Hatred

      В салоне транспортного вертолёта стоял тяжелый, въедливый запах авиационного керосина, перемешанный с приторной нотой антисептика. Лопасти со свистом рассекали отравленный воздух, унося машину всё дальше от эпицентра. На переборке, почти сливаясь с обшарпанной обшивкой, тускнел логотип «AviaLoop». Официально — гражданский подрядчик, логистическая сеть для доставки грузов и персонала. Но для тех, кто знал истинное положение вещей, этот логотип был не брендом, а юридическим щитом. В этом вертолете, доверху забитом молчаливыми оперативниками, «гражданская авиация» выглядела самой черной насмешкой над законом, какую только могли придумать в кулуарах власти.       Саша сидела на откидном металлическом сиденье. Её трясло. Фольгированное термоодеяло, в которое её заботливо укутала Надя, шуршало при каждом вздохе. Магия Владычицы, казавшаяся ей абсолютной защитой, почему-то не могла унять этот странный, колючий холод, пробирающийся прямо в кости. Во рту появился стойкий привкус железа. Надя Марценкова сидела напротив. Она сняла противогаз, положив его на колени, но оставила надетым тактический шлем. В полумраке кабины её лицо казалось высеченным из мрамора. Она смотрела на свою наставницу с той же пугающей, спокойной заботой, но теперь к ней примешивалась тяжелая горечь. — Меня тошнит, — тихо произнесла Саша, сглотнув вязкую слюну. — Эта ваша человеческая техника… от неё всегда болит голова. — Это не от техники, госпожа, — мягко ответила Надя. — Это от воздуха. Я же просила надеть маску. Ваша регенерация борется с радиацией, но даже мана не всесильна против распада атома. Саша непонимающе нахмурилась, стиснув края фольги. — Радио-чего? Надя, прекрати говорить загадками. Что произошло? Где Джозе? Почему мы отступаем, если ритуал был почти завершен? Мана должна была накрыть всё полушарие! Надя вздохнула. Она перевела взгляд на иллюминатор, за которым расстилалось серое, мёртвое месиво из пыли и дыма. — Джозе мёртв, Саша, — голос Нади был ровным, лишенным эмоций, словно она зачитывала сводку потерь. — Ритуала не будет. Маны больше нет. По крайней мере, здесь. Саша дернулась, одеяло сползло с её плеч, обнажив шрам на спине. — Как мёртв? — её голос сорвался на визг. — Узел силы был неприступен! Мы стянули туда лучших сестёр! Мы… — Он уничтожил Нью-Йорк, — перебила её Надя, и в её мягком тоне лязгнула сталь. Повисла тишина. Только рокот двигателей «AviaLoop» заполнял пространство кабины. Саша уставилась на свою ученицу, не в силах осмыслить услышанное. — Уничтожил… что? Надя посмотрела на неё. В её тёплых, ласковых глазах не было ни торжества, ни злорадства. Только та же пугающая, бесконечная пустота, перемешанная с усталостью. — Нью-Йорк. Город, остров, Инди Лайн — всё. Твой «любимый» мальчик нажал кнопку. Он думал, что просто умрёт, как и хотел. Он не знал о нас. Не знал о порталах, о контейнерах, о ритуале. Он просто хотел умереть в страшных муках и забрать с собой как можно больше людей. — Она сделала паузу, и её губы тронула странная, горькая усмешка. — И он сделал это. Он устроил такой ад, о котором мы даже не мечтали. Саша смотрела на неё, не моргая. Её руки дрожали. Термоодеяло сползло с плеча, открывая шрам «ЛЮБОВЬ НАВЕЧНО». — Он не знал? — прошептала она. — Он просто… нажал кнопку? — Да. — Надя кивнула. — Ему было плевать на наши планы. Ему было плевать на Джозе. Ему было плевать на тебя. Он просто хотел умереть. И случайно разрушил всё, что мы строили десятилетиями. Она снова перевела взгляд на иллюминатор, за которым клубилась радиоактивная пыль. — Инди Лайн больше нет. Джозе больше нет. Острова больше нет. Все наши контейнеры с демоническим концентратом, все записи, все порталы — всё превратилось в стеклянное поле. Ты понимаешь, Саша? Наш великий ритуал уничтожен не героем, не армией, не божественным вмешательством. А обычным человеком, который просто хотел сдохнуть и прихватить с собой побольше «свиней». Восемь миллионов жертв…       Саша сглотнула. Горечь во рту стала невыносимой. Она чувствовала, как её лёгкие наполняются чем-то тяжёлым, чуждым, убивающим её изнутри. — Восемь миллионов… Своих? Людей? — прошептала она, и в её глазах плеснулся первобытный ужас. — Но люди так не могут. Герои спасают. Они защищают слабых. Они не убивают своих ради… — Вы слишком долго жили в сказке Владычицы, наставница, — Надя наклонилась вперёд, взяв холодные, дрожащие руки Саши в свои. — Вы думали, что играете с рыцарями. А столкнулись с мясником. Ему не было дела до эпических битв Света и Тьмы. Он не пытался выжечь «заразу». Он просто ненавидел этот мир настолько сильно, что решил сжечь его дотла. И наша великая магия оказалась бессильна перед банальным, сумасшедшим человеческим нигилизмом.       Слова Нади повисли в тяжелом воздухе кабины, смешиваясь с монотонным гулом винтов. Саша медленно опустила веки. Под закрытыми глазами всё ещё плясали багровые пятна — фантомные отпечатки того всепожирающего света, который поглотил Манхэттен.       