в их абсолютной уверенности, — всё это испарилось. Им было плевать на истину. Им было плевать на логику. Им был нужен лишь повод. Любой, самый ничтожный повод, чтобы выпустить наружу ту первобытную, гнилостную злобу, которую они годами копили под масками благочестия.       Я искал Первозданное. Исток.       В своей наивной, изломанной жестокостью душе я всё ещё надеялся, что за всей этой гнилью стоит какой-то высший, единый замысел. Что существует Архитектор, чей план просто слишком сложен для моего понимания. Я обратился к тем, кто выживал на обочинах цивилизации, изучая скандинавские саги, славянские берестяные грамоты и обрывки древнегерманских гимнов. Я выучил руническое письмо, пытаясь услышать голос тех, кто говорил с богами до того, как те стали требовать храмов. Я думал, что найду там чистую, дикую Истину, а не выхолощенные версии авраамических догм.       Но везде я натыкался на одну и ту же гнилую схему. Скандинавский Всеотец, пронзающий себя копьем на древе, и Тот, кто висел на древе в Иерусалиме ради искупления — один и тот же кровавый спектакль, поставленный для разной аудитории. Славянский Велес, Волос, бог скота, богатства и подземного мира. Чье имя эхом отдавалось в семитских пустынях как Ваал. «Ваали мой» — то имя, что стонал пророк Осия оставляя свидетельство о том как этот космический паразит просто сменил очередную личину. И валькирии... сборище «ангельских куриц» поставляющих свежее мясо на небесный конвейер своего хозяина. Неважно, зовут ли его Яхве, Один, Ваал или Аллах. Механизм один: требуй крови, подчинения и обещай награду после смерти, чтобы легче было грабить при жизни.       Чтобы доказать это, я вернулся к тому с чего начал. Я выучил арамейский, изучил палеоеврейское письмо и обошел лживых раввинов, кормящих паству сглаженными переводами, добравшись до самых архаичных свитков. До того, как текст был вычищен и подогнан под нужды земных царей. И там, в первоисточнике, я нашел не откровение, а улику космического масштаба.       Я читал Берешит: «Наасэ адам бэ-цальмэну кидмутэну» — «Сотворим человека по образу НАШЕМУ». Не «Я», а «Мы». Множественное число. Совет. Я читал Тегилим : «Элохим ницав ба-адат Эль, бэ-кэрэв элохим яшфот» — «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд». Я читал Дварим , где древнейшие тексты прямо говорят, что Всевышний разделил народы по числу сынов Элохим, и что «часть Ехаввы — народ Его».       Ехавва не был Творцом всего сущего. Он был лишь одним из них. Локальным, территориальным, невероятно жестоким и ревнивым командиром ангелов, который вырвал кусок пирога и объявил себя единственным хозяином стола. А потом я дошел до пророка Йешаягу : «Ани Адонай, ве-эйн од» — «Я Господь, и нет иного».       В этот момент пазл сложился. Я увидел политический переворот, совершенный чернилами и кровью. Жрецы знали правду. Они знали о древних, хтонических силах, бродивших по этому миру задолго до того, как Ехавва научил своих последователей вырезать язычников под корень. Чтобы удержать власть, они переписали историю. Они превратили Совет в Единоличного Правителя, а своих конкурентов — или более ранние версии самого себя — объявили «идолами» и «пустотой», чтобы никто не смел искать истину в другом месте.       Ехавва не победил языческих богов. Ехавва и был ими. Он просто запатентовал их жестокость и сменил вывеску. Я не нашел спасения в древних мифах. Я нашел неопровержимое доказательство того, что тюремщик меняет личины, но решетки остаются железными. И чтобы найти источник яда, нужно смотреть не на маски, а на то, что эти маски пытаются скрыть.       