Куда дует ветер

Она возвышалась над ним как над провинившимся слугой или как разъяренный отец над непочтенным сыном. Уложив длинные хлысты кос за спину, она рукой уткнулась в бок, обречённо мотая чёрной макушкой. На неё легла серая тень неприязни и раздражения. Досадливое сварливое чувство жгло ей горло. Почему так вышло? Почему, когда она нашла его там, в холодной ледяной пустоши, и решила принести его сюда, он не оценил её альтруистических стараний? Она сжалилась над ним. Разве он не понимал этого? Что она спасла его. Он должен был быть благодарен ей, а она не чувствовала ни капли полагающейся ей благодарности. До чего скверно. Допустим, и так, Раат, отсутствие высказанной признательности нисколько не расстроило. Однако старания показаться, то есть, показать ему, что её намерения исполнены исключительной доброжелательности и гостеприимства, несмотря на его ненужное и даже обременяющее присутствие, оказались лишены смысла, потому что человек подвернулся ей глупый и упрямый. Почему он не может увидеть в ней хорошего, благовоспитанного человека? Неслыханная непроницательность. Ей сейчас ничего не стоило избавиться от него. Сюрприз морской пучины оказался нежеланным и к тому же слишком уж скверного характера. Это желание стремительно брало верх над замолкающими шептаниями собственной совести. Раат чиркнула когтем о коготь, а на пальцах её они были длинными, как и всё ей присущее, что, впрочем, немало прибавляло ей звериного дикарского вида. Жгучее тошнотворное чувство докучало ей. Она всё оглядывалась на него: то исподлобья, то склонив голову набок, как бы пытаясь образумить саму себя или, наоборот, удостовериться в верности собственных суждений. Он ей не понравился. Его жизнь обошлась неравноценно дорого.

***

Подойдя к нему опять, она неслышно вынула свой излюбленный нож из-за пазухи и с спокойствием умелого скотобоя вонзила его ему в шею. Вот только выражала она недовольство. Раат вынула нож, кровь окропила её татуированное лицо, ей пришлось зажмуриться и отвернуться. Брезгливость. Она сморщила нос. Неохоту, вынужденность, скуку. Брызги. Его горло издавало бурлящие попытки сказать что-то, алые глаза выпучились на смуглом лице, застывшем в страшной гримасе. Все руки опять в крови. Сукин сын мог быть чуть менее нахальным и чуть более сговорчивым? До чего придирчивый парень. Девушка присела рядом и с милосердием погладила Катакури по коротким колючим волосам, подобно тому как охотник успокаивает подстреленного оленя, прежде чем избавить его от мучений. Тем не менее это его не успокоило, а нож аккуратно подплыл к основанию черепа. Стук, хруст — и все звуки затихли.