Неважный не просто убил Джозе. Он уничтожил сам фундамент их великого замысла. Они не собирались просто прятаться в тени. Инди Лайн — комплекс лабораторий созданный на базе атомной электростанции Индиан-Пойнт — не была просто базой или инкубатором. Старые ядерные реакторы должны были стать сердцем нового мира. Десятилетиями они тайно модифицировали инфраструктуру станции, чтобы в день Икс пустить колоссальные объемы демонической энергии по всем электросетям континента, выбросить её в атмосферу, отразить от ионосферы и накрыть всю планету плотным, непроницаемым саваном маны. Это должно было стать величайшим, финальным подношением Падшей Богине. Миллиарды людей изменились бы в одночасье, их умы раскрылись бы для новой истины.       А теперь? Теперь Инди Лайн — лишь огромная, светящаяся в темноте радиоактивная воронка.       Саша стиснула зубы так, что заныли десны. Привкус крови во рту смешался с горечью чудовищного поражения.       Она вспомнила, как трудно было начинать в этом мире. Люди здесь были другими. В отличие от обитателей старых сказочных королевств, чей разум был податлив магии и легко поддавался искушению, человечество этой реальности обладало пугающим, врожденным иммунитетом к демонической энергии. Их цинизм, их вера в науку, их холодная рациональность работали как глухая ментальная броня. Демоническая скверна отторгалась их телами, как чужеродный вирус.       Но Фолмун всегда гордилась тем, что могла взломать любой панцирь. Как бы ни были устойчивы люди этого мира, она всегда находила трещину. Даже самых крепких, самых непреклонных воителей этого прагматичного века она ломала играючи, доказывая свое право называться высшей жрицей Падшей Богини.       Джозе… Местный светоч, герой с несгибаемой волей, готовый умереть за человечество. Чтобы сломать его, ей потребовался всего один поцелуй. Одно мимолетное касание губ, напоенных первородной похотью и сладким ядом её сущности, — и его святая аура разлетелась вдребезги. Его разум расплавился, превратившись в покорную лужицу, жаждущую лишь её одобрения.       А Надя? Она была хищником иного рода. Глава службы безопасности, ледяная сука из высшего эшелона корпорации, женщина, которая прокладывала путь к вершине, безжалостно шагая по головам. Она не верила в идеалы — она верила в власть, в рычаги давления и в то, что мир принадлежит тем, кто контролирует потоки информации и ресурсов. Её разум был крепостью, выстроенной из контрактов, соглашений и холодного цинизма.       Чтобы сломать её, Саше понадобилось лишь два оргазма. Две вспышки абсолютного, разрушительного экстаза, которые в один миг превратили её выверенную, амбициозную личность в пыль. Этот экстаз выжег из неё жажду контроля и корпоративную лояльность, заменив их единственной, абсолютной директивой — вечным, раболепным служением их истинной Госпоже.       Саша приоткрыла глаза и посмотрела на свою ученицу. Надя сидела неподвижно, её лицо в полумраке было спокойным и сосредоточенным. Её воля всё ещё принадлежала Саше, её верность была абсолютной. «Я могу сломать любого, — с отчаянием подумала Саша, плотнее кутаясь в шуршащую фольгу. — Достаточно одного прикосновения. Одной капли пота, одного взгляда, одного вздоха…»       Она понимала: воля Владычицы здесь вязнет. Этот мир обладает врожденным иммунитетом к приторной «любви» Мамоно, и их магия действует лишь на поверхности, не затрагивая глубинные структуры бытия. Джозе стал лучшим доказательством: даже переродившись в инкуба, он не растерял своей хищной сути. Он использовал свою новую природу не для того, чтобы ублажать окружающих, а чтобы методично демонтировать политических оппонентов, скармливать элиты карательным органам и плести паутины интриг, затапливая целые города наркотическим безумием. Это было славно. Такая безжалостность была куда ценнее любого подобострастия.       Лилит и её утопия были лишь вульгарным фарсом недостойным даже взгляда Падшей Богини. Там, где Мамоно видели «мир вожделения», Богиня видела сырой материал для своего перерождения. Именно поэтому Друэлла была лишь недалёкой дурочкой, суетящейся ради милости своей матери, что обратила один большой город ради пустых амбиций. Саша же с сёстрами играла в иную игру.       В этом заключалась аномалия. Чтобы сломать человека, нужно прикоснуться к его сути. Навязать правила игры — будь то вожделение, ужас или боль.       Она была уверена в своём расчёте. Цепи, тиски, мана трёх Лилим — Друэллы и её сестёр.       Это был не акт насилия, а процедура. Выверенная, многократно отработанная алхимия. Она ждала, что его разум потечёт, как расплавленное олово, принимая форму, которую она задаст.       Он не сломался.       Он лежал под ней — с вывернутыми суставами, раздробленными кистями, прикованный к каменному полу — и молчал. Он не молил о пощаде. Он выжидал. А потом отрезал ей пальцы. Любая обычная женщина на её месте превратилась бы в прах. Травма, страх, бесконечная тьма. Но Саша не была простой женщиной. Она была мамоно.       Боль присутствовала — острая, хирургически точная, когда он вырывал её фаланги одну за другой. Но боль была лишь шумом в канале связи. Она не вызывала раскаяния или сомнений в «божественном праве» на его душу. Она вызывала только одну мысль, методичную и холодную: «Где я ошиблась?»       