Лачуга была холодной. Дождь сочился сквозь соломенную крышу, собираясь в лужи на глиняном полу. Я сидел на корточках у остывшего очага, сжимая в руке обломок керамической таблички с клинописью — последний артефакт, который я украл у торговца древностями в Константинополе. Бессмыслица. Символы, которые никто не мог прочесть. Я устал. Устал искать. Устал верить. Устал быть человеком. — Бабалон, — прошептал я в темноту. Не молитву. Не призыв. Просто имя, которое я нашёл в текстах, запрещённых даже каббалистами. — Если ты есть — приди. Сделай со мной что хочешь. Убей. Пытай. Преврати в ничто. Только дай мне ответ.       Тишина.       А потом стены моей лачуги перестали существовать. Не рухнули — просто перестали. Вместо них — бесконечная, пульсирующая тьма, в которой не было звёзд, не было горизонта, не было ни верха, ни низа. Я падал. Или поднимался. Направление потеряло смысл.       Запах гниющих роз ударил в ноздри с такой силой, что я закашлялся кровью. Она пришла не из темноты. Она сама была темнотой, которая сгустилась в форму. Женскую. С двумя ногами, двумя руками, грудью, лицом. Но это было как если бы слепой попытался описать радугу — словами не передать.       Её кожа была цвета старого льда — голубовато-белой, полупрозрачной, с венами, в которых текла не кровь, а жидкий космос. Волосы — не волосы, а нити из потухших звёзд, которые шевелились сами по себе, касаясь стен, пола, моего лица. Глаза — две чёрные дыры, в которых не было зрачков, но было всё: рождение и смерть каждого атома во Вселенной.       Она улыбнулась. Я не хотел видеть эту улыбку. Зубы были белыми, ровными, но между ними — пустота. Такая же, как в её глазах. — Ты звал, — сказала она. Голос шёл не из горла — из меня. Из моей груди, из моего живота, из каждой клетки. — Бабалон, — выдохнул я. — Нет, — она покачала головой, и этот жест был таким человеческим, таким насмешливым. — Бабалон — это город. Врата богов. А я — то, что за вратами. То, что ждёт. Но для тебя... я буду Бабалон. Раз ты так хочешь.       Она шагнула ко мне. Один шаг — и расстояние исчезло. Я почувствовал её запах — не розы, нет. Пахло могильной землёй, разлагающейся плотью, и чем-то сладким, приторным, как сироп, в котором утонула муха. — Ты хотел ответа, — сказала она. — Вот он.       Она толкнула меня. Я упал на спину — но не на пол. На что-то мягкое, пульсирующее, живое. Это было похоже на язык гигантского животного, влажный и горячий. Оно шевелилось подо мной, обволакивало, впитывало.       Она нависла сверху. Её тело было тяжёлым — не весом, а присутствием. Каждая часть её давила на каждую часть меня, как если бы на меня положили гору.       Её руки легли мне на грудь — холодные, скользкие, с длинными пальцами, которые двигались независимо друг от друга, как щупальца. Они не ласкали. Они входили. Прямо сквозь рёбра, сквозь мышцы, сквозь плоть. Я чувствовал, как они раздвигают мою грудную клетку, как касаются лёгких, как обхватывают сердце.       А потом Она опустилась на меня.       То, что было между её бёдер, не было похоже на женское лоно. Это была рана. Пульсирующая, дышащая, с чёрно-багровыми складками, из которых сочилась густая, липкая влага. Она открылась, как цветок — или как пасть. И начала меня поглощать.       Она вошла в меня — и это было не проникновение. Это было вторжение. Огромное, толстое, живое и извивающееся, оно раздвигало меня изнутри с такой силой, будто моё тело никогда не было рассчитано на такое. Оно входило не через зад, не через рот, не через естественные отверстия. Оно создавало путь, разрывая ткани, протискиваясь глубже, чем возможно анатомически. Я почувствовал, как внутри что-то лопается — сначала мышцы, потом что-то более важное. Кишечник, желудок, диафрагма — всё это сминалось и сдвигалось, уступая место Ей.       Она не просто трахала меня. Она заполняла. — Прими Меня, — прошептала Она мне прямо в мозг. Голос был не один. Их были тысячи. Голоса матерей, которые душат своих детей. Голоса шлюх, смеющихся над умирающими. Голоса самой пустоты, которая устала быть пустой.       