***

Но этого не произошло, потому что она — хороший человек. Тошнотворное желание убрать столь раздражающий фактор, который она сама привела, осталось жить в ней, но понемногу утихало. Она не находила себе места и вновь со вздохом скользнула ладонью по лицу. Он хоть и был большим мужчиной, но, вероятно, был напуган, к тому же закован странной незнакомкой. Должно быть, он ничего не понимал, а она действительно выглядела в своём антураже как озабоченная туземка — картина не самая привлекательная для начала знакомства. Раат присела на корточки перед ним. — Ты очень голоден. Я развяжу тебя, и тогда ты будешь волен делать всё, что заблагорассудится. Потом я предложу тебе еду, и ты не откажешься, потому что я хочу помочь тебе. Почему я хочу помочь тебе? Ты спросишь или задумаешься об этом, а я опять отвечу... — Она вздохнула и хотела сказать что-то, что уже было на кончике языка, но вдруг, не мигая, застыла в таком полувдохе и отмерла, как только додумала, сделав такой жест, будто тыча пальцем в его сторону сможет запихнуть смысл этого слова прямо в его лобную долю. — Человеколюбие. Одеяло, укрывавшее Катакури от внешнего холода, было решительно откинуто в сторону ног, и хотя он знал, что это произойдёт, наглость жеста всё равно поразила его. Да так, что весь словарный запас рассыпался на буквы, которые в слова собрать не получилось, оставив его лежать в полнейшей растерянности. Выглядеть дураком, кричащим "Эй!", он никак не мог. Грудь была свежеперебинтована, видно, ещё до того, как он проснулся. Рядом лежал кожаный мешочек, наполненный горстью брякающей гальки, Раат оттащила его. Пират обратил внимание на свои руки. Кисти были опять же полностью перебинтованы. Неужели получил серьёзное обморожение и там, под бинтами, пальцы были чёрными, как обуглившиеся ветки? Она цеплялась за цепи, теребила их в своих ручонках, бормотала ругательства, пытаясь понять, как развязать намотанные узлы, и в целом обходилась с распутыванием своего пленника бесцеремонно. Оковы ослабли и выскользнули. Катакури поднял руку и осмотрел покрасневшие запястья, после чего уставился на Раат, уже занимавшуюся распутыванием цепей на ногах. Скоро он будет полностью свободен. Он бы мог, как только оковы спадут, размозжить её гадкую разрисованную физиономию по чёртовому полу, но в действительности он понимал, что причин поступить так у него не было, как и у неё не было причин помогать ему. Было ли это бескорыстием или, как она сказала, "человеколюбием", он не знал, а внутреннее чутьё подсказывало, что она безобидна. Подняться и сесть стало тем ещё испытанием. Было чертовски холодно, по телу как тысяча игл пробежали мурашки, в глазах снова всё расплылось, и он почувствовал, будто вот-вот потеряет сознание. Пожалуй, пролежав невесть сколько дней, тело отвыкло находиться в вертикальном положении. Как только удалось сесть и опереться спиной о стену, он первым делом дотянулся до кучи со своей одеждой и напялил тёплую отогретую у костра парусиновую куртку, а следом и всё остальное. Тепло спасительно легло на него. Катакури понял, что всё то время не мог дышать полной грудью, силы постепенно возвращались к нему. Долговязая дамочка, согнувшись, хлопотала у кастрюли, накладывала суп в миску, куски варёного мяса с неприятным звуком шлёпались о бульон. Она подала ему большую чашку и с интересом уставилась на него. Катакури отпил супа, совсем не приправленного и до жути жирного. — Вкусно? Отвратительно. — Да. — Как по мне вышло паршиво, — она усмехнулась. Скорее над его ответом, чем от удивления. Она поправила резким движением плеч положение шубы и, снова усмехнувшись, шептала что-то на своём, покачивая головой из стороны в сторону. Что она собиралась услышать? Он был явно не в том положении, чтобы жаловаться. От каждой её реплики и каждой минуты, проведенной в сознании, ему становилось всё больше не по себе, большим абсурдом ему казалось происходящее и воображаемую яму, куда он бы мог провалиться, он выкапывал с большим усердием. — М-м.… ты, — с набитым ртом прожевала Раат, указывая на него ложкой, но всё-таки решила проглотить кусок прежде чем начать говорить, — Катакури, ты всегда такой молчун? Очень странно. Мне казалось ты по крайней мере захочешь рассказать свою историю. Я вот думала, почему люди настолько подозрительные существа. А? Ты ведь судишь по себе, будь я на твоём месте, а ты на моём – ты точно даже и думать бы не стал о моей жалкой жизни ...