Не «почему он это сделал». Не «как он посмел». Не «я убью его за это». А — «Где я ошиблась?».       Она перебирала переменные, словно алхимик, чья ртуть в очередной раз отказалась превращаться в золото. Может, мало маны? Может, нужно было не ломать волю, а растворять её нежностью? Может, нужно было привлечь не трёх сестёр, а кого-то иного?       Она была совершенным механизмом. Её природа — «обретение супруга» и «дарование счастья» — была прописана в её естестве как закон мироздания. Её нельзя было пересмотреть. Её можно было только исполнить.       Она не могла спросить себя: «Зачем я это делаю?». Это было бы равносильно тому, как если бы водяное колесо спросило реку: «Почему я кручусь?».       Она продолжала бы попытки, пока не рассыпалась в прах. Если механизм выдаёт сбой, он не останавливается. Он просто перегревается, плавится, искрит, пытаясь выполнить задачу, заложенную в его шестерёнки самим Творцом. И никакая боль не могла заставить эту ржавую, древнюю машину признать, что задача невыполнима. — И что теперь? — голос Саши дрогнул, выдавая её слабость. — Весь мир узнает. Взрыв такой мощности… Радиация. Заражение. Люди поймут, что Инди Лайн уничтожена не просто так. Они придут на пепелище. Они найдут следы нашего присутствия. Оплавленные контейнеры, врата… Нас раскроют до того, как мы успеем восстановить хотя бы малую часть узлов! Надя мягко, но уверенно сжала её ладони. В глазах бывшей карьеристки не было страха. В них читался холодный, пугающий в своей грандиозности корпоративный расчет. — Никто ничего не узнает, госпожа. Вы недооцениваете масштаб нашей интеграции в этот мир. Вы недооцениваете масштаб нашей лжи. Саша непонимающе моргнула, глядя на ученицу. — Информационное поле уже изолировано, — ровным тоном продолжила Надя, словно зачитывая доклад на совете директоров. — Через два часа правительство объявит о беспрецедентной техногенной катастрофе на атомной станции Индиан-Пойнт. Мы закроем Инди Лайн официально. Сошлемся на критический сбой старых реакторов и террористический акт. Нью-Йорк и прилегающие территории будут объявлены мертвой карантинной зоной высшего уровня допуска. — Но восемь миллионов человек! — выдохнула Саша. — Целый мегаполис стерт в пыль! Как ты скроешь пустоту такого масштаба? Рано или поздно карантин снимут, и они увидят… — Они увидят то, что мы им покажем, — перебила Надя. На её губах появилась жуткая, неестественная полуулыбка. — Вы забыли, чем мы занимались в теневых секторах все эти годы? Мы не просто строили реакторы маны. Мы готовились к интеграции. Надя отпустила руки Саши и активировала голографический планшет на своем запястье. В воздухе повисли столбцы цифр и координаты логистических центров по всему миру. — У нас есть резервы, госпожа. Сотни тысяч логистических хабов, подставных корпораций и подземных комплексов. Мы стянем туда ресурсы. Как только уровень радиации будет искусственно снижен нашими техно-магическими фильтрами, мы начнем зачистку и реконструкцию периметра. А затем мы заселим Нью-Йорк заново. Саша замерла. Холод, пробиравший её кости, внезапно стал невыносимым, но это была уже не радиация. — Заселим… кем? — Похищенными, — спокойно ответила Надя, смахивая голограмму. — Миллионы людей пропадают в этом мире каждый год. Беженцы, бродяги, жители трущоб, нелегалы, проститутки — те, кого никто не хватится. Мы не выбирали их по особому списку. Мы просто забирали тех, кто сам шёл в наши руки. Она замолчала, давая Саше время осознать. — У нас есть стазис-капсулы на сотни тысяч голов. Люди, которые «пропали без вести», на самом деле ждали своего часа в подземных хранилищах по всему миру. Мы планировали подарить их Падшей Богине в день Великой Любви. Их плоть, их желания, их способность любить — всё это должно было стать сладким фимиамом, даром чистой, самоотверженной страсти. Она усмехнулась — горько, безрадостно. — Великая Любовь не состоялась. Но люди остались. Теперь они послужат другой цели. Саша посмотрела на неё, не понимая. — Ты хочешь… заселить ими руины? Сделать вид, что город цел? Надя горько усмехнулась. — Зачем нам играть в симуляцию? Это удел тех, кто боится хаоса. Мы поступим иначе. Мы выпустим их из капсул прямо в пепел. Мы дадим им то, для чего они были рождены. Мы обратим их. Каждого. Надя сделала паузу, и в её глазах, лишенных прежней теплоты, зажёгся холодный, фанатичный огонь. — Мужчин — в инкубов. Женщин — в мамоно. Мы превратим этот город не в бутафорию, а в инкубатор. Да, это займет на год больше, но результат того стоит. Никто и не узнает о масштабах трагедии. Какая чудовищная растрата ресурса… Миллионы сосудов сгорели из-за его ничтожного каприза. Непростительная трата. Надя смотрела прямо в глаза своей побледневшей наставнице. — Мы отстроим фасады зданий. Мы пустим поезда метро. Мы заставим этих кукол ходить по улицам, пить кофе и жаловаться на налоги. Для спутников и внешних наблюдателей мегаполис будет жить. Мы закроем Инди Лайн и сделаем вид, что ничего не произошло.       