Её бёдра сжимали мои бока с нечеловеческой силой. Когти впивались в плечи, разрывая кожу до кости. Её грудь — тяжёлая, горячо пульсирующая — прижималась к моему лицу, душа, заставляя захлёбываться её запахом: железо, гниющие розы и что-то древнее, чего не должно существовать в этом мире.       Я попытался закричать. Из горла вырвался только влажный хрип — потому что она заполнила и его. Я чувствовал, как её часть проталкивается в пищевод, как расширяет его, как опускается в желудок, как смешивается с желчью и кровью.       Я пытался сопротивляться. Я выгибался, царапал её спину, бил кулаками по бокам — бесполезно. Чем сильнее я сопротивлялся, тем глубже она проникала. Она выворачивала меня наизнанку. Буквально. Я чувствовал, как мои внутренности смещаются, как что-то внутри меня ломается и перестраивается под неё.       И самое страшное — сквозь боль, сквозь унижение и животный ужас начало проступать наслаждение. Чёрное. Гнилое. Нечеловеческое. Оно росло где-то внизу живота, распространялось по венам вместе с её сущностью. Каждое движение вызывало вспышку этого мерзкого, запретного экстаза. Мой член стоял твёрдым, как никогда, хотя я не хотел этого. Я кончил — резко, болезненно, почти без удовольствия, просто потому, что она этого потребовала.       Но она не остановилась.       Она продолжала двигаться. Медленно. Тяжело. Настойчиво. Каждый толчок был как удар молота, дробящего мои кости. Каждый рывок — как нож, вскрывающий очередной слой плоти. Она входила туда, куда никто не входил. Она касалась того, чего касаться нельзя. Она брала то, что нельзя отдать. — Ты мой, — прошептала она. — Теперь ты — Моё вместилище. Моя воля в этом мире. Мои глаза. Моя рука. Моя кровь, которую Я проливаю, чтобы напоить землю.       Я чувствовал, как моё «я» тает. Как воспоминания — о матери, об отце, о синагоге, о мечети, о языческих храмах — вытекают из меня, как гной из раны. Как ненависть, которая была моим единственным топливом, превращается в нечто иное. В преданность. В служение. В абсолютную, беспрекословную покорность. Я стал сучкой. Его. Её. Этого. Не важно. Я просто маленькая сучка. Я кричал об этом и на её лице проступала улыбка.       Она переписывала меня. Клетка за клеткой. Нейрон за нейроном. Воспоминание за воспоминанием.       Когда она наконец вышла из меня — а это было больше похоже на извлечение меча из раны, чем на завершение соития, — я лежал на полу. Пол был глиняным. Крыша — соломенной. Стены — деревянными. Всё вернулось на место.       Она не исчезла. Ещё нет. Она стояла надо мной, всё ещё пульсируя чернотой, но её правая рука — уже не щупальце, не коготь, а человеческая, тонкая, с длинными пальцами — опустилась и взяла мою левую ладонь. Разжала. И на безымянный палец скользнуло кольцо. Тяжёлое. Чёрное, как дно колодца. На нём — гравировка: змея, кусающая свой хвост. Уроборос. — Вечность, — прошептала она. — Конец и начало. Ты — часть цикла. Моя часть. Носи. Не снимай. Даже когда будешь резать глотки.       Кольцо обожгло кожу — один раз, коротко, и сразу стало тёплым, почти живым. Я почувствовал, как оно сжимается, подстраиваясь под палец, въедаясь в плоть. Его не снять. Я знал это. Она знала это.       Моё тело было целым. Ни ран, ни крови, ни боли. Только сладкое, тёплое онемение, которое растекалось откуда-то из глубины. Я поднял руку. Она не дрожала.       Но я был другим.       Я встал. Ноги держали твёрдо.       Я посмотрел в разбитое зеркало, висевшее на стене. Из отражения на меня смотрел мужчина. С пустыми глазами. С тонкими, сжатыми губами. С лицом, которое никогда больше не улыбнётся искренне. Но это был я. И не я.       Теперь внутри меня жила Она. Не как паразит. Не как гостья. А как корень, который пророс сквозь всё, чем я был, и пустил побеги в пустоте, которая осталась. — Я знаю, — сказал я. Мой голос был чужим. Хриплым. Мёртвым. Но спокойным.       