— её лицо расплылось в широкой саркастической улыбке, девушка упала на колени напротив него. Она продолжала болтать и болтать всё время, пока они ели. Удивительно, что она успевала хоть что-то засунуть в рот и при этом не задохнуться. А тема неспешного, долгого и скучного, как дорога через нескончаемое кукурузное поле, монолога была неизменна с самого его начала — немногословность её спутника. Его, проснувшегося около часа тому назад от долгого предолгого сна и только пару минут назад раскованного от ей собственноручно надетых на него цепей. Катакури слушал её краем уха, поглядывая на озерце в чашке, в котором плавали белесоватые корочки застывшего жира. —... И тогда я сказала себе: "Ты — чёртов хороший человек, Раат". Меня никто не тянул за уши, я сама решила приютить и выходить тебя... – Его одолевали на редкость противоречивые чувства. Обращалась она с ним точно как обращаются с выдернутой из закутков грязных улиц больной собакой. Приютила и выходила. Говорила она столь уверенно, что не возникало сомненья в том, что она считала себя человеком большой души. На подкорках защебетало: «абсурдно, жутко, странно» —... чем тебя прокормить... найти место для ночлежки...– В её рассуждениях находился отпечаток сумасшествия. Однако даже если её разум не был в смятении, то, он уверен, определённо в беспорядке. Так или иначе она избавила его от смерти, отогрела, приготовила еду, какого качества бы та не была, и даже позаботилась о его ранах. С тех пор как она освободила его, стало делом чести сохранить благорассудсие и тем самым её жизнь. —... пришлось тащить твою тяжелую задницу по склону, бедная Шани подумала, что ты – наш обед, но как бы ни так. Она была так расстроена, когда узнала, что груда сочного свежего мяса прямо перед её носом будет валяться бестолку четыре дня...– Слова... Слова... Слова... Слова текли рекой, вскоре у Катакури загудела голова. Витиеватая интонация, активная жестикуляция и столько лишнего, неуместного — слушать эту женщину было просто невозможно, а попытки внедриться в тему оканчивались болью в висках. Она точно хочет его смерти. —...трачу на тебя, паразита, столько времени, но в ответ получаю лишь односложные ответы. Расклад получается нечестным, — Раат флегматично пожала плечами, извещая о долгожданном окончании "разговора". Она давно забрала у него посуду и небрежно кинула её куда-то на стол. На нём стояло два стакана, от них исходил пар. Раат поднялась с колен, накинула мохнатый капюшон на голову и прикрикнула: — Пока сиди здесь и никуда не уходи. На столе стоит чай, можешь его выпить, Шани за тобой присмотрит. Животное чавкнуло черными губами и зевнуло во всю пасть. И как бы дружелюбной хозяйка не пыталась выглядеть, с Катакури упал добротных размеров булыжник, как только её высокая фигура исчезла из виду. Это то самое время, когда он выяснит, стоит ли доверять этой бабе. Встать с сидячего положения, особенно после, хоть и не плотного, ужина оказалось во много раз проще, чем сесть, будучи голодным. Нога подкосились в колене, вынуждая его опереться о холодную стену. Перебинтованная кисть остро отреагировала и быстро сменилась на плечо. Пришел в себя он быстро и, ввиду незнания, когда вернётся Раат, вёл в просторах обустроенной пещеры очень даже по-хозяйски. Животина, оставленная «присмотреть», его совсем не устрашала, поэтому он пригнувшись проскользнул в другую часть жилища. Потолок там оказался значительно выше потолка в предыдущей части, Катакури смог разогнуться и как надо потянуться. Суставы приятно захрустели, застоявшиеся мышцы сладко двинулись под кожей. Помещение было густо заставлено всякой всячиной, однако не выглядело обжитым, напротив, больше походило на место, которое использовалось для хранения нужных, но не бывавших в пользовании вещей. Катакури прошёлся дальше, с подозрительным интересом вглядываясь во всё вокруг. Лакированные резные шкафы, инкрустированные сундуки соседствовали с дырявыми бочками и какими-то досками, на полу скрученные валялись канаты, стопками были сложены пушистые шкуры. Всё, что не находило место внутри – лежало где попало, как и цветастый ковер свёрнутый и протиснутый меж другими вещами. Внимание привлёк письменный стол, заваленый пожухлыми бумагами, Катакури подошёл к нему. С бумаги на него посмотрело его же лицо. Часть листовки с наградой за поимку была оборвана, оставляя лишь пару нулей в конце и значёк «бейли». Катакури взял розыскной лист в руки. Фотография была много раз обведена красными чернилами. Под взятой листовкой находилось ещё несколько, поэтому Катакури, схмурив брови и потемнев в лице, отложил свою листовку и взял следующую. РАЗЫСКИВАЕТСЯ живым или МЕРТВЫМ Роберт Лигански 130.000.000 Бейли Кусочек следующей листовки выглядывает из-под другой, на ней снова подчеркнуто «мёртвым» Мадонна Мад живым или МЕРТВЫМ 135.000.000 Бейли Берёт следующую, листы мелькают перед глазами Джерри Ли 91.000.000 МЁРТВЫМ Яремия Грот МЁРТВЫМ Ширли Ува МЁРТВЫМ...