Саша долго молчала, глядя в иллюминатор на серую пелену внизу. Радиационное облако медленно расползалось, как яд в кровеносной системе планеты. — Куда мы летим? — наконец спросила она хрипло. Голос звучал так, будто ей перерезали горло и только что зашили. Надя Марценкова не сразу ответила. Она смотрела на планшет, где бежали строки зашифрованных сообщений. — В место, где даже такие, как он, не смогли бы всё уничтожить, — тихо сказала она. — Тюрьма строгого содержания имени Эпштейна. Саша медленно повернула голову. В её красных глазах мелькнуло непонимание. — Эпштейна?.. — Официально — Федеральный исправительный комплекс «Остров Святой Марии». Неофициально — наш главный монастырь перевоспитания. Туда свозят тех, кто слишком важен, чтобы просто убить, и слишком опасен, чтобы оставить на свободе. Политиков, олигархов, генералов… всех, кто когда-то думал, что может играть в свои игры без нашего ведома.       Вертолёт начал снижаться. Внизу, среди серых скал и свинцового океана, показался огромный комплекс — смесь средневекового монастыря и сверхсовременной тюрьмы. Высокие стены, башни с прожекторами, сады, идеально подстриженные даже под этим серым небом.       Когда машина коснулась посадочной площадки, Саша увидела их.       Тысячи.       Монахини в чёрно-красных одеяниях, обтягивающих тело так, что каждый изгиб был выставлен напоказ. Кожаные корсеты, цепи вместо чёток, высокие каблуки, на которых они умудрялись двигаться грациозно, как хищницы. Лица — прекрасные, холодные, с одинаковой сладкой улыбкой. Многие были в ошейниках с символом Падшей Богини. Некоторые — с кнутами на поясе.       Они стояли ровными рядами, словно встречали королеву.       А за ними — «гости».       За первым рядом, на коленях в грязи, стояли те, кого когда-то называли мировыми лидерами.       Высокий азиат с круглым лицом и вечной недовольной складкой между бровей. Рядом — загорелый американец с копной светлых волос и красным галстуком, висящим на голой груди. Утончённый француз с идеальной причёской. И другие.       В самом конце шеренги, практически толкаясь плечами, стояли двое. Невысокий, коренастый мужчина с жёстким, колючим взглядом, в военной форме без знаков различия. И рядом с ним — другой, чуть повыше, с характерной причёской и нервным, загнанным выражением лица.       Они едва не дрались. — Я первый, клоун, — прошипел коренастый, пытаясь оттолкнуть второго локтем. — Я здесь старший. — Да пошёл ты, хуйло! — огрызнулся второй, вытирая нос тыльной стороной ладони. — У меня сегодня хуже день, чем у тебя! Дай дорожку!       Между ними на грязном камне лежала аккуратная, идеально ровная линия белого порошка. Оба тянулись к ней дрожащими руками, словно это была последняя надежда на спасение.       Надя Марценкова посмотрела на эту картину и тихо, почти устало вздохнула. — Добро пожаловать в монастырь имени Эпштейна, госпожа. Надя шла чуть позади, поддерживая свою наставницу под локоть. — Добро пожаловать домой, Святая Служительница, — произнесла старшая монахиня, выходя вперёд. Её голос был сладким, как мёд, и таким же липким. — Мы уже готовим для вас покои. И… специальную программу восстановления.       Саша смотрела на коленопреклонённых лидеров этого мира. На их пустые, сломленные глаза. На следы от кнутов и укусов на шеях.       Она тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Смех перешел в булькающий кашель, она сплюнула на идеально чистый бетонный плац сгусток потемневшей от радиации крови, но в её глазах впервые с момента взрыва в Нью-Йорке вспыхнул живой, осмысленный огонь. Иллюзии Владычицы сгорели в атомном огне. Но реальность, которую выстроили её сестры здесь, на этой циничной Земле, оказалась куда грандиознее любых сказок о всеобщей любви.       Саша медленно, сбрасывая с плеч шуршащее термоодеяло, шагнула вперед. Её одежда была изодрана, кожа покрыта ожогами и радиоактивной пылью, но тысячная армия суккубов-монашек в латексе и коже рухнула перед ней на одно колено с такой синхронностью, словно это был единый организм. Зазвенели цепи, скрипнула кожа корсетов.       Она прошла мимо утонченного француза, который теперь, пуская слюни, увлеченно полировал языком высокий каблук-шпильку стоявшей рядом надзирательницы. Она скользнула взглядом по загорелому американцу — тот монотонно, как заведенная кукла, бормотал что-то о «самых больших рейтингах в истории», пока монахиня методично, без всякой эмоции на прекрасном лице, затягивала кожаный ремешок на его шее, заставляя хрипеть.       Наконец, Саша остановилась перед двумя сцепившимися фигурами в конце шеренги.       Увидев приближающуюся тень, коренастый мужчина в военной форме без знаков отличия и его более высокий оппонент в грязной хаки-футболке замерли. Их трясло. — Это они? — спросила она, кивая на коленопреклонённых. — Те, кто правил миром? — Они? Никогда. Но это те, кто подписывает законы, развязывает войны, решает судьбы миллионов. Теперь они ползают в грязи и ссорятся за дорожку кокаина.       