Я вышел из лачуги. Ночь была тёмной. Звёзды — далёкими и холодными. Я сжал кулак и почувствовал, как под кожей течёт новая сила. Не магия. Не благословение. Просто знание: я теперь — орудие. И у меня есть цель.       Я вернулся в мастерскую отца.       Он сидел за столом, пьяный, постаревший, с красным, одутловатым лицом, методично точа свой любимый плотницкий нож. Он даже не поднял глаз, лишь буркнул что-то о том, что я опоздал к молитве, и замахнулся привычным, тяжелым, отработанным жестом.       Я не уклонился. Я просто перехватил его запястье. Его глаза расширились от животной паники, когда он осознал: сила, которой он так гордился, равна нулю перед тем, что теперь жило в моем теле.       Я не стал читать ему проповедь. Я не стал цитировать Писание. Я просто взял его собственный нож и с хирургической, безэмоциональной точностью вогнал его ему в горло, перерезая сонную артерию.       Он захрипел, рухнув на пол и забрызгав алым сосновые опилки. В его угасающем взгляде я увидел не раскаяние, а тупой, непонимающий ужас. Он умирал, так и не поняв, что его Бог бросил его задолго до моего прихода.       Я опустился на колени. Кровь была теплой, густой и пахла железом. И тогда во мне проснулось нечто новое. Не человеческое. Я припал к его ране и сделал глоток. Потом еще один. Я пил его жизнь, его ложь, его лицемерие. Это была моя первая истинная Евхаристия. Кровь обожгла горло, но вместо отвращения я почувствовал холодное принятие реальности. Я пил, пока его тело не стало таким же холодным и пустым, как те храмы, которые я покинул.       Встав, я вытер рот тыльной стороной ладони.       И тогда Она пришла снова. Не как бездна, разрывающая реальность. Как женщина. Тёплая. Алая мантия, открытые плечи, волосы цвета воронова крыла, уложенные в тяжёлый узел. Глаза — не чёрные дыры, а глубокий, мерцающий рубин. Она подошла, и я не отступил.       Её пальцы легли мне на подбородок, приподняли лицо. Она смотрела на меня — на того, кто только что выпил кровь отца, — и улыбалась. Спокойно. Ласково. Как смотрят на любимую игрушку, которая наконец-то научилась говорить «спасибо».       Она поцеловала меня. В губы. Долго. Неспешно. Её губы были мягкими, чуть солоноватыми — на вкус как море, как слёзы, как первый снег, которого ты ждал всю жизнь. В этом поцелуе не было ни боли, ни унижения, ни власти. Было только одно: ты принят. Ты не один. Ты дома.       Когда она отстранилась, на моих губах остался привкус мёда и гниющих роз. — Теперь ты готов, — прошептала она. — Иди.       Теперь я понимаю всё. Я понимаю, почему эти глупые твари считают свою похоть даром. Они слепы. Они думают, что служат любви — бактерии на теле древней Бездны. Бездны, что я познал в ту ночь. Они — инструмент. Орудие, идеальное для переработки человеческой воли в послушную массу.       Я не коллаборант. Я не предатель. Человечество предало себя само, построив свой мир на лжи, которую мой отец шептал мне, замахиваясь ремнем.       Дверь моего кабинета бесшумно отъехала в сторону, прервав мои размышления.На пороге стоял генерал Вэнс. Крепкий мужчина, ветеран трёх локальных конфликтов, человек, который привык, что его приказы не обсуждаются. Сейчас он нервно теребил воротник мундира, пытаясь сохранить вид уверенности, но я видел, как дрожат его зрачки. — Куратор, я настаиваю на пересмотре квот, — его голос звучал твёрдо, но в нём прорезалась сталь отчаяния. — Мои люди недовольны. Мы обеспечиваем периметр, мы зачищаем «хвосты», но мы не получаем доступа к их... элитным кадрам. Солдатам нужна мотивация. А не просто отчёты о том, что мы «сотрудничаем с партнёрами». Эти твари смотрят на нас как на скот! Вчера мой заместитель... — Мотивация, генерал? — мой голос был тихим, почти