Саша сделала шаг вперёд. Её босые, израненные ноги ступали по холодному камню. Она остановилась перед коренастым и его соседом, которые замерли, почувствовав её присутствие. — Встаньте, — сказала она. Они попытались подняться, но ноги не слушались. Падали, хватались друг за друга, снова падали. — Оставьте их, — махнула рукой Саша. — Пусть ползают. Так они честнее отражают свою суть.       Она повернулась к старшей монахине — высокой, статной, с таким же чёрным одеянием и белым воротничком. — Как тебя зовут? — Сестра Агата, госпожа. Я временно исполняю обязанности настоятельницы. — Временно, — усмехнулась Саша. — До моего прибытия. — Именно так, госпожа. Надя сделала шаг вперёд. — Приготовьте покои для Святой Служительницы. Она нуждается в отдыхе и восстановлении.       Сестра Агата кивнула и щёлкнула пальцами. Две монахини отделились от строя, подошли к Саше и, не говоря ни слова, подхватили её под руки. — Я сама могу идти, — сказала Саша, но не сопротивлялась. — Конечно, госпожа, — мягко ответила одна из них. — Но позвольте нам сопровождать вас. Это честь.       Они вошли в главное здание монастыря — массивное сооружение из чёрного камня, которое казалось живым. Высокие витражи изображали одну и ту же сцену: Падшая Богиня в алом, принимающая в объятия семерых обнажённых королей, чьи лица искажены то ли экстазом, то ли агонией. Внутри пахло ладаном, потом и чем-то гнилостно-сладким — словно где-то в глубине коридоров медленно разлагались сотни тел, обильно политых розовым маслом. — Мы держим их на строгой диете, Святая Служительница, — елейным голосом доложила она. — Химические стимуляторы, сенсорная депривация, боль и, конечно же, наши… особые дары. Падшая Богиня милостива: она принимает даже такой грязный материал. Мы выжигаем их эго. Оставляем только оболочки. — И они до сих пор управляют своими королевствами? — хрипло спросила Саша. — Разумеется, — Надя подошла сзади, встав по правую руку от наставницы. Она активировала голограмму на запястье, пролистывая сводки новостей. — Их приказы, подписанные здесь, в этих стенах, транслируются через защищенные каналы. Трансляции идут по телевиденью донося до общества наше слово. Когда им нужно появиться на публике вживую, мы вводим им коктейль из подавителей воли и адреналина. Они улыбаются, жмут руки, произносят речи о демократии, суверенитете и глобальной безопасности, а потом возвращаются сюда… в свои клетки. Лизать наши сапоги и умолять о дозе.       Саша не поняла и половины терминов — «демократия», «адреналин», «защищенные каналы». Но суть она уловила: эти короли, президенты, диктаторы — те, кто вершил судьбами миллионов, — теперь лишь марионетки, дёргающиеся на нитях, которые держат служительницы Богини.       Саша остановилась у одного из витражей, провела культёй по холодному стеклу, оставляя кровавый след на изображении распятого короля. — Ты говоришь, они подписывают приказы здесь, — её голос был ровным, почти безразличным. — А потом возвращаются сюда… ползать перед вами. — Перед нами, госпожа, — поправила Надя. — Перед нами и перед Падшей Богиней. Саша кивнула, не оборачиваясь. — И что они чувствуют? Когда возвращаются? Надя задумалась на секунду. — Облегчение, госпожа. Они боятся свободы. Боятся ответственности. Здесь, в клетке, они знают, что от них хотят. Им не нужно думать. Только исполнять. Только желать. Только подчиняться.       Саша обвела взглядом грандиозный, мрачный фасад тюрьмы-монастыря. «Инди Лайн» был шедевром инженерии, но это место было шедевром психологического садизма.       Лилит была глупой, наивной матерью, мечтающей о доме, полном любящих детей. Падшая Богиня же была бездной, требующей абсолютного, тотального подчинения. Ей не нужна была любовь. Ей нужен был порядок, основанный на первобытном инстинкте.       Она повернулась к Наде. Слабость отступала. Боль в обожженных легких стала казаться просто досадной помехой. — Мы не будем восстанавливать ритуал, — произнесла Саша, и заставил суккубов затаить дыхание. — Мы не будем ждать Великого Дня. Люди этого мира слишком опасны, чтобы давать им шанс на сопротивление. Если один идиот с детонатором смог уничтожить узел, значит, мы изменим стратегию. Она закрыла глаза. Её тело напряглось. В воздухе вокруг неё замерцало что-то — не магия, а напряжение, которое пыталось выдать себя за божественное откровение. — Я чувствую Её волю, — прошептала Саша, и её голос приобрёл металлические, потусторонние нотки. — Падшая Богиня говорит устами моими. Астральная чакра открыта. Инфернальный канал вибрирует на частоте… на частоте… Она запнулась, пытаясь удержать поток образов, которые пульсировали в её разбитой голове. — …на частоте Эдема. Мы запустим цепную реакцию их собственными руками. Экономические кризисы. Локальные войны. Пандемии страха. Мы заставим человечество само загнать себя в клетки. А когда они будут стоять на коленях, моля о спасении, мы откроем им путь в Её объятия. Такова Её воля.       Её голос сорвался, и торжественная трансляция не выдержала. Астральная чакра, и без того повреждённая пытками, дала трещину. Канал, по которому якобы текла божественная мудрость, превратился в рваную рану, из которой вместо тайного завета хлынуло что-то всё более бессвязное. — Вот именно! — воскликнула Саша, и её тон из пророческого превратился в возбуждённый, почти детский. — Нужно сделать так, чтобы они все… ну, понимаете? Чтобы они начали очень сильно бояться и чтобы у них закончились деньги! И тогда они сами придут к нам и скажут: «Пожалуйста, заберите нас в Её объятия, потому что нам очень грустно и нечего есть!». Она замолчала, словно ожидая аплодисментов, и, не дождавшись, продолжила с ещё большим энтузиазмом: — А потом мы дадим им… эм… как это… большую кнопку! И они все сразу станут… ну, такими, как мы, но только в других одеяниях! А если кто-то не захочет, мы просто… — она беспомощно помахала в воздухе культёй, — …мы просто выключим им солнце! Чтобы им стало темно, и они сразу всё поняли. — Госпожа, — попыталась вмешаться Надя, но Саша её не слышала. — Ведь если у всех будет темно, то они перестанут воевать, потому что ничего не увидят и будут просто спотыкаться и падать в правильном направлении, то есть к Богине! Разве это не гениально? Мы будем просто сидеть тут, пить розовое масло и смотреть, как они все бегают в темноте и падают друг на друга, пока не превратятся в… в… послушную слизь!       Она закончила, тяжело дыша, с горящими глазами. В её взгляде не было ни тени сомнения. Она искренне верила, что только что изложила блистательный, многоходовой заговор, внушённый ей самой Падшей Богиней, даже если божественный сигнал по дороге превратился в абракадабру.       Надя застыла, сохраняя на лице выражение абсолютного, граничащего с обожествлением восторга. Её челюсти были сжаты так, что на скулах заходили желваки. В глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на ужас — не перед врагом, а перед лицом этой непрошибаемой, хрустальной глупости, которую она была вынуждена не только терпеть, но и боготворить. — Гениально, госпожа, — прошептала Надя, склоняя голову. Её голос был преданным, но в самой глубине, там, где мамоно уже не осталось ничего человеческого, что-то сжалось в тщетной попытке зарыдать. — Ваши стратегии всегда… ошеломляют своей простотой.       Саша довольно улыбнулась, поправила сползающее одеяло и, подхваченная под руки монахинями, направилась внутрь монастыря. Она искренне верила, что только что наметила путь к спасению миллионов душ.

***

      «Хамви» стоял на обочине, в тени кривой ивы, чьи ветви свисали до самой земли, скрывая армейский силуэт от случайных глаз. Тубалькайн выключил двигатель и просто сидел, глядя на пыльную дорогу. Руки лежали на руле — спокойно, почти расслабленно, хотя внутри всё ещё горело то странное, непривычное чувство.       Усталость.       Он провёл ладонью по лицу. Кожа была сухой, горячей — не от температуры, от внутреннего жара, который не мог остудить даже ледяной ветер из распахнутого окна. В голове пульсировало: не боль, но тяжесть. Как будто череп налили свинцом. «Что со мной не так?» — подумал он, и сам удивился вопросу. Он не мог проиграть Азгарре. Она была сильнее. Быстрее. Выносливее. Её когти вскрывали броню, как консервные банки, а чешуя выдерживала попадания из LSAT. Он не мог её победить. Но она ушла.       Нет. Не ушла. Он заставил её уйти. Пулями. Ножом. Гранёной сталью и собственной, выжженной до дна волей. Он вогнал в неё очередь в упор, когда она стояла и ждала. Не защищалась. Ждала.       Почему?       Тубалькайн зажмурился. В темноте под веками всплыло её лицо — не в момент агонии, а до. То выражение, когда она протягивала ему LSAT прикладом вперёд. Когда говорила о «чести» и «выборе». Когда признавалась, что была чудовищем, но никогда не трогала детей. «А ты? — спросила она. — У тебя есть выбор. И как ты им распоряжаешься?»       Он открыл глаза. Сжал руль так, что кожа на костяшках побелела.       «Я не проиграл ей, — подумал он. — Я победил. Она жива — это не победа? Она ушла — это не победа? Я стоял, когда она упала. Это и есть победа. Или нет?»       Мысли путались. Это было не похоже на него. Его разум всегда работал как баллистический компьютер — чётко, холодно, без сбоев. Сейчас в нём что-то заело. Как будто шестерёнку перекосило, и механизм продолжал вращаться, но с хрустом, с искрами, с болью.       «Саша», — подумал он, и имя обожгло горло желчью.       Она сделала что-то с ним. Не только физически — тиски, цепи, сломанные суставы. Не только магией — наркотик, который влила ему в рот, до сих пор тяжелил вены. Она сделала что-то ещё. Своими руками. Своими губами. Своими бёдрами, сжимающими его голову. Воспоминание ударило под дых: её запах — сладкий, приторный, гнилостный. Тяжесть её тела на его лице. Удушье, смешанное с тошнотой. И то, как он пилил цепь ножовочным полотном, пока она кончала.       Он не плакал. Он никогда не плакал. Но сейчас его глаза защипало, как от дыма.       «Я резал глотки тысячам, — подумал он. — Я взрывал города. Я сжигал людей заживо. А она… она просто села мне на лицо. И я чуть не сломался». Он ударил кулаком по панели. Пластик треснул. — Тварь, — прохрипел он. — Дохлая тварь.       