бархатным. Я медленно откинулся на спинку кожаного кресла, сцепив пальцы в замок. — Вы думаете, что имеете право требовать мотивации от своего содержателя? — Я думаю, что имею право знать, на что мы работаем! — он ударил ладонью по столу. — Вы работаете на корпорацию «Уроборос», — спокойно ответил я. — Это... это не ответ, — процедил он сквозь зубы. — Название ничего не объясняет. Кто они? Какая у них цель? Почему мы должны подставлять шеи под когти этих тварей? Он сделал шаг вперёд, буквально нависая над столом. Его тень легла на голографическую карту Лескатии. — Я требую объяснений, Куратор. Не брендов.       Дверь кабинета бесшумно отъехала во второй раз.       В комнату вошла она. Высокая, с фарфоровой кожей, одетая в облегающее одеяние, которое больше напоминало ритуальную одежду жрицы, чем форму. Её глаза светились мягким, фиолетовым светом, а от её присутствия воздух в комнате мгновенно стал густым, приторным, пахнущим ладаном и чем-то сладко-гнилостным. Верховная Жрица Амалатея. Иномирная сущность, чей ранг был несоизмеримо выше жалких земных чинов.       Генерал Вэнс замер. Его рука, всё ещё лежавшая на столе, дрогнула. Он узнал её. Все в высших эшелонах знали, кто такие «партнёры», но видеть их вживую, без защитных барьеров, было совсем другим делом. — А, вот и наша... коллега, — я улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего, чтобы этот кретин мог назвать родственным. — Генерал Вэнс как раз выражал некоторые опасения по поводу нашего сотрудничества. Он считает, что его люди заслуживают большего, чем просто роль охранников периметра. Жрица медленно перевела взгляд на генерала. Её улыбка была тёплой, материнской, и от этого становилось невыносимо жутко. — О, бедняжка, — прошептала она, и её голос прозвучал прямо в голове Вэнса, заставив его вздрогнуть. — Ты так устал. Ты носишь эту тяжёлую броню, принимаешь решения, несёшь бремя командования... Разве ты не хочешь просто... отдохнуть?       Генерал попытался встать, его рука потянулась к кобуре, но пальцы вдруг стали ватными. Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло понимание. Паника. — Куратор... Что вы делаете? — прохрипел он, чувствуя, как его ноги перестают его слушаться. — Я оптимизирую ресурсы, генерал, — спокойно ответил я, нажимая кнопку на консоли стола. Голографическая карта погасла, уступив место протоколу передачи актива. — Вы ведь хотели мотивации? Вы хотели быть ближе к нашим «партнёрам»? Я встал и обошёл стол, подходя к нему вплотную. — Вы думали, что вы здесь хозяин? Что ваша армия, ваши танки и ваши уставы имеют значение? — я наклонился к его уху, понизив голос до шёпота. — Вы всего лишь упаковочный материал. И срок вашей годности истёк в тот момент, когда вы осмелились повысить на меня голос. Я выпрямился и кивнул Жрице. — Он ваш. Делайте с ним что хотите. Только проследите, чтобы его... перерождение... было задокументировано для отчёта. — Благодарю вас, Куратор, — Жрица склонила голову, и в её глазах вспыхнул голод, который она даже не пыталась скрыть. Она сделала шаг к генералу, и её длинные, холодные пальцы коснулись его щеки.       Вэнс попытался закричать, но из его горла вырвался лишь сдавленный хрип. Его колени подогнулись, и он рухнул на пол, парализованный не магией, а осознанием абсолютного, тотального предательства. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах умирала последняя искра человечности, уступая место липкому, сладкому ужасу. — Не волнуйтесь, генерал, — прошептала Жрица, проводя ногтем по его виску. — Скоро вы перестанете беспокоиться о таких мелочах, как приказы и честь. Скоро вы будете думать только о том, как угодить нам.       Я отвернулся, направляясь к выходу. Крики генерала, переходящие из отчаянных в вопли экстаза, уже начали наполнять кабинет, но я их не слышал. Для меня это был просто фоновый шум.       