Но она не была мёртвой. Она исчезла. Испарилась в фиолетовом пламени, оставив только чёрный выжженный круг. И этот круг теперь был внутри него — выжженная плешь, которая не заживала, сколько ни поливай её ненавистью.       Он вылез из машины. Ноги подкосились — на секунду, на меньше, — но он удержался. Сделал шаг. Второй. Третий. Кровь разгонялась, мышцы наливались тяжестью — привычной, знакомой, почти уютной. Боль всегда была его союзницей. Но сейчас она не помогала. «Мне нужно выпить, — подумал он и сам усмехнулся этой мысли. — Я не пью. Я никогда не пью. Алкоголь притупляет рефлексы. Алкоголь — это слабость».       Но он всё равно пошёл. Потому, что устал. Потому, что хотел остановиться. Потому, что если бы он сейчас сел за руль и поехал дальше — в следующую деревню, в следующий приют, к следующей Саше, — он бы просто сломался. Не физически. Тоньше.       Он вспомнил тех пятерых в подвале. Тех, кому скормил их собственных родных. Тех, кто висел на аппаратах жизнеобеспечения и смотрел в VR-очках бесконечную петлю агонии. Он тогда думал, что это месть. Что это справедливость. Что это единственный язык, который понимает мир.       А теперь он думал: а что, если бы он их просто простил? Что, если бы плюнул на всё и ушёл? Что, если бы надеялся на «божий суд» — там, за гранью, где все счёты якобы оплачиваются? «И что? — спросил он себя. — Они бы попали сюда. В этот мир. Как я. И продолжили бы свою гнилую жизнь. Обманывали и использовали других. Насиловали бы детей в приютах. Резали бы беззащитных. Поддерживали бы гнилую систему. Строили бы свои империи на костях. А я бы сидел и смотрел, как они процветают, потому что не решился вырвать гниль с корнем».       Он сплюнул на землю. «Нет. Правильно всё сделал. Они там — в подвале. Им хуже, чем мёртвым. А я здесь. И мне… мне не хуже. Мне просто…»       Он не закончил мысль. Потому, что не знал, чем её закончить.       Таверна называлась «У разбитого копыта». Вывеска — деревянная, с покосившейся подковой и нарисованной лошадиной мордой, которая выглядела так, будто её переехала телега. Тубалькайн толкнул дверь.       Внутри воняло. Кислым пивом, кислой капустой, кислым потом. Несколько столов, несколько мужиков, не поднимающих голов. За стойкой — хозяин: красномордый, с мясистым носом и жирными руками, которые он вытирал о грязное полотенце. Тубалькайн сел у окна — единственное место, откуда видна дверь. Бросил на стол две медные монеты. — Слабый эль.       Хозяин кивнул, не задавая вопросов. Через минуту перед Тубалькайном стояла кружка с мутной, дурно пахнущей жидкостью. Он не пил. Просто смотрел в неё, как в зеркало, в котором отражалось его собственное, изуродованное жизнью лицо. «Что со мной не так?» — снова подумал он.       Дверь распахнулась.       Они ввалились внутрь с шумом, топотом и матом — трое. Типичная, архетипная троица, как из дешёвого анекдота: «ехали на поминки уроды». Только поминки, судя по всему, ещё не начались, а они уже были готовы — пьяные, злые, ищущие, на ком сорвать свою тупую, животную злобу.       Первый — высокий. Тощий, как жердь, с лицом, напоминающим оглоданную рыбу. Длинные сальные волосы, маленькие, заплывшие жиром глазки, и кривая ухмылка, обнажающая редкие, жёлтые зубы. На нём — ржавая кольчуга, которая болталась, как мешок, и меч на поясе — такой же ржавый и, судя по всему, не чищенный со дня покупки.       Второй — низкий, широкий, почти квадратный. Не жирный — тяжеловесный. Груда мышц, перекатывающихся под грязной рубахой. Бритая голова, расплющенный нос, кулаки размером с детскую голову. На поясе — не меч, а здоровенная дубина, утыканная гвоздями. Самодельное, грубое, страшное.       Третий — средний. Ни то ни сё. Но в нём было что-то особенно мерзкое: лисья морда, бегающие глазки, вечная полуулыбка человека, который только что кого-то обманул и очень этим доволен. Одет чище остальных — стёганая куртка, кожаные сапоги, на поясе — два кинжала с костяными рукоятками. Тот, кто бьёт исподтишка и убегает первым. Они сели за соседний стол, грохнув оружием так, что хозяин поморщился. Высокий (назовём его Жердь) сразу же начал орать: — Эй, красномордый! Тащи пойло! И поживее, пока я твою вывеску себе на зуб не повесил!       Низкий (Квадрат) молча ударил кулаком по столу — доска треснула. Третий (Лис) лишь ухмыльнулся и начал разглядывать зал. Его взгляд скользнул по крестьянам, по хозяину — и остановился на Тубалькайне.       Лис ткнул Жердь локтем. — Глянь, — шепнул он, но шепот был таким, что слышали все. — Чужачка.»       Тубалькайн замер. Не от угрозы — от слова.       Чужачка.       Он медленно поднял голову, и в его мёртвых, уставших глазах на секунду мелькнуло нечто, похожее на недоумение. Его — никогда, ни разу в жизни не путали с женщиной. Даже в детстве, когда он был тощим, забитым, с вечно опущенной головой. Даже в армии, где над ним издевались, но никогда — никогда — не сомневались в том, кто он. Широкие плечи, тяжёлая челюсть, пробитая щетина, грубые руки, изрезанные шрамами — всё в нём кричало о мужском, даже слишком мужском, даже животном.       А теперь — «чужачка».       Он машинально коснулся своих волос. Длинные, спутанные, они падали на плечи, закрывая половину лица. Он отрастил их давно — не из тщеславия, не из желания нравиться. А из насмешки. В мире, где «крутые парни» брили головы или носили короткие армейские стрижки, чтобы походить на героев боевиков, он решил быть другим. Длинные волосы — это вызов. Это плевок в лицо всем этим качкам с зализаными висками и квадратными челюстями. Учебники по рукопашному бою твердят: «избавись от всего, за что можно ухватиться», он сделал наоборот. Длинные волосы — это не слабость. Это оскорбление. Это заявление: «Я настолько опасен, что вы можете хватать меня за что угодно. Это не спасёт вас. Ничто не спасёт».       Он хотел, чтобы враги смотрели на его волосы и видели: ему плевать. Ему плевать на ваши тактики, на ваши «удобные» стрижки, на ваши правила боя. Он идёт напролом, и даже если вы вцепитесь мёртвой хваткой в его патлы — это просто отсрочит вашу смерть на долю секунды.       Никто никогда не использовал это против него. Потому что те, кто пробовал, умирали быстрее, чем успевали сжать пальцы.       А теперь какой-то лисомордый ублюдок с бегающими глазками назвал его «чужачкой». И это слово ударило больнее, чем любой захват. «Что-то изменилось, — подумал Тубалькайн, и эта мысль кольнула холоднее, чем цепи в «приюте» Саши. — Он видит во мне не мужика. Он видит… бабу. Потому что я начинаю выглядеть как баба. И веду себя, как баба позволяя им жить».       Тубалькайн не стал ждать. Не стал слушать дальше их пьяный гогот. Он просто встал. Жердь даже не успел открыть рот, чтобы продолжить оскорбления. Тубалькайн шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и его правая рука, сжатая в кулак, вылетела с такой скоростью, что воздух свистнул. Удар пришёлся точно в кадык. Костистый хрящ хрустнул, провалился внутрь, и Жердь рухнул на спину, захлёбываясь собственной кровью, даже не поняв, что умер. Его тело ещё дёргалось, когда Тубалькайн уже развернулся к следующему.       Квадрат, низкий и широкий, взревел, замахиваясь дубиной. Гвозди на её конце блеснули в тусклом свете масляных ламп. Тубалькайн не стал уклоняться. Он шагнул прямо под замах, в мёртвую зону, и левой рукой перехватил запястье, сжимающее оружие. Пальцы сомкнулись на толстой, жилистой руке. Рывок. Хруст. Кость не выдержала. Дубина выпала, а Квадрат, заорав от боли, получил удар коленом в пах, а затем — ребром ладони по основанию черепа, когда согнулся. Позвонки сместились с влажным, тошнотворным щелчком. Гора мышц обмякла и рухнула на пол, даже не взвизгнув.       Лис смотрел на это с открытым ртом. Его глазки бегали, ища выход, но Тубалькайн уже был перед ним. Схватил за шиворот стёганой куртки и со всей силы впечатал его головой в стену. Треск — не дерева, а черепа. Кровь брызнула на вывеску с лошадью. Лис сполз по стене, оставляя за собой тёмное, влажное пятно.       Три удара. Три секунды. Три трупа.       Тубалькайн отпустил воротник мёртвого Лиса, вытер руки о его же куртку и, не оборачиваясь, пошёл к зеркалу — единственному, что висело на стене, покрытому копотью и трещинами. Вокруг замерли крестьяне, боясь дышать. Хозяин за стойкой сжимал кружку так, что костяшки побелели.       Тубалькайн смотрел в своё отражение, и впервые в жизни не узнавал себя. Что-то изменилось. Не кардинально — нет, он не превратился в бабу, как эта ящероподобная тварь. Но его лицо… оно стало тоньше. Подбородок, который всегда был тяжёлым, квадратным, словно срезанный лопатой, теперь казался более острым, почти изящным. Скулы выпирали сильнее — не от худобы, а от какой-то неправильной, чужеродной перестройки костной ткани. Даже глаза — его пустые, выцветшие глаза — смотрели на него из зеркала с незнакомым выражением. В них не было страха, нет. Но исчезла та привычная, колючая, бесконечная пустота, которая всегда горела в глубине зрачков. Или она просто притаилась, замаскировалась под что-то ещё?       Он провёл рукой по лицу. Щетина была на месте — жёсткая, колючая, как наждак. Но под ней, кажется, менялись сами мышцы, черты, линии. Так мелкий крот, забираясь в бетонный фундамент, незаметно превращает его в труху. Мана, которую влила в него Саша, не исчезла. Она затаилась. Работала. Медленно, неотвратимо перекраивала его тело, приближая к тому, что считалось идеалом в её мире. — Тварь, — прохрипел он, обращаясь к своему отражению. — Что ты со мной сделала? Он подавил вскрик. — Некогда разбираться, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Надо уничтожить этих тварей, мамоно. Всех. Всех!       Он вышел, громко хлопнув дверью. За его спиной в таверне никто не шелохнулся. Только хозяин, помедлив, перекрестился и сплюнул через плечо.       «Хамви» стоял на обочине, всё так же замаскированный ветвями кривой ивы. Тубалькайн забрался внутрь, завёл двигатель и, не глядя в зеркало заднего вида, рванул с места, поднимая облако пыли.       Внутри, там, где раньше пульсировала только пустота, теперь затаилось что-то новое, липкое, чужое. Не страх. Не сомнение. А просто… непонимание. Он больше не знал, во что превращается. И это было страшнее любой магии.