Я вышел в коридор, поправляя манжеты безупречно выглаженного костюма. План вступал в новую фазу.       Но у меня была одна проблема. Аномалия, которую наши алгоритмы не смогли предсказать.       Неважно. Тубалькайн.       Этот мусорный осколок старого мира. Он не понимает ни геополитики, ни планов Бабалон. Он просто механический сбой, который бегает по их базальтовым замкам и взрывает их. Он не поклоняется Бездне, он сам по себе — маленькая, тупая, кинетическая бездна.       Если он доберется до узловых точек, если он раскроет истинную природу их «любви» и покажет людям, что скрывается за фасадом райских кущ, наш проект контроля сознания рухнет. Он может спутать все наши карты. Нервничающие мамоно склонны к непредсказуемым действиям. Они могут случайно обнаружить мои заряды. Они могут начать задавать вопросы.       Я нажал кнопку на интеркоме, шагая по стерильному коридору бункера. — Подготовьте оперативную группу «Альфа-Омега», — спокойно произнёс я. — Нам нужно перехватить одну бешенную собаку в секторе Лескатии. Используйте любое земное оружие. Не стремитесь использовать магию. Просто разорвите его на куски, прежде чем он доберётся до города.       Я откинулся в кресло в своём новом кабинете. Бабалон не терпит конкурентов в разрушении. И я не позволю какому-то сломанному маньяку с детонатором испортить мой идеальный план.

***

      Дождь барабанил по крыше «Хамви» глухим, монотонным ритмом, словно пытаясь смыть с металла запах гари, крови и того приторного, тошнотворного аромата, который теперь, казалось, въелся в саму кожу Тубалькайна.       Он сидел за рулём, сжимая его так, что побелевшие костяшки пальцев готовы были лопнуть. В зеркале заднего вида он видел не того монстра, которым привык быть. Его черты стали мягче. Щеки впали, но не от измождения, а от какой-то чужеродной, нездоровой перестройки. Глаза, когда-то выжженные дотла, теперь блестели неестественным, влажным блеском. Мана Саши, этот паразит, продолжал жрать его изнутри, перекраивая ДНК, превращая его в то, что он ненавидел больше всего.       Он больше не мог это терпеть. Он не мог терпеть эту беспомощность. — Выходи, — прохрипел он в пустоту салона. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Хватит прятаться за рождественскими открытками и ящиками с патронами. Я знаю, что ты слушаешь. Я знаю, что ты здесь. Выходи, сука, пока я не превратил эту машину в твой гроб!       Двигатель «Хамви» заглох сам собой. Не зачихлял, не задымил — просто замер, как будто время внутри кабины остановилось. Дождь за окном завис в воздухе тысячами стеклянных капель. Температура упала мгновенно. Не тем липким, влажным холодом, которым пахли мамоно, а сухим, стерильным морозом, от которого трещат кости.       Дверь со стороны пассажира открылась. Без звука. Без скрипа.       И она вошла.       Это была не одна из тех рогатых, хвостатых тварей, чья суть была пропитана похотью и подчинением. Эта сущность была иной. Она была абсолютной, леденящей высотой.       На ней была алая шуба. Не из меха, а из чего-то, что переливалось, как свежая, ещё пульсирующая артериальная кровь, сотканная в безупречный, тяжёлый ворс. Под ней не угадывалось человеческих форм — только бесконечная, давящая вертикаль власти. Её лицо было скрыто полумраком капюшона, но Тубалькайн чувствовал её взгляд. Он был тяжелее, чем ствол LSAT, приставленный к виску. — Ты звал, Неважно, — произнесла она. Её голос не звучал в воздухе. Он резонировал прямо в черепной коробке, холодный, как звон разбитого бокала. — Я звал того, кто даст мне средство, чтобы выжечь эту гниль из моих костей! — рявкнул Тубалькайн, мгновенно выхватывая «Кольт» и направляя его ей в лицо. — А не дешевую эскортницу! Кто ты, блядь, такая?! — Я — та, кто дала тебе этот мир, — ответила она, не шелохнувшись. Дуло пистолета не дрогнуло, но она словно не замечала его, глядя сквозь сталь прямо в его душу. — Процесс... он фактически необратим. Магия этого мира уже проросла в твои нейроны. — Необратим?! — Тубалькайн нажал на спуск. Раздался сухой, предательский щелчок. Осечка. Он выругался, швырнул бесполезный пистолет на панель и рванулся к ней с армейским ножом. — Я вырежу эту дрянь из своей плоти! Я сожгу себя дотла, но не стану вашей проклятой куклой! Лезвие прошло сквозь неё. Словно сквозь дым. Алая шуба лишь колыхнулась, не оставив на стали ни капли крови. — Нет, Неважно, — произнесла она тем же ровным, безжалостным тоном, в котором не было ни капли осуждения за его бойни. — Я не виню тебя в твоей ярости. Я её приветствую. Ты делаешь именно то, для чего я тебя сюда поместила. Но если ты хочешь остановить мутацию, если хочешь сохранить остатки своей человеческой воли, есть лишь один способ. Она пододвинулась ближе, и холод в кабине стал пронизывающим. — Ты должен убить Лилит. Тубалькайн замер, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки. Он медленно опустил оружие, его взгляд сузился до опасных щелочек. — Это... их повелительницу что-ли? — прохрипел он. — Ты предлагаешь мне пойти и убить саму хозяйку этого цирка? Это запросто, но с какой стати я должен слушать советы призрака в алой шубе, который подсовывает мне ящики с патронами, как какой-то ебаный Санта-Клаус для психопатов? В уголках её губ дрогнула тень улыбки. — Потому что я даю тебе не подарки, Неважно. Я даю тебе инструменты. А плохие дети не заслуживают хороших подарков, но хорошие инструменты заслуживают хорошей цели. Она подняла руку, и в воздухе между ними на мгновение вспыхнула световая проекция: сложная, пульсирующая схема мира, в центре которой горела ослепительная, фальшивая точка. — Лилит называет себя Владычицей. Но она лишь узурпаторша. Дрянь, присвоившая себе титул в мире, чьи истинные законы она не в силах постичь. Она думает, что управляет этой реальностью, что её «любовь» и «порядок» абсолютны. Но она — всего лишь сбой в системе. Ошибка в коде мироздания, которая мешает истинному равновесию. Тубалькайн слушал, и его аналитический ум, привыкший вычислять баллистику и тактику, уловил в её словах нечто большее, чем просто ненависть врагов. Это звучало как разочарование создателя, вынужденного наблюдать за бракованной игрушкой. — Убей её, — продолжила она, и её голос обрёл металлический, вибрирующий оттенок, от которого заломило зубы. — Разрушь её трон. И как только источник этой фальшивой магии будет уничтожен, процесс твоего перерождения остановится. Ты вернёшь себе контроль над своей плотью. — А ты? — Тубалькайн шагнул к ней, его глаза горели подозрением. — Что ты получишь с этого? — Я? — Она медленно начала растворяться, превращаясь в мириады алых искр, которые осыпались на сиденье. — Я люблю смотреть, как ломаются фальшивые идолы.       Она исчезла, оставив после себя лишь пронзительный запах озона, мороза и сухой, старой крови. На пассажирском сиденье, там, где она сидела, остался лежать маленький, идеально ровный красный кристалл, пульсирующий в такт его собственному, сбившемуся сердцу. И рядом с ним — новая, запечатанная коробка с золотой лентой.       Тубалькайн схватил кристалл и со всей силы швырнул его в лобовое стекло. Камень отскочил и улетел под сиденье. — Убить Лилит... — прошипел он, вытирая с губ выступившую пену. Его руки дрожали, но не от страха. От бешеной, чистой, концентрированной ярости, которая теперь обрела чёткую, осязаемую цель. — Хорошо. Если эта сука думает, что она богиня этого мира, я покажу ей, как умирают боги.       Он ударил по газам. «Хамви» рванул вперёд, разрывая повисшую тишину, унося его дальше в дождь, в грязь, в его бесконечную, обречённую войну. Но теперь